Утро не задалось с самого начала. Илья лежал на диване с видом человека, которого только что переехал трамвай. Опухший, с закрытыми глазами, он тихо стонал что-то про живот. Я стояла в дверях спальни и смотрела на него без малейшего сочувствия.
– Ну и вид у тебя, – сказала я.
– Не кричи, – простонал он, не открывая глаз.
– Я не кричу. Я говорю нормально.
– Всё равно громко.
Вот нафига пить, если ты не пьёшь и не умеешь? Вся неделя у него: то сам бегал к друзьям, то друзья приходили к нам. Воспоминания, рюмочки, воспоминания.
Мы прилетели три дня назад, остановились у свекрови, и всё это время я была как пятое колесо. А сегодня нам ехать к моим родственникам, которых я не видела семь лет. Именно сегодня у него болит живот.
Пришлось ехать вдвоём со свекровью.
***
Собирались долго. Уже почти вышли, когда она вдруг охнула, развернулась и унеслась обратно в комнату. Я стояла в прихожей и смотрела на вешалку.
Та почти лопалась от платков с кистями и бус – разноцветных, пластиковых, тяжёлых. Рядом висели сумки, штук пятнадцать, все из кожзама. От тяжести всего этого добра вешалка слегка кренилась вправо.
Я вспомнила, как однажды, несколько лет назад, стоя перед этим же зеркалом, осмелилась дать совет.
– Мам, ну купи одну сумку, но кожаную. Зачем пятнадцать дермантиновых? И бусы – зачем столько дешёвых? Купили бы одни, из натурального камня.
Свекровь глянула на меня без обиды. Серьёзно так, без улыбки.
– Алён, не будь ханжой. Мне нужна эта тонна пластмассы. Меня это радует, понимаешь? Люблю я эти безделушки, а они меня. Бриллианты мне не нужны. А кожа – это вообще анахронизм. – Она прищурилась и кивнула на мою сумку. – Кстати, ваш сосед-американец Майкл Корс – я где-то читала – говорит, что аксессуары это как восклицательный знак в образе. Что-то вроде того.
Я тогда просто застыла на месте. Откуда эта простая женщина, всю жизнь проработавшая бухгалтером в провинциальном городке, знает, кто такой Майкл Корс?
– Это моё место силы, – добавила она, обведя руками гроздья бус. – Заходи, когда плохо.
Я, разумеется, не зашла ни разу. Вернулась с шелестом китайской упаковки. Лицо у неё было торжественное.
– Вот, Алёнушка. Мой подарок тебе. – Она прижала руки к груди, умоляюще сложив ладони. – Ну пожалуйста, ну я обижусь.
Я взяла пакет. Развернула.
На разлинованном грязно-зелёном фоне, который, видимо, должен был изображать листву, красовались гроздья помидоров. Красных. Очень натуралистичных. Это был шарф.
– Ух! – восхитилась она своим же подарком. – Вот прямо пальчики оближешь. Аж кажется, запах слышу. Прямо с куста, прямо свежие!
Я еле сдерживалась. Носить помидоры на шее казалось мне примерно так же заманчиво, как раскладывать их на груди. Но она уже вовсю именно это и делала – укладывала гроздья мне на плечи, щурилась, оценивала.
– Ох, красота. Как освежает, а? Скажи, Анют!
Шестилетняя Анютка подскочила и тоже зацокала. Восхищённо. Совершенно искренне. Я посмотрела на дочь – и что-то кольнуло. Генетика. Виделись вживую считанные разы, а уже цокает так же, и безвкусицу встречает с распростёртыми объятиями.
Анютка была как две капли воды похожа на свекровь – те же округлые щёки, тот же прищур, то же умение всерьёз и подолгу радоваться всякой мелочи.
Ничего нашего нет, подумала я с грустью. Ничего.
Мы с Ильёй уехали в Канаду семь лет назад. Я думала, что это освобождение. Другой воздух, другие магазины, другие разговоры. Я быстро научилась держать спину прямо.
Научилась покупать одну сумку, но хорошую. Научилась очень многому. А вот Анютка, которая выросла там, за океаном, среди чистых линий и правильных вещей – вернулась сюда и за три дня уже цокает в унисон с бабушкой.
Я уже открывала дверь, когда краем глаза увидела Анютку и замерла.
– Это что за маскарад? Где твоя шапка?
– Бабушка подарила. Мне подходит.
Дочь вцепилась в жутко яркую голубую шапку с такой же яркой брошью на лбу. Шапка была вязаной, немного потёртой, явно не новой.
– Алёнушка, это Настюшкина шапка, – тут же подскочила свекровь. – Почти тридцать лет ей уже, практически винтаж! Пусть поносит. Красивая, яркая, ребёнку нравится. Во как брюлики-то горят на лбу!
Бабушка с внучкой переглянулись и подмигнули друг дружке. Обе заулыбались. Я набрала воздуха в грудь. Терпение, только терпение. Просто молчи.
Вот такими красивыми мы и вышли из подъезда. Свекровь впереди в своей сирени, Анютка рядом в голубой шапке, я сзади – в шлейфе чужих духов и с помидорами на шее.
***
В электричке Анютка сразу прилипла к окну. Она деловито сняла куртку, пристроила её на соседнее сиденье. Я молча села рядом. Вагон был почти пустой – только напротив нас устроился пожилой мужчина. Сухой, опрятный, с маленькой книжечкой в руках. Я обратила внимание на его ботинки: светло-коричневые, кожаные, явно дорогие.
Он поднял глаза, увидел нас и разулыбался. Взгляд его остановился на свекрови.
– Обожаю сирень, – вдруг произнёс он. Совершенно искренне, приложив руку к груди. И тут же смутился: – Мадам, простите за бестактность. Просто сражён вашей красотой. Сижу как парализованный. Даже забыл, что за книга в руках.
Та кокетливо улыбнулась и очень нежно погладила рукой свой платок.
– Любите сирень?
– Обожаю! – оживился дедок. – Вот уж где я только не был. И камелии в Китае видел, и поля тюльпанов в Голландии, и белоснежные эдельвейсы на Байкале. Но сирень, сирень всегда была мне милее всех.
– Вы любите путешествовать? Как интересно! – свекровь повернулась к нему в полуобороте. Голос у неё стал мягким, заинтересованным.
Я еле сдержала усмешку. Свекровь за всю жизнь дальше соседнего города не выезжала. Дом, работа, огород, секонд-хенд. Но «как интересно» – это она умеет. Искренне, надо сказать, умеет. И дедок это чувствует – вон как расцвёл, подался вперёд, книжку отложил окончательно.
– Да не то чтобы любил, – махнул рукой дедок. – Работа такая была. Всё по командировкам, всё куда-то отправляли.
– А мы там живём! – неожиданно встряла Анютка и глазами показала куда-то вдаль.
– Где – там?
– В Канаде.
Дедок мигом погрустнел.
– Дети мои в Канаде, – быстро добавила она. – А я здесь одна.
Что-то в лице у него изменилось. Расправил плечи, представился – Виктор Семёнович. Наклонился к Анютке:
– А как зовут мадмуазель?
Анютка взглянула на меня. Помнит правило. Молодец.
– Нельзя разговаривать с незнакомыми, – строго сказала я.
– Абсолютно всё правильно, – кивнул он серьёзно. – Ваша мама права. Всякие люди бывают, даже пожилые и на вид приличные.
Он назидательно наклонился в сторону Анютки – и вдруг замер. Смотрел уже не на Анютку, а только на брошь. Так пристально, что мне стало не по себе.
Я почувствовала это раньше, чем успела понять. Что-то изменилось в его лице. Глаза сузились. Он начал медленно, очень медленно тянуться к девочке.
Внутри всё сжалось.
Не думая, я резко выставила руки вперёд и оттолкнула его:
– Не трогайте ребёнка! Что вам надо?
– Позвольте, – каким-то странным голосом произнёс он. И снова потянулся к Анютке.
– Мама, что вы сидите?! – крикнула я свекрови.
В следующую секунду дедок ловко вывернулся, вскочил в проход – и выкрикнул в тамбур:
– Она останется здесь!
Два прыжка. Лязг металла. Скрежет. Электричка дёрнулась и встала.
Анютка вцепилась в мою руку. Я прижала её к себе. Сердце колотилось. По вагону прокатилась волна испуганных голосов, кто-то встал с места, кто-то выглядывал в проход.
Этот звук – скрежет тормозов, испуганные крики по всему вагону, и его руки, которые я крепко перехватила, но они как-то вытекли, выскользнули сквозь пальцы – это я буду помнить долго.
В тамбуре дедок ощетинился и твердил одно:
– Полиция! Протокол! Никого не выпущу без полиции!
Через минуту по вагону прошёл помощник машиниста: просьба оставаться на местах до прибытия наряда.
***
Свекровь первой сказала, что поедет. «Ну а что? Раз уж так вышло. Разберёмся». Я не нашла сил спорить.
В отделении нас усадили на скамейку. Дедка увели за стену. Я прижимала к себе Анютку и ждала. Руки ещё слегка дрожали. Свекровь сидела рядом.
Из-за стены доносилось бормотание про королей, про историческое достояние, про какой-то долг перед родиной. И ещё – несколько раз, отчётливо: «Я только хотел посмотреть на брошь. Только посмотреть».
Когда к нам подошёл полицейский, первый же его вопрос выбил меня из колеи.
– Откуда у вас эта шапка?
Я была уверена, что ослышалась.
– Что?
– Шапка. Вот эта. – Он кивнул на Анютку. – Детская. Голубая. Откуда?
– Из секонд-хенда! – тут же затараторила свекровь, испугавшись за меня. – Шапочка из секонда. Вот, две недели как ношу сама. Могу оставить, если нужно. Поносить.
– Не надо. Я про детскую спрашиваю.
– Тоже оттуда же! – не сдавалась свекровь. – У нас всё из секонда.
– Разве что трусы свои, – огрызнулась я.
Полицейский хмыкнул.
– Расскажите в подробностях. Где, когда и при каких обстоятельствах вы купили вот эту шапку с брошью.
Свекровь выдохнула. Прикрыла глаза на секунду. И начала рассказывать – ровно, спокойно, будто открыла в памяти нужную страницу. Первый секонд-хенд в их городе.
Обеденный перерыв, с двенадцати до часу – дольше не отпускали. Дочке Насте нужна была шапка к зиме, срочно. Купила сразу две – голубую с брошью и малиновую без ничего. Малиновую в тот же день выпросила коллега Ира Мусина, работала у них тогда недолго, а осень была холодная.
Свекровь назвала месяц и год. Полицейский слушал, записывал. Поднял глаза.
– Хорошо. Ещё вопрос. Откуда брошь? Тоже оттуда же?
– Они вместе продавались. Комплект, – пожала плечами свекровь.
– Понятно. – Полицейский помолчал. – Значит, за три копейки.
– Ну за сколько именно – не вспомню теперь. Давно было.
Полицейский отложил ручку.
– Дело вот в чём. Гражданин за стеной утверждает, что эта брошь принадлежала историческому лицу. Назвал монархов – я записал, там на три тома. Говорит, бесценная вещь. Бриллианты, алмазы – а не стекляшки. – Он слегка улыбнулся, показывая, что сам не очень верит. – Возможно, кто-то хотел вывезти её из страны. В Канаду, например. – Прищурился. – А вы им все планы спутали.
Свекровь всплеснула руками:
– Да мы не знали ничего! Господи. Настенька носила эту шапку куда попало, кидала везде. Потом подружке отдавала, её дочка носила. Взяла обратно – только из-за голубого цвета взяла! Голубой цвет мне нравится.
– Именно так, – согласился полицейский. Достал телефон. – Надо будет проверить. Вдруг и правда алмазов полкило.
Свекровь уставилась на брошь. Перевела взгляд на полицейского. Снова на брошь – уже как-то иначе, с прищуром.
– Голубой цвет, – сказала она задумчиво. – Я её исключительно из-за голубого взяла обратно.
***
Когда всё наконец закончилось и нас отпустили, мы вышли на улицу. День был уже в разгаре, солнце припекало. Свекровь шла рядом, Анютка держала её за руку. Голубая шапка была надета обратно – дедок ничего конкретного доказать не смог, и полиция её вернула.
Дедка, как нарушителя, задержали на составление протокола. Но когда мы уже выходили, он уже стоял в коридоре. Остановился у двери и тихо, почти умоляюще обратился к свекрови:
– Мадам. Она должна остаться здесь. На родине. Это же не просто брошь. Понимаете?
Она посмотрела на него. На Анютку. На брошь, которая в солнечном свете правда горела не по-стеклянному. Потом пожала плечами:
– Мы никуда её не везём.
Дедок протянул ей бумажку с номером телефона. Свекровь взяла, сложила аккуратно и убрала в одну из своих пятнадцати сумочек.
Я шла чуть сзади и смотрела на них обеих.
На сиреневый платок, который так раздражал меня с самого утра. На нелепую голубую шапку с брошью, которая три десятилетия висела на вешалке в прихожей – рядом с горой пластиковых бус и дермантиновых сумок, в этом безумном, перегруженном, абсолютно счастливом «месте силы».
Я думала о том, что эта простая женщина купила за копейки что-то, за чем охотился человек с дорогими кожаными ботинками и знанием маршрутов из Китая до Байкала.
Что она носила это «ничто» тридцать лет, отдавала подружкам, забирала обратно – исключительно из-за голубого цвета. Что она знает Майкла Корса и никогда не была дальше соседнего города.
Что она придумала «место силы» раньше, чем это вошло в моду. И что она умеет, по-настоящему умеет, радоваться сирени, помидорам на шарфе и брюликам на лбу у внучки.
Я думала ещё вот о чём. Семь лет назад я уехала подальше от всего этого – от пластика, от безвкусицы, от цоканья над китайскими шарфами. Думала, что стала лучше. Умнее. Современнее.
А моя дочь приехала сюда на три дня – и сразу, без всяких усилий, стала такой же, как бабушка. Цокала, смеялась, надевала голубые шапки с брошями.
Может, это не безвкусица передаётся по наследству. Может, это умение радоваться.
Анютка что-то рассказывала бабушке – увлечённо, размахивая руками. Шапка сидела криво. Брошь горела на солнце. Свекровь смеялась в ответ – громко, от души, ни капли не беспокоясь о том, как это выглядит со стороны.
Я поймала себя на том, что улыбаюсь.
Если вам близки истории, где случайность вдруг меняет взгляд на близких, ниже ещё несколько рассказов: