На стоянке у вокзала горели два фонаря, и один из них моргал, как будто подмигивал сам себе. Борис вышел из своей старой «Волги», хлопнул дверью и оглядел пустую стоянку. Ночь была та самая, глухая, когда пассажиров нет после последней электрички, а до первой – ещё часа три. Самое пустое время суток. Самое честное. Борис эту пустоту любил. В ней никто не врал – ни люди, ни улицы, ни собственные мысли.
Он сунул руки в карманы жилета-безрукавки. Безрукавка была ватная, серая, с вытертым воротником и двумя нагрудными карманами, в которых всегда лежали одни и те же вещи: мелочь, обёртка от «Барбариса» и старый автобусный талон. Талон был жёлтый, уже протёртый на сгибах. Жена когда-то сунула его ему в карман, чтоб не забыл взять с собой в дорогу. Дороги той уже не было, а талон был. Борис иногда думал, что талон этот – вроде якоря. Пока он лежит в кармане – Борис остаётся собой. Вытащит, выбросит – и станет кем-то другим, лёгким, неприкаянным, чужим самому себе.
Он вдохнул ночной воздух. Пахло мокрым асфальтом и далёкой, невидимой отсюда пекарней – где-то через три квартала всю ночь пекли хлеб, и запах этот доходил до вокзала только в самые тихие часы. Борис знал эти часы наизусть. Столько лет одного и того же маршрута научат любого.
К дальнему краю стоянки подкатила серебристая иномарка. Аккуратная, чистая, с шашечками на крыше. Из неё вышел водитель – высокий, лет тридцати пяти, в чёрной куртке. Борис прищурился. Что-то в плечах. Что-то в том, как водитель отвёл руку в сторону – не к себе, а от себя, будто оберегая кого-то невидимого рядом. Так делала только одна рука в его жизни. Его собственная. В молодости. Когда маленький Ярик сидел у него на коленях, а он хотел закрыть открытую форточку на кухне, чтоб его не продуло.
– Слушай, – сказал Борис вслух, сам себе. – Не может быть.
Внутри стукнуло глухо, раз, будто кто-то хлопнул по пустой бочке. Борис даже приостановился.
Он подошёл ближе. Водитель поднял голову, и Борис увидел глаза – свои собственные глаза, только моложе лет на двадцать пять.
– Батя, – тихо сказал Ярослав. – Ты, что ли?
Они стояли друг напротив друга, и ни один не протягивал руку. Борис смотрел на сына и вспоминал, как тот в четыре года спал у него на плече в электричке.
– Я думал, ты в другом городе, – сказал Борис.
– Был. Вернулся полгода назад.
– Полгода.
– Полгода.
Борис кивнул, будто так и надо. Под рёбрами скакнуло, но лицо он держал ровно. Таксист с долгим стажем это умеет. Он видел в своей «Волге» всё – рожениц, пьяных, счастливых, потерянных, – и научился не показывать ни одного своего чувства, пока за ним не закроется дверь.
– Ну что, – сказал он. – Пассажиров пока нет. Будем греться в моей или в твоей?
Ярослав пожал плечами.
– В моей теплее.
– В твоей и пахнет, небось, не бензином, а освежителем. Цивилизация.
– А у тебя чем пахнет?
– Жизнью, сынок. Жизнью.
Борис забрался на переднее сиденье и цокнул языком: кожа, подогрев, экран во всю торпеду.
– На этом и правда таксуют?
– На этом и правда.
– Ну ты даёшь.
Ярослав завёл мотор, чтобы запустить печку. Двигатель откликнулся мягко, как кошка. Борис хмыкнул, глядя на приборы. Приборов было столько, что он без инструкции не отличил бы счётчик топлива от бортового компьютера.
– А моя заводится с третьего раза. Я её уговариваю. Говорю: «Старушка, ну ещё разок». И она – кхе-кхе – и поехали.
– Батя, ей же лет как мне.
– Ей скоро тридцать.
– Ну вот.
– И она меня кормит пятнадцать лет. А ты – сколько в такси?
– Четвёртый год.
– Салага.
Ярослав улыбнулся краешком рта. Он и раньше так улыбался: как будто немножко стыдно, что стало смешно. Борис помнил эту улыбку с детсадовского утренника, где Ярик был зайцем и забыл слова. Ему подсказали, он досказал – и улыбнулся так же, одним краешком. Тридцать лет прошло, а улыбка не менялась.
Печка потихоньку разгонялась. В салоне стало пахнуть чем-то хвойным – освежитель, ёлочка на зеркале, – и чем-то ещё, неуловимым.
Минут десять они сидели молча. Ни один не знал, с чего начать. Молчание в машине бывает либо тяжёлое, либо уютное, а это было какое-то третье. Будто оба ждали, кто первый сделает шаг, и оба боялись сделать его не туда. Борис прокашлялся – не потому, что горло першило, а чтоб звук в салоне появился. Ярослав на кашель не отозвался.
– Ну, расскажи байку, – сказал Ярослав. – У вас, стариков, они небось лучше.
– У нас не байки, у нас эпос, – сказал Борис важно. – Садись, слушай. Был у меня пассажир лет пять назад. Садится – мужик как мужик. Говорит: «Шеф, на окраину». Я – поехали. Едем. Он молчит. Я молчу. Доехали. Он выходит, достаёт кошелёк. И говорит: «А заплатит вон тот». И показывает на бетонный столб.
– Как это?
– А вот так. Указывает пальцем на столб и говорит: «Он мне должен». Я ему: «Мужчина, это столб». А он мне: «Вот именно. Я с ним три года судился. Пусть платит». И пошёл.
– А деньги?
– Сам заплатил, конечно. Со столба что возьмёшь. Но я ему напоследок крикнул: «Передавайте столбу привет!» Он обернулся и так серьёзно сказал: «Передам».
Ярослав засмеялся. Смех у него был короткий. Борис поймал этот смех и спрятал куда-то внутрь, как монету в карман. Пригодится. Через сколько лет пригодится – неизвестно, но пригодится.
– У меня тоже был, – сказал он. – Месяц назад. Садится женщина, лет шестидесяти. С собой – пакет, а в пакете – кот. Живой. Говорит: «Мы в ветеринарку». Я говорю: «Хорошо». Едем. И тут кот из пакета высунул голову и смотрит на меня. Смотрит и смотрит. Я ему: «Ну чего?» А женщина говорит: «Он вас одобряет. Он обычно не одобряет».
– И что?
– И всё. Доехали. Она заплатила. Говорит: «Редко кого Василий Петрович одобряет. Вы, видать, хороший человек». И ушла.
– Василий Петрович?
– Василий Петрович.
– Так-то, сынок. Коты плохого не посоветуют.
– Батя, кот же одобрил не тебя.
– А какая разница. Гены.
Ярослав снова улыбнулся, и Борис понял, что соскучился. За все эти годы он ни разу не позволил себе про это подумать. А сейчас сидел и думал. В голове шумело – как у человека, который долго стоял на морозе и вдруг зашёл в тёплое помещение.
– У меня была раз свадьба, – продолжил он, чтоб не замолкать. – Везу жениха к невесте. Он во фраке, весь при параде, букет – во какой. Подъезжаем. Он вылезает, цветы берёт, идёт к подъезду. Я сижу, жду: вдруг надо будет кого-то ещё отвезти. Через пять минут выбегает обратно. Белый, как мел. Прыгает в машину. «Гони, – говорит, – куда хочешь, только подальше». Я говорю: «А невеста?» Он говорит: «У неё там другой жених. Я подъезд перепутал».
– Да ладно.
– Ей-богу. Перепутал дом. Нужный – через два дома.
– И что?
– И ничего. Довёз я его до его невесты. Он к ней заходит, она ему: «Ну наконец-то». И ничего не знает. А он стоит – белый, букет мятый. Говорит: «Милая, я опоздал, простишь?» Она ему: «Прощу». Поженились. Живут, говорят, хорошо.
Ярослав смотрел на отца сбоку.
– Врёшь же.
– Немножко. Но доля правды есть.
– Какая доля?
– Доля маленькая.
Борис подмигнул и опять закашлялся. На этот раз – по-настоящему. Ярослав протянул ему бутылку воды из подстаканника. Борис взял, глотнул. Бутылка была холодная. Вода – без вкуса, как вся бутылочная вода. Но это была вода, которую ему протянул сын. И вкус у неё был особенный какой-то.
Мимо проехала патрульная. Притормозила, оглядела их, покатила дальше.
– А ты как, – спросил Борис осторожно. – Женат, не женат?
– Был.
– Развёлся?
– Развёлся.
– Давно?
– Три года.
– Дети?
– Нет. Не успели.
Борис кивнул.
– Бывает.
– Бывает, – сказал Ярослав.
Он смотрел на руль. Борис смотрел в окно. За окном моргал тот же фонарь. Моргал он с одинаковым ритмом – два раза подряд, потом пауза, потом снова два раза. Борис этот ритм давно выучил, как собственный пульс.
– А ты как мать бросил, – вдруг сказал Ярослав, не поворачивая головы и замолчал.
Борис молчал секунд пять. Потом достал из кармана безрукавки обёртку от «Барбариса», повертел в пальцах, положил обратно. Мягкая, потёртая. Он каждый раз, когда её трогал, вспоминал, как сын в пять лет выпросил у него ту конфету. И как они её поделили пополам. Половинка отцу, половинка сыну. И обёртка у отца в кармане осталась – потому что сын не хотел липкое в ладошку брать.
– Я не бросал, сынок.
– Ты ушёл.
– Ушёл. Но не бросил. Это разные вещи.
– Для кого разные?
– Для меня. И для неё, как потом оказалось.
Ярослав повернул голову.
– То есть?
– Слушай, – сказал Борис. – Ты мне пятнадцать лет не звонил. Я тебе тоже. Думаешь, я рад этому? Не рад. Но я думал: сам разберётся. Захочет – придёт, позвонит. Не придёт – значит, так надо.
– Я тоже так думал.
– Ну вот.
– Только это должен был прийти.
Борис посмотрел на сына. Вспомнил это его разворот со школьной линейки, с последнего звонка. Тогда Ярик стоял с красной лентой через плечо, и Борис опоздал. Приехал – а линейка уже закончилась. Он потом оправдывался, что была смена, что не отпустили, что сменщик подвёл. Всё было правдой. Но правды было мало.
– Должен – сказал Борис. – Я не спорю. Я пробовал два раза.
– Когда?
– Через год после того, как ушёл. Приходил к дому. Ты меня видел из окна и не открыл.
– Я не видел.
– Видел. Ты стоял у окна на кухне. Я тебе махал.
Ярослав нахмурился.
– Мне было двадцать. Я бы запомнил.
– А ты вспомни. Зима, стою внизу под окнами и махаю. Ты постоял-постоял, и шторку задёрнул.
Ярослав молчал. Борис смотрел, как у сына работает желвак – маленький, злой, незаметный чужому.
– Не помню, – выговорил он. – Честно, не помню.
– Бывает. Память – штука странная. Она нам выбирает, что оставить, а что спрятать. Мы её не спрашиваем.
– А второй раз?
– Второй раз я пришёл, когда ты уже уехал. Мать сказала: «Ярослав в другом городе. Не лезь». Я и не полез.
– Она так сказала?
– Она так сказала.
Ярослав помолчал.
– Она мне говорила, что ты не приходил ни разу.
– Ну вот, – сказал Борис. – А я приходил.
– Зачем ей было так говорить?
– Сынок, – сказал Борис и впервые за ночь повернулся к нему всем корпусом. – Я не знаю, зачем ей было так говорить. Я знаю одно: она меня любила. И я её. А потом мы друг друга перестали признавать. Это не её вина и не моя. Просто случилось.
– Так не бывает.
– Бывает. И ещё как.
Борис помолчал. Вспомнил их последний общий ужин. Суп был пересолен. Жена извинилась. Он сказал: «Ничего». Она ответила: «Ты всегда говоришь так, когда тебе всёравно». Он промолчал. И вот с этого пересоленного супа, с этого невинного «ничего» у них потихоньку и покатилось. Так бывает. Крошечный камушек в ботинке, на который не обратил внимания, через два километра натирает большую мозолью.
Над вокзалом пошёл мелкий снег. Не валил, а сеялся, как будто кто-то наверху тряс солонку. Ярослав включил дворники на один короткий проход. Щётки мазнули раз, вернулись на место. Лобовое очистилось.
– Ты знаешь, – сказал он, – я тебя ненавидел лет десять.
– Знаю.
– Откуда?
– А я тоже отца своего ненавидел. Лет десять. Потом перестал. Гены, я ж говорю.
– Что ж он тебе сделал?
– Ничего особенного. Ушёл. Как я.
Ярослав посмотрел на отца так, будто видел его впервые.
– Я не знал.
– Ты много не знал, сынок. Я тоже много не знаю про тебя. Мы это сами заварили.
– Мама говорила, дед у нас был хороший.
– Хороший. Только не с нами. С нами – как получилось.
– А ты на него похож?
Борис задумался. Вопрос был непростой. Он вспомнил отца – высокого, молчаливого, с тяжёлыми ладонями. Отец умел быть рядом, но не умел быть близким. Разница маленькая, а пропасть большая.
– В чём-то похож. В чём-то нет. Главное – я не хотел быть на него похож. А всё равно стал.
– Это как?
– А вот так. Идёшь, идёшь – и вдруг в зеркало глянешь, а там отец твой. И ничего ты с этим не сделаешь.
Ярослав долго смотрел вперёд. Снег сеялся ровно.
– Батя, – сказал он. – А чего ты молчал все эти годы?
– Я тебе говорил. Думал: сам придёшь.
– Я бы не пришёл.
– Теперь понимаю.
– И что теперь?
Борис полез в карман безрукавки. Достал тот самый жёлтый талон. Положил его на торпеду между ними.
– Видишь?
– Талон?
– Талон. От автобуса. Ему лет двадцать. Мать твоя мне сунула, когда я в рейс уезжал, на халтуру. Говорит: «Возьми на счастье. Вдруг пригодится». Я привёз его обратно. Так он у меня с тех пор и лежит в кармане. Я куртки менял, а его перекладывал.
– И что?
– А то, что я его не выбросил. Хотя уже десять раз мог. Это, сынок, не талон. Это напоминание.
– О чём?
– О том, что я, может, и дурак.
Ярослав взял талон. Повертел в пальцах. Положил обратно. Борис видел, как аккуратно сын его кладёт – ровно посередине торпеды. Будто на музейный стенд.
– Ты его не выбросишь никогда?
– Нет.
Ярослав снова взял талон. Сжал в ладони. Посмотрел в окно. Борис смотрел на сыновью ладонь и видел в ней свою. Те же длинные пальцы, те же широкие костяшки.
– Батя, – сказал он. – Прости, что я шторку задёрнул. Если задёрнул.
– Прощаю. Если задёрнул.
И они снова замолчали. Но это уже было другое молчание. Не третье, не тяжёлое, не уютное. Оно было простое. Так молчат два человека, которые одно большое уже сказали и теперь дают словам осесть.
Светало нехотя – просто небо из чёрного стало серым. По вокзалу заскрипели первые двери. Потянулись пассажиры – с чемоданами, с пакетами, с заспанными лицами. Борис посмотрел на них как на старых знакомых. Он их и правда знал – не по именам, а по походкам. Вон тот, в сером пальто, – каждый вторник. Вон та, с красной сумкой, – два раза в неделю, возвращается откуда-то из пригорода. Вон мужчина с фанерным футляром – музыкант, играет на вокзальной площади, как выйдет солнце. Этот вокзал для Бориса был как собственная квартира.
– Пошла работа, – сказал он.
– Пошла.
– Ты на каком приложении сидишь?
– На обычном. А ты?
– А я по старинке. От вокзала. Люди голосуют – я останавливаюсь.
– И хватает?
– Хватает. На хлеб. На бензин. На куртку вот эту.
Борис похлопал себя по безрукавке.
К стоянке подошёл мужчина с большим чемоданом. Оглядел две машины, выбрал серебристую. Ярослав кивнул ему, открыл багажник.
– Мой, – сказал Ярослав.
– Твой.
– Батя, ты следующей ночью здесь будешь?
Борис пожал плечами.
– Я каждую ночь здесь. Пятнадцать лет.
– Я тоже буду.
– Договорились.
Ярослав уже закрывал багажник, когда вдруг обернулся.
– Слушай, – сказал он. – А ту байку про жениха – ты всё-таки выдумал?
– Ты как думаешь?
– Я думаю – выдумал.
– Ну значит, выдумал.
– А про столб?
– Про столб – правда.
– Точно?
– Слово таксиста.
Ярослав хмыкнул. Борис похлопал его машину по крыше – как лошадь – и пошёл к своей «Волге». Снег уже перестал. Первый свет лёг на асфальт, и стоянка перестала быть ночной – стала утренней, обычной, рабочей. Запах пекарни стал слабее – ветер развернулся и понёс его в другую сторону.
Борис сел за руль. Мотор его старушки завёлся с первого поворота ключа. Он сам удивился. Посмотрел на панель ласково. Приборы на панели у «Волги» были круглые, честные. Стрелка бензина качнулась и замерла чуть ниже половины. Нормально. До обеда хватит.
– Что это ты сегодня такая покладистая?
Машина промолчала. Борис улыбнулся, сунул руку в карман безрукавки. Талон был на месте. Обёртка от «Барбариса» – тоже. А вот мелочь куда-то провалилась.
– Ну ладно, – сказал он сам себе. – Мелочь – дело наживное.
Он выехал со стоянки и поехал в сторону города. В зеркале заднего вида моргнул знакомый фонарь – тот самый, что всю ночь подмигивал сам себе. Теперь он подмигивал и Борису тоже. Борис подмигнул ему в ответ. Чувствовал себя глупо – и почти счастливо. Глупо и счастливо одновременно у него совпадало в последний раз лет двадцать назад.
Наступил новый день. Две машины разъехались в разные стороны, но каждая помнила, что вечером вернётся обратно. У вокзала всегда кто-то стоит. Иногда это просто два таксиста. А иногда – отец и сын, которые пятнадцать лет не виделись и вдруг оказались на одной стоянке, под одним моргающим фонарём, в одну глухую ночь, когда пассажиров нет, а говорить уже можно.
Борис ехал и думал: надо бы завтра прийти пораньше. И, может быть, принести термос. Чай заваривать он любил крепкий, с тремя ложками сахара, потому что ночью сладкое греет лучше всякого согревающего. А согревающего он за рулём не трогал никогда. Сахар – всегда.
Он ехал по пустому проспекту и прикидывал, что скажет сыну вечером. «Принёс термос». И всё. Больше ничего говорить не надо. Остальное – термос сам скажет.
А в кармане лежал талон. Старый, жёлтый, протёртый. Совсем немного весил – но держал крепко. Борис ехал, а эта невесомая бумажка работала в кармане, как настоящий якорь. Впервые за долгое время Борис был уверен, что его куда-то тянет – не просто по инерции, не просто по маршруту от вокзала до следующего квартала, а именно куда-то. Может, в сторону дома. Может, в сторону вечера. А может, и в сторону какой-то другой жизни – поменьше, потише, но своей.
Он включил радио. Тихо заиграла песня. Борис слов не разобрал, да и не надо было. Мотив подходил – и хватало.
На следующем перекрёстке ему махнул рукой первый утренний пассажир. Мужчина в пальто, с портфелем, с усталым лицом человека, у которого рабочий день начинается в шесть. Борис притормозил. Пассажир сел. «Куда?» – «На мясокомбинат, шеф, если можно». – «Можно». И поехал. И пока ехал, думал, что вот – жизнь продолжается. Всё как было. Только теперь талон в кармане не просто бумажка. И в голове – сын. Сын, которому вечером надо принести термос.
Термос с крепким сладким чаем. Один на двоих.