Сумка тянула руку вниз, словно в ней лежали не только банки с вареньем. Я перехватила её другой рукой, вот когда пожалеешь, что руки всего две. Вторая сумка норовила съехать с плеча, и ремень больно врезался в ключицу.
«Господи, ну зачем ты столько набрала, — мысленно отругала я себя. — Опять же дочка скажет: не надо нам». Но разве ж можно с пустыми руками? Внуки ждут, внуки! А без варенья какие же это гостинцы?
На перроне было сыро и ветрено. Октябрь в этом году стоял злой. Листья кружили под ногами, прилипали к мокрому асфальту. Электричка ещё не пришла, а я уже стояла на платформе и переминалась с ноги на ногу. Спина ныла после вчерашнего — наклонялась не туда, куда надо, а как не наклониться, если картошка в подвале начала прорастать? Выбрасывать жалко, а перебрать надо. Вот и перебирала, пока поясницу не прострелило.
— Бабуль, помочь?
Я подняла голову. Парень, лет двадцати пяти, в чёрной куртке и с наушниками на шее. Лицо обычное, смотрит внимательно.
— Ой, сынок, да если б ты помог.. А то сумки-то, вишь, тяжелые. Сама виновата, набрала.... — залепетала я.
Он ничего не ответил. Просто подхватил обе сумки, словно они были пустыми, и зашагал к дверям вагона. Я засеменила следом, чувствуя, как стыд заливает щёки. Ну вот, опять. Опять кому-то неудобство. Опять жалость вызвала.
В электричке было тепло-уже счастье. Парень поставил сумки на полку, сам сел чуть впереди, достал телефон. Я устроилась у окна, положила руки на колени. Руки у меня уже старые, в морщинах, с тёмными пятнами, которые дед называет «цветочками старости».
— Спасибо тебе, сынок, — сказала я в спину, но он уже воткнул наушники и не услышал.
За окном проплывали мокрые поля, серые деревни, редкие домики с шиферными крышами. Дождь моросил, и стёкла были в мелких каплях, как в слезах. Я смотрела на этот пейзаж и думала о своём. О том, как еду к дочери. О том, что дед остался дома один. О том, что сказал утром:
«Ты бы хоть позвонила, может, не надо? Чего ты попрёшься в такую погоду?» А как не попереться? Внучка Аленка день рождения через два дня, а у неё гостинца нет. Магазинное — не то. Своё нужно, чтобы с любовью.
Электричка покачивала, и меня начало клонить в сон. Сквозь дрёму вспомнилось, как раньше ездили всей семьёй. Дед за рулём своего Москвича. Останавливались на обочине, пили чай из термоса, ели пирожки.
А теперь Москвич стоит во дворе, покрытый ржавчиной, как живое напоминание о том, что время ушло. Дед обещал отремонтировать, да здоровье не то. Нынче совсем слёг, кашляет по ночам так, что стены дрожат.
— Остановка Верхние Озерки, — объявил голос из динамика.
Я встрепенулась. Моя. Парень уже стоял у дверей, снял сумки с полки, молча вынес на перрон. Я опять засеменила за ним, опять залепетала благодарности. Он махнул рукой и ушёл обратно в вагон. Двери закрылись, электричка уехала, а я осталась на пустом перроне с двумя сумками и со странным чувством: странная смесь благодарности и стыда.
До дочери идти минут десять. Посёлок утопал в лужах, фонари горели тускло, половина — перегоревшие. Я шла медленно, перекладывая сумки через каждые двадцать метров. Останавливалась, чтобы отдохнуть, стояла, смотрела на тёмное небо и думала:
«Ну зачем? Зачем ты это делаешь?» А потом отвечала: «А как иначе? Внукам же».
Дверь открыла дочь. Ленка была в растянутом свитере и с хвостиком на макушке, который торчал в разные стороны.
— Мам, ты? Я же просила не тащиться. Мы б сами приехали. — сказала она без удивления.
— Сами вы, сами это еще когда приедете! Да на два-три часа, а тут гостинцы для Аленки, у нее же день рождения...
— Мам, у Аленки аллергия на твоё варенье. Я сто раз говорила. Нельзя ей клубнику! И малину нельзя! И смородину красную!
Я замерла. Точно. Говорила. И в прошлый раз говорила, и позапрошлый. А я забыла. Или не забыла, а просто... не хотела верить.
— Ну вы скушаете!
Кухня у Ленки была светлая, с новыми шкафчиками, с индукционной плитой, на которой я так и не научилась готовить. На столе стояли чашки с недопитым чаем, лежали крошки, валялась школьная тетрадка Витьки, младшенького.
Я поставила сумки на табуретку, начала выкладывать. Банки с вареньем и мёдом, баночка солёных рыжиков, огурчиков, помидорок, сок яблочный для младшенького.
— Мам, ты с ума сошла, все это тащить - зачем? — сказала Ленка из-за спины. — Мы это всё не съедим, я прошлогоднее твоё варенье выбросила, оно забродило.
— Так в холодильник ставьте, или в погреб снесите, — ответила я, не оборачиваясь.
— Нет у нас погреба, мам. И в холодильнике места нет.
В комнату заглянул зять. Сергей был в спортивных штанах, лысый, с брюшком, которое он всё никак не мог убрать. Посмотрел на сумки, на меня, вздохнул тяжело, как паровоз.
— Приветствую, Тамара Ивановна, как же вы это все дотащили? А самое главное - зачем?! Хотели бы отдать, дождались, когда мы приехали бы на машине.
— Так не дождалась! Когда бы вы приехали?
— Как-нибудь, — отмахнулся Сергей и ушёл в комнату, к телевизору.
Как-нибудь. Это «как-нибудь» длилось уже третий год. Сначала они приезжали часто, потом раз в месяц, потом раз в два, потом - на праздники. И всегда без машины, а тащить на руках ничего не хотели.
А я собирала сумки и тащилась на электричке, потому что иначе нельзя. Потому что внуки. Потому что дети. Потому что вся жизнь для них.
— А где Аленка? — спросила я, выкладывая последнюю банку.
— У подруги ночует… Мам, послушай. Нам надо поговорить.
По её голосу я поняла, что разговор будет тяжёлый. Такие разговоры всегда начинаются одинаково: с этих самых слов и многозначительного вздоха.
— Давай поговорим, — сказала я и тоже села.
— Папа звонил сегодня, сказал, что у него давление, что он еле встаёт. Что ты уехала, а он один. Мам, ну как так? Ты же знаешь, что он больной. Зачем ты оставила его одного? — начала Ленка, глядя в сторону.
— Так ты ж сама звонила, говорила, что Аленка обижается, что бабушка не приезжает. — возмутилась я.
— Да говорила, но это не означало, что надо все бросать и ехать в тот же день или на следующий! Мам, ну что за детский сад? И вот это все - зачем? Ты зачем все это тащила на себе? Я не просила!
— Не просила, — кивнула я. — Но вы же родные, вам хочется все самое полезное, все самое лучшее…
— И что? Сейчас все купить можно! Дети сыты, одеты, обуты. А ты тащишь потому что тебе кажется, что без твоих солений мы пропадём. Мы не пропадем, мам!
Я молчала. Потому что она была права. Отчасти. Как ей объяснить, что пока я везу эти банки — я живу. А если перестану, то что?
— Ладно, внучку поздравлю и уеду. — сказала я тихо.
— Лучше завтра, я за отца переживаю! Как он там?! Вдруг осложнения, а у нас…— И Ленка вдруг заплакала.
Просто слёзы потекли по её щекам, и она не вытирала их.
— Мам, я не знаю, что делать. У нас на работе сокращение, Сергей вчера сказал, что его могут уволить, у детей репетиторы, кредит за машину, а тут ещё вы с папой. Вечно вы больные, вечно вам что-то надо. Мы устали, мама, понимаешь? Мы жутко устали.
Она закрыла лицо руками, плечи её тряслись. Я смотрела на дочь и не узнавала её. Где та девчонка, которая в пятнадцать лет влюбилась в Серёжку и бегала на свидания, забыв про всё на свете? Где та молодая мать, которая кормила Аленку грудью и пела ей колыбельные? Где? Я осторожно дотронулась до её руки.
— Лен, доченька, ну что ты? Всё наладится.
— Да как наладится? У вас денег нет, мы вам помогаем, а у нас своих проблем выше крыши, эти твои визиты неожиданные, отцовские жалобы… Как будто это я виновата, что ты его бросила и ко мне поехала, господи, когда это закончится? — она подняла на меня красные глаза.
Я вышла в коридор, надела пальто, сунула ноги в ботинки. Ленка не остановила. Она сидела на кухне и плакала, а я стояла у двери и смотрела на себя в зеркало. Старая, седая, с мешками под глазами. В пальто, которому больше десяти лет. В стоптанных ботинках. Бесполезная старуха, которая притащила варенье, на которое у внучки аллергия.
— Н-да, — сказала я громко и сняла пальто.
Куда я пойду? Ночью, в незнакомом посёлке. Всю ночь на вокзале сидеть? Нет уж. Переночую, а утром уеду. Я вернулась на кухню. Ленка уже успокоилась.
— Прости, мам, не знаю, что на меня нашло, просто все как-то навалилось! Ты не обижайся.— сказала она глухо.
— Не обижаюсь, тебе тяжело, я понимаю. — ответила я.
А сама подумала: «А она понимает ли?» Когда говорит, что мы для них, она понимает, как это режет слух? Что в этот момент хочется исчезнуть, раствориться, чтобы никому не мешать? И от бессилия хочется плакать и кричать.
Ночью я не спала. Лежала на диване в гостиной, смотрела в потолок и слушала, как за стенкой храпит Сергей, как возится во сне Витька, как ходит по кухне Ленка. Ей тоже не спалось.
Утром я встала рано, сварила кашу, пожарила яичницу с лучком, сделала бутерброды. Поставила на стол. Ленка вышла заспанная, посмотрела на завтрак и улыбнулась. Впервые за все мое пребывание.
— Спасибо, мам.
— Ешь, я Аленку не дождусь, на электричку надо.
— Да постой ты. Может, Сергей подбросит? У него сегодня выходной.
— Не надо, я сама.
Я забрала теперь уже пустые сумки и пошла к двери. Ленка догнала меня в коридоре, обняла, прижалась, как в детстве.
— Прости меня, дуру, я не со зла. Просто устала.— шепнула она.
— Знаю, дочка. Всё знаю.
На перроне опять было сыро. Электричка пришла по расписанию, я залезла в вагон, села у окна. Поехали. За окном опять поля, опять серое небо, опять капли на стёклах. И вдруг меня накрыло. Так накрыло, что дышать стало нечем. Я вспомнила её слова: «вечно вам что-то надо».
Всю жизнь мы им помогали и я не разу ее не упрекнула. Она звонила, просила, я делала. Им казалось, что это так и надо. И вот помогать стало нечем и нам что-то иногда надо! И сразу: мы им жизнь усложняем!
Им приходится с нами разговаривать, нас выслушивать, не дай бог, покупать что-то, переживать за нас. Им в тягость само наше существование потому что старые и больные, и помочь им не можем!
Слёзы потекли по моим щекам, и я не вытирала их. Пусть. Никто не видит. В вагоне почти никого не было.
«Бесполезные старики, — подумала я. — Вот мы кто. Бесполезные. Не можем, не соответствуем, не понимаем! Только и умеем, что усложнять их и без того сложную жизнь…да жаловаться на здоровье».
Я вспомнила, как вчера Ленка плакала на кухне. Как говорила про усталость. И вдруг поняла одну вещь. Страшную и обидную.
Мы всю жизнь растили детей, чтобы они стали самостоятельными. А когда они стали такими — мы оказались им не нужны. И не потому что они плохие. А потому что такие не нуждаются в тех, кто когда-то учил их ходить. Они идут дальше. А мы остаёмся на перроне с нашими сумками, набитыми тем, что им не нужно.
Я утёрла слёзы. Электричка замедляла ход, подъезжала к моей станции. Дождь кончился, небо прояснилось, даже солнце выглянуло из-за туч.
«Все! Хватит!, — сказала я себе, шагая к дому. — Никакого больше варенья. Никаких сумок. Буду жить для себя. Внуки приедут — хорошо. Не приедут — тоже хорошо. Надоело быть бесполезной и чувствовать себя виноватой за то, что живу».
Дома меня встретил дед. Сидел на кухне, пил чай с сушками, смотрел телевизор.
— Ну как? Внучку повидала? — спросил он.
— Нет, у внучки свои планы… А у меня нет времени ждать. Дочь повидала и младшенького, зятя видела. Все хорошо.
— Быстро вернулась.
— А чего там делать? Здесь дел полно.
Я села рядом с мужем, налила себе чаю. Посмотрела на его седую голову, на морщинистые руки, на старенькую майку. И подумала:
«Бесполезные старики? Может быть. Но мы хотя бы есть друг у друга. А у них, у молодых и сильных, есть только кредиты, работа и чувство вины перед родителями».
Я отхлебнула чай, вздохнула и сказала вслух то, что пришло в голову:
— Знаешь, дед, а ведь счастье не в том, чтобы быть нужным. Счастье — в том, чтобы не бояться быть ненужным.
Он посмотрел на меня и отвернулся к телевизору, а я улыбнулась. Потому что поняла это только что. После прогулки с тяжеленными сумками, в которых не было ничего полезного, в дом, где меня никто не ждал. И от открытия этого стало очень легко.