«Она вынесла столько, что хватило бы сломать десяток женщин, но сохранила достоинство и верность памяти мужа»
— из письма А. Н. Карамзина, 1843 г.
Смерть Пушкина стала национальной трагедией, но для Натальи Николаевны — крушением всего мира. В письме брату Дмитрию через неделю после дуэли она писала: «Я как в страшном сне… Дети спрашивают об отце, а я не знаю, что ответить» (РГАЛИ, ф. 127, оп. 1, ед. хр. 38).
Наталья Николаевна овдовела в двадцать четыре года. Пушкин оставил ей свое великое имя, долги, которые взял на себя император, и четверых детей, рожденных за шесть лет брака. Старшей, Маше, не исполнилось и пяти лет, младшей, Наташе, — восемь месяцев.
Вдова спешно покинула квартиру на Мойке, где муж ушел из жизни. Она не взяла с собой ни вещей, ни распоряжений. Их последнее семейное гнездо осталось нетронутым. После ее отъезда друзья поэта позаботились о сохранении обстановки и библиотеки — всё отправили на двухлетнее хранение.
В родовом имении Полотняный Завод Наталья Николаевна собиралась переждать трудное время, оправиться от удара — и остаться там навсегда.
Но забота о детях заставила вернуться в Петербург уже через два года. Маленьким Пушкиным, считала мать, нужны лучшие учителя. В 1839 году она писала Вяземскому: «Александру скоро семь — пора учиться. Но кто здесь научит его так, как учили бы в Лицее? Я не хочу, чтобы мои сыновья выросли невеждами только потому, что их мать побоялась вернуться в город» (Переписка П. А. Вяземского с Н. Н. Пушкиной, 1839). «Она отказывала себе во всем, но детям старалась дать всё, что могла», — вспоминала позже дочь Натальи Николаевны Александра Арапова (А. П. Арапова, «Воспоминания»).
Теперь ей приходилось самой заботиться о деньгах — задачу, которую раньше решал муж. Когда опекунский совет передал ей средства от посмертного издания сочинений Пушкина (50 тысяч рублей), она не взяла ни копейки на свои нужды, считая эти деньги принадлежащими детям. Решение вызвало уважение даже у критиков. Князь Вяземский отмечал: «Она могла бы жить безбедно, но предпочла строжайшую экономию, лишь бы не тронуть детские деньги. Это не просто принцип — это жертва» (П. А. Вяземский, дневниковые записи).
Но денег по-прежнему не хватало. Вот ее письмо из Михайловского, когда осенние холода гнали в город, а средств на выезд не было: «Я нахожусь здесь в обветшалом доме, далеко от всякой помощи, с многочисленным семейством и буквально без гроша, чтобы существовать. Дошло до того, что сегодня у нас не было ни чаю, ни свечей и нам не на что было их купить…» (Архив Гончаровых, письмо 1838 г.). Император Николай I, выполняя последнюю волю поэта, погасил долги (94 000 рублей), назначил пенсию (11 000 рублей в год) и обеспечил образование детей. Но реальность оказалась жестче. В финансовых записях 1838 года находим: «На содержание дома — 500 руб., учителям — 200, лекарства — 150… Итого расходы превышают доходы на 300 руб. ежемесячно» (Архив Гончаровых).
Возвращение в свет
Лишь шесть лет спустя после гибели мужа Наталья Николаевна вновь появилась в свете. В письме сестре Александрине, 1841 год: «Я появляюсь в обществе не ради удовольствий, а потому что мои дети не должны расти в тени» (Письма Н. Н. Пушкиной к А. Н. Гончаровой). Она надеялась на поддержку влиятельных людей, понимая, что одних материнских стараний недостаточно, чтобы обеспечить детям Пушкина достойное будущее. Для выхода в свет нужны были нарядные туалеты. Помогло наследство тетушки Екатерины Загряжской, оставившей Наталье Николаевне свой внушительный гардероб фрейлины. В нарядных коробках хранились меха, тонкое кружево, шелковые чулки, невесомые туфельки из лайки, перчатки, страусовые перья. Теперь всё это можно было переделать под новейшую моду. К счастью, бальные платья за шесть лет изменились не слишком сильно — всё тот же атласный лиф «на костях», сидевший плотно, словно панцирь, и пышная юбка на чехле из жесткого канауса, украшенная воланами из тонкого шелка или кружева.
Современники вспоминали: «Её туалеты были перешиты, но так искусно, что никто не догадывался. Она носила кружева двадцатых годов, но умела подать их с таким вкусом, что казалась законодательницей мод» (Дневник А. О. Смирновой-Россет). По-прежнему скромная и сдержанная, она держалась с той милой естественностью, которая когда-то так нравилась Александру Сергеевичу.
Новый брак: почему свет не простил
Никто из петербургских поклонников не решался разрушить одиночество красавицы-вдовы. Причина, которая была совершенно ясна Наталье Николаевне, — четверо маленьких детей. Она твердо сказала себе: «Кому мои дети в тягость, тот мне не муж» (Из семейного предания, приводится в книге Л. Третьяковой «Наталья Пушкина»). Генерал Петр Петрович Ланской пришел в дом Пушкиных случайно — по просьбе брата Натальи Николаевны, передав письмо и посылку. Ланской не оставил записей о том визите, но получил приглашение бывать вновь.
Генералу уже перевалило за сорок, семьи он так и не обзавелся. Как-то Идалия Полетика, дальняя родственница и подруга Натальи Николаевны, посмеялась над ним: «С сентиментальностью вашего ума и верностью привязанностей, соперничающей с плющом, во всем мире существует только одна женщина, способная составить ваше счастье, — это Наталья Пушкина, и на ней-то вам следовало бы жениться» (И. Полетика, цит. по воспоминаниям современников). И напророчила. Дети Натальи Николаевны не пугали Ланского — он сам вырос в большой семье и обрадовался, что ему, одинокому, посылается сразу всё: жена, дети, полное семейство. Наталье Николаевне нравился этот серьезный, основательный человек, его доброе отношение к детям.
Но свет встретил ее решение без восторга. В великосветских гостиных зашептались: как можно — вдова национального гения, чье имя стало символом русской поэзии, выходит замуж во второй раз? Пусть даже прошло шесть лет. «Её винили не в том, что она вышла замуж, — писала А. О. Смирнова-Россет, — а в том, что она осмелилась быть счастливой после такого мужа». Фрейлина императрицы Мария Мердер в дневнике заметила: «Бедная Пушкина… вернее, уже не Пушкина. Ланская. Как скоро забыла! Но кто мы такие, чтобы судить? Ей всего тридцать, а за плечами — похороны мужа, четверо детей, годы нужды» (Дневник М. Мердер, 1844 г.). Особенно остро осуждали те, кто прежде обвинял Наталью Николаевну в гибели поэта. Теперь ей ставили в вину и то, что она не осталась «вечной вдовой», хранящей траур как символ верности.
Сама Наталья Николаевна сомнений не испытывала. Пушкин сам назначил срок ее вдовства в два года, намного ею превышенный, и наказал выбрать достойного отца детям. Она сделала всё, как велел муж. 16 июля 1844 года они с Ланским обвенчались тайно, без пышного приема. Из письма сестры Александры брату Дмитрию: «Таша выходит замуж за генерала Ланского. Он уже не очень молод, но и не стар… у него благородное сердце и самые прекрасные достоинства. Его обожание Таши и интерес, который он выказывает к ее детям, являются большой гарантией их общего счастья» (Письма А. Н. Гончаровой, 1844 г.). Перед алтарем Ланской сказал: «Я не обещаю сделать вас счастливой. Но клянусь — вы больше не будете одиноки». А она впервые за шесть лет улыбнулась по-настоящему. В одном из писем мужу она признавалась: «Я слишком много страдала и вполне искупила ошибки, которые могла совершить в молодости: счастье из сострадания ко мне снова вернулось вместе с тобой» (Письма Н. Н. Ланской к П. П. Ланскому, 1840-е гг.).
Их супружество продлилось без малого двадцать лет.
Жизнь с Ланским: дом-пансион
Семья Ланских-Пушкиных росла. Помимо четверых Пушкиных родились три дочери Ланских.
Софья Ланская в замужестве Шипова
Кроме того, в доме воспитывались пятеро племянников Петра Петровича, оставшихся без родителей, а по выходным по просьбе живших за границей родителей у Ланских гостили Саша Нащокин и Левушка Павлищев. Всего в доме жило четырнадцать детей, не считая их друзей. Наталья Николаевна шутливо называла свой дом «пансионом», где каждый ребенок чувствовал себя любимым. Ланской искренне любил детей, не обращая внимания на беспорядок, который они устраивали. Его старшая дочь Александра Арапова писала: «Вряд ли найдутся между отцами многие, которые всегда проявляли бы такое снисходительное терпение, которые так беспристрастно делили бы ласки и заботы между своими и жениными детьми. Лучшей наградой исполненного долга служило ему сознание тесного, неразрывного союза, сплотившего нас всех семерых в одну любящую, горячо друг другу преданную семью» (А. П. Арапова, «Воспоминания»).
Сама Ланская признавалась мужу: «Ты знаешь — это мое призвание, и чем больше я окружена детьми, тем больше я довольна» (Письма Н. Н. Ланской к П. П. Ланскому). Так и шли ее дни в шумной, галдящей ватаге взрослеющих Пушкиных и подрастающих Ланских. «Мой маленький народец», — говорила о них Наталья Николаевна. Она заранее тревожилась: пятеро дочерей — всех надо обеспечить приданым, мальчикам Пушкиным — помочь в начале военной карьеры. Петр Петрович обещал жене вывести сыновей в люди — и сдержал слово. Александр и Григорий Пушкины были определены в Пажеский корпус, самое привилегированное учебное заведение для родовитых военных семей. После окончания Ланской взял их служить в свой полк. Старший сын поэта дослужился до звания генерала, младший — до подполковника.
В старой России даже в богатых семьях две-три дочери считались разорением. Ланским же предстояло выдать замуж пятерых. По переписке супругов видно, что они постоянно думали об этом. Мария и Наталья Пушкины в юности стали очень привлекательными девушками — статными, высокими, умевшими хорошо одеваться.
А дочери Ланские, крупные, с тяжеловатыми, но приятными чертами лица, не унаследовали пленительной красоты матери. Петр Петрович обожал жену, чья красота почти не менялась с годами. Когда ей исполнилось сорок четыре, он попросил заказать новый портрет. Взрослые дочери, договариваясь с художником Лашем о сеансах для матери, услышали, что госпоже Ланской следует приехать в закрытом платье. С присущим ей юмором Наталья Николаевна рассказывала, что художник, вероятно, «представил себе лицо доброй, толстой, старой маменьки». Когда она появилась в мастерской, он отказывался поверить, что накануне разговаривал с ее уже взрослыми дочерьми (А. П. Арапова, «Воспоминания»).
Ланской с самого начала сделал жену полной хозяйкой дома и всех доходов. Сам он обходился небольшой суммой на личные нужды, предоставляя ей право распоряжаться остальным. Но наука экономно хозяйствовать никак ей не давалась. Так было с Пушкиным, так осталось и с Ланским. Наталья Николаевна прежде всего была матерью, для которой всё, кроме детей, — на втором плане. «Я никогда не могла понять, как могут надоедать шум и шалости детей, как бы ты ни была печальна, невольно забываешь об этом, видя их счастливыми и довольными», — признавалась она, умудряясь заниматься делами, не имея ни минуты тишины (Письма Н. Н. Ланской к П. П. Ланскому).
По долгу службы Ланской часто бывал в разъездах. Их отношения принимали вид почтового романа. Он одаривал жену признаниями и ждал того же. Между тем она была сдержанна, убеждая, что им уже не к лицу пылкие чувства: «Ко мне у тебя чувство, которое соответствует нашим летам; сохраняя оттенок любви, оно, однако, не является страстью» (Письма Н. Н. Ланской к П. П. Ланскому). «Мой прекрасный муж», «дорогой Пьер», «душа моя», «мой славный Пьер» — сколько милых слов, сквозь которые чувствуется взаимная любовь. Им казалось, что впереди еще много времени.
«Одним днем ближе к моей драгоценной Наташе»
Но Наталья Николаевна, по выражению дочери Александры, «стала таять, как свечка». Ланской доставал новые лекарства, приглашал врачей, ждал чуда — хотя бы небольшого улучшения, а она тихо уходила от него. Целый год они провели на курортах Германии, Швейцарии, Франции. По возвращении в Россию Наталья Николаевна по просьбе старшего сына поехала к нему на крестины внука — третьего Александра Пушкина. В дороге простудилась. Снова врачи, постельный режим, такая слабость, что не хватало сил оторвать голову от подушки. Ночью больная металась от жара, хрипела. Ланской не отходил от постели. Так прошло шесть суток, пока врачи не сказали ему, что часы жены сочтены.
Александра Ланская вспоминала, что «отец как-то весь содрогнулся, ужас надвигавшегося удара защемил его сердце» (А. П. Арапова, «Воспоминания»). Вызванные телеграммами все дети, кроме Таши, собрались у постели умирающей. Наталья Николаевна была в полном сознании. Слабым, но твердым голосом она наставляла их, как жить, чтобы там, откуда нет возврата, ее душа не болела за них. Ланской стоял рядом, не решаясь привлечь ее внимание — он всегда боялся лишь одного: стать причиной ее огорчения. Но когда Наталья Николаевна нашла его глазами, он рванулся к ней, благодарный, что она не забыла его и обратилась к нему последним, чтобы унести его взгляд с собой.
«Наташа, Наташенька! Погоди… Да как же это так, Наташа?! А?!»
«Спасибо, мой Пьер… Спасибо тебе… За все спасибо…»
Она еще тихо прошептала: «Дети… Не оставь».
Он понял, сжал губы, кивнул. С усов крупными каплями упали слезы. И, сдерживая плач, чтобы не расстроить ее, каким-то изменившимся голосом повторял привычное: «Только не беспокойся. Все будет, как ты скажешь…» (Л. Третьякова, «Наталья Пушкина»).
Ей шел пятьдесят второй год.
Когда Наталья Николаевна умерла, Ланскому было шестьдесят четыре. Об отставке он не думал — требовались деньги: три дочери-барышни на выданье. Вскоре они вышли замуж за офицеров-кавалергардов. Падчерица Наташа Пушкина уехала искать счастья за границу, оставив Петру Петровичу двоих старших детей от брака с Дубельтом. Этим внукам Пушкина — девятилетней Наташе и восьмилетнему Леонтию — «дедушка Ланской» заменил родителей после их развода в 1868 году. Годы шли, чередуя радостные и печальные события. Праздники и невзгоды дети Пушкина и родные дети Петра Петровича переживали вместе, приходя друг другу на помощь.
Наташа… Наталья Николаевна. Покинувшее его сокровище. Окруженный ее портретами, Ланской ложился спать, глядя на ее прекрасное, нестареющее лицо. И поутру, открыв глаза, снова встречался с ней взглядом. Смерти он не боялся. Близкие слышали, как он, отходя ко сну, с облегченным вздохом говорил: «Одним днем ближе к моей драгоценной Наташе» (Из семейных воспоминаний Ланских).