— Опять ты чашку на полировку поставила? Сколько раз я должен повторять на понятном русском языке: для этого есть подставки. Или ты думаешь, если купила дорогой стол, то правила общежития на тебя не распространяются?
Глеб даже не повысил голос. Он говорил тем самым тягучим, пропитанным снисходительным ядом тоном, который Алиса ненавидела больше, чем открытый крик. Он стоял в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди, и смотрел на неё, как смотрит директор музея на нерадивую уборщицу, посмевшую присесть на антикварный стул.
— Это керамогранит, Глеб. Ему ничего не будет даже от раскаленной сковородки, не то что от чашки с теплым чаем, — спокойно ответила Алиса, не оборачиваясь. Она продолжала смотреть в окно на серый осенний двор, чувствуя спиной его тяжелый, оценивающий взгляд.
— Мне плевать, из чего он сделан. Хоть из лунного камня. Это стоит в моей квартире, на моей кухне. А значит, пользоваться вещами нужно так, как я сказал. Уважение к чужой собственности, Алиса, начинается с мелочей. С подставок под горячее, с закрытых тюбиков зубной пасты, с выключенного света в прихожей.
Алиса медленно вдохнула, считая до трех. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, уже давно скручивался тугой, холодный узел, который с каждым подобным разговором затягивался всё сильнее. Она обвела взглядом кухню. Три месяца назад здесь были лишь кривые стены с ошметками старых обоев цвета детской неожиданности и линолеум, помнящий еще перестройку. Глеб тогда сказал: «Жить можно, не графья». Но Алиса не хотела «жить можно». Она хотела жить хорошо.
Вся эта кухня — от встроенного холодильника до последней светодиодной ленты под шкафами — была оплачена с её годового бонуса. Она сама выбирала фасады глубокого графитового цвета, сама спорила с прорабом по поводу разводки розеток, сама заказывала этот чертов «неубиваемый» стол, который теперь нужно было беречь как зеницу ока. Глеб в этом процессе участвовал только одной фразой: «Делай что хочешь, только меня не трогай и денег не проси». Денег она не просила. Она вложила сюда всё, что у неё было, превратив унылую «двушку» в картинку из журнала.
— Твоя здесь только планировка, Глеб, — тихо произнесла она, поворачиваясь к мужу. — Стены, пол и потолок. Всё остальное — от стяжки до люстры — сделано на мои деньги. Ты даже за вывоз строительного мусора не заплатил ни копейки.
Глеб усмехнулся. Это была не улыбка, а скорее гримаса превосходства, короткое движение уголком рта. Он прошел к холодильнику, открыл его, достал бутылку минералки и, не используя стакан, отпил прямо из горла. Алиса поморщилась. Это было его любимое развлечение — демонстративно нарушать этикет в «своем доме», одновременно требуя от неё стерильной чистоты.
— Вот вечно вы, бабы, путаете понятия, — он закрутил крышку с хрустом. — Ты можешь обклеить эти стены хоть золотыми слитками, Алиса. Можешь постелить персидские ковры в три слоя. Но по документам — в Росреестре, в выписке ЕГРН — здесь стоит одна фамилия. Моя. И пока мы не разводимся, ты, конечно, имеешь право здесь находиться. Но не надо забываться. Ты тут, по сути, в долгосрочной командировке. А декорации... ну, спасибо, конечно. Красиво. Но если мне завтра надоест этот серый цвет, я его сдеру. И ты слова не скажешь.
— То есть для тебя наш брак — это просто долгосрочная аренда с правом выселения? — Алиса смотрела на него в упор, пытаясь найти в его глазах хоть каплю тепла, хоть намек на то, что они семья. Но видела только холодный блеск собственника.
— Не утрируй. Я говорю о фактах. Ты вложилась в ремонт? Молодец. Ты же здесь живешь, пользуешься водой, электричеством, амортизируешь мою недвижимость. Считай, что это твоя плата за проживание в центре города без ипотеки. Другие вон по съемным хатам мыкаются, ползарплаты дяде отдают. А у тебя — лафа. Живи, радуйся. Только правила соблюдай. И не надо строить из себя хозяйку медной горы. Хозяйка здесь только одна — моя подпись в договоре купли-продажи.
Он поставил бутылку на стол. Громко, со стуком, прямо на ту самую поверхность, которую минуту назад защищал от чашки Алисы. Это был жест власти. Демонстрация того, кому позволено всё, а кому — только ходить на цыпочках.
Алиса почувствовала, как тот самый узел внутри вдруг лопнул. Но вместо истерики или слез пришло странное, ледяное спокойствие. Словно кто-то выключил звук в шумной комнате. Она посмотрела на итальянский гарнитур, на доводчики Blum, на встроенную посудомойку, которая еще даже пленку с дисплея не потеряла. Она вспомнила, как выбирала плитку для фартука, прикладывая образцы к стене, как радовалась, когда нашла идеальный оттенок. Глеб тогда сидел в телефоне и бурчал, что «всё это блажь и лишняя трата денег».
— Значит, амортизация? — переспросила она бесцветным голосом. — Плата за проживание?
— Именно, — кивнул Глеб, довольный тем, что последнее слово осталось за ним. — И давай закроем тему. У меня голова болит от твоих претензий. Лучше ужин разогрей, только смотри, не наляпай на плиту, я вчера только клининг вызывал.
— Ты вызывал? — Алиса удивленно приподняла бровь. — Клининг оплачивала я. С той же карты, с которой покупала продукты для твоего ужина.
— Ой, ну началось! — Глеб закатил глаза и махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — «Я, я, я». Смени пластинку. Ты живешь на всем готовом. Квартира стоит двадцать миллионов. Твой ремонт — дай бог три. Чувствуешь разницу в весовых категориях? Так что давай, без лишнего шума. Сделай мне поесть и не отсвечивай.
Он развернулся и вышел из кухни, шаркая тапочками по дорогому дубовому паркету, который Алиса выбирала две недели. Через минуту из гостиной донесся звук включенного телевизора. Глеб чувствовал себя победителем. Он был уверен, что поставил зарвавшуюся жену на место, указал ей границы её вольера.
Алиса осталась стоять посреди кухни. Тишина обволакивала её, но теперь эта тишина не была пустой. Она была наполнена тиканьем часов и ровным гудением холодильника. Алиса провела ладонью по прохладной поверхности столешницы. Гладкая, идеальная. Её столешница.
«Двадцать миллионов против трех, говоришь?» — подумала она, и уголки её губ дрогнули в едва заметной, жесткой усмешке. — «Хорошо, Глеб. Давай проверим твою математику на практике».
Она не стала разогревать ужин. Вместо этого она достала телефон, открыла приложение банка и начала просматривать историю операций за последний год, делая скриншоты. Чеки, переводы, договоры с подрядчиками. Каждая лампочка, каждый винтик, каждый квадратный метр плитки. Она собирала досье. Не для суда. Для себя. Чтобы ничего не забыть.
В гостиной Глеб громко рассмеялся над шуткой в каком-то шоу. Он еще не знал, что его уютный, обустроенный за чужой счет мир доживает свои последние часы.
Утро субботы началось не с запаха свежесваренного кофе и не с ленивого потягивания в постели. Глеба разбудил звук. Пронзительный, механический визг, повторяющийся с ритмичной настойчивостью: «Вжик... Вжик... Вжик...».
Он открыл глаза, пытаясь понять, какой идиот из соседей решил начать ремонт в девять утра. Звук, казалось, исходил не из-за стены, а прямо из коридора. Глеб сбросил одеяло, поморщился от яркого солнца, бьющего в незашторенное окно, и вышел из спальни, готовый устроить разнос.
Картина, открывшаяся ему в гостиной, заставила его замереть на пороге. Посреди комнаты стояла стремянка. На её верхней ступени, одетая в старые джинсы и футболку, балансировала Алиса. В одной руке она держала шуруповёрт, а другой придерживала тяжёлую конструкцию карниза.
— Ты совсем с катушек слетела? — Глеб потёр лицо ладонью, всё ещё не веря своим глазам. — Алиса, суббота! Девять утра! Ты решила мне мозг высверлить вместо будильника?
Алиса не вздрогнула. Она даже не посмотрела вниз. Спокойным, отточенным движением она выкрутила последний саморез. Тяжёлая бархатная штора цвета «ночного неба», которую они (точнее, она) ждали из Италии два месяца, рухнула на пол, подняв облачко пыли. Комната мгновенно стала голой и неуютной, словно с неё содрали кожу.
— Я не сверлю, я откручиваю, — ответила она ровным голосом, спускаясь со стремянки. Она аккуратно положила шуруповёрт на пол, рядом с уже растущей горой коробок. — Доброе утро, Глеб. Кофе не будет, кофемашину я уже упаковала.
Глеб прошёл в центр комнаты, пнул ногой упавшую штору и рассмеялся. Это был короткий, лающий смех человека, который уверен, что наблюдает дешёвый спектакль.
— Ну конечно. Показательные выступления. Акт второй: «Уход оскорблённой добродетели». Алиса, тебе самой не смешно? Ты реально думаешь, что если снимешь занавески, я упаду в ноги и начну умолять тебя остаться? Это детский сад.
— Это не занавески, Глеб. Это римские шторы с электроприводом. Сто двадцать тысяч рублей вместе с монтажом. Чек в папке, — она подняла тяжёлый рулон ткани и понесла его в прихожую.
Глеб пошёл за ней, с интересом наблюдая за её действиями. Ему даже стало весело. Он видел в этом подтверждение своей правоты: женщина бесится, потому что не может аргументированно возразить. Пусть перебесится. Пусть потаскает тяжести. К обеду устанет, расплачется и начнёт вешать всё обратно.
— И куда ты это потащишь? — спросил он, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. — К маме в Химки? В её «хрущёвку»? Представляю, как эти дизайнерские тряпки будут смотреться на фоне советского ковра. Ты хоть понимаешь, как глупо выглядишь со своей мелочностью? Забирать шторы... Ты бы ещё лампочки выкрутила.
— Отличная идея, — кивнула Алиса, проходя мимо него обратно в гостиную. — Лампочки — это Philips Hue, комплект стоит пятнадцать тысяч. Спасибо, что напомнил.
Она снова полезла на стремянку, на этот раз к люстре. Это была сложная, футуристическая конструкция из матового стекла и металла, гордость Алисы, которую она выискивала по каталогам полгода. Глеб тогда назвал люстру «пылесборником», но при гостях любил небрежно заметить: «Да, свет у нас, конечно, эксклюзивный».
— Эй, полегче! — Глеб отлип от косяка, чувствуя первый укол раздражения. — Ты сейчас плафон расколотишь. Хватит страдать ерундой. Слезай немедленно. Я хочу завтракать, а не наблюдать за твоим припадком хозяйственности.
— Завтракай, — голос Алисы звучал глухо из-под потолка. — Холодильник твой. Пустой, правда, но твой. А люстра моя. И бра в коридоре мои. И зеркало с подсветкой в ванной — тоже моё.
Она ловко отсоединила клеммы. Люстра качнулась и повисла в её руках. Алиса, проявляя чудеса эквилибристики, спустилась вниз с громоздким светильником. На потолке остались торчать лишь сиротливые, уродливые проводки, похожие на усики насекомого.
Глеб смотрел на эти провода, и его веселье начало сменяться злостью. Квартира на глазах теряла лоск. Без штор, без света, с разбросанными коробками она вдруг стала похожа на склад или на то, чем была до ремонта — на бетонную коробку.
— Ты превращаешь мою квартиру в помойку, — процедил он сквозь зубы. — Ты понимаешь, что ведёшь себя как мародёр? Это низко, Алиса. Я думал, у тебя есть чувство собственного достоинства. А ты, оказывается, мелочная торговка, которая за копейку удавится.
Алиса аккуратно уложила люстру в коробку с пенопластом, заклеила скотчем и выпрямилась. Она посмотрела на мужа прямым, тяжёлым взглядом, в котором не было ни капли той мягкости, к которой он привык.
— Мелочная? — переспросила она. — Глеб, вчера ты сказал, что всё здесь принадлежит тебе, потому что ты владеешь стенами. Я услышала тебя. Я уважаю твоё право собственности. Поэтому я забираю только своё. То, что не является неотделимым улучшением, как ты любишь выражаться. Я оставляю тебе плитку в ванной, потому что сбить её, не повредив стены, сложно. Я оставляю тебе краску на стенах. Но всё, что можно открутить, снять и вынести — я заберу.
Она подошла к гардеробной системе, встроенной в нишу. Это была дорогая модульная конструкция: полки, выдвижные ящики с бархатной обивкой, штанги с подсветкой. Алиса взялась за шуруповёрт.
— Даже полки? — Глеб искренне изумился. — Ты серьёзно будешь разбирать шкаф? Алиса, это уже клиника. Ты тратишь своё время, чтобы просто насолить мне? Ты же эти полки нигде больше не используешь, они под размер пилились!
— Я их продам, — спокойно ответила она, выкручивая крепления. — На «Авито» заберут за полцены сегодня же. Или просто выброшу. Мне всё равно. Главное, что их здесь не будет. Ты же сказал: «Вали, тут твоего ничего нет». Я устраняю несоответствие фактов твоим словам.
Звук шуруповёрта снова наполнил комнату: «Вжик... Вжик...». Полка за полкой, ящик за ящиком, гардеробная превращалась в груду досок. Одежда Глеба — его дорогие костюмы, рубашки, джинсы — теперь валялась бесформенной кучей на полу, перемешанная с пылью.
Глеб смотрел на свои вещи, сваленные как мусор, и чувствовал, как внутри закипает бешенство. Это было уже не смешно. Это было покушение на его комфорт, на его упорядоченный мир.
— Хватит! — рявкнул он, делая шаг к ней. — Прекрати этот цирк! Поиграла и хватит. Поставь всё на место. Ты никуда это не понесёшь. Я не позволю выносить вещи из моей квартиры без моего разрешения.
Алиса не остановилась. Она даже не обернулась.
— Твоей квартиры здесь — только воздух и бетон, Глеб. И если ты сейчас попытаешься меня остановить силой, — она на секунду замолчала, и в этой паузе было больше угрозы, чем в крике, — то я вызову полицию и покажу им чеки на каждый винтик. И мы посмотрим, кому они поверят: собственнику стен или собственнику имущества. Хочешь проверить?
Глеб замер. Он не ожидал такого отпора. Он привык, что Алиса — это уют, это вкусный ужин, это понимающий взгляд. А перед ним стоял чужой человек, холодный и расчётливый терминатор с шуруповёртом в руке. И самое страшное — она была абсолютно спокойна.
— Ну смотри, — зло выплюнул он, отступая на кухню. — Ломать — не строить. Только когда ты приползёшь обратно, не надейся, что я пущу тебя на порог. Будешь жить в своей съёмной конуре с этой люстрой в обнимку.
Алиса лишь сильнее нажала на курок инструмента. Визг мотора заглушил его слова. Демонтаж продолжался. И это было только начало.
Звонок в дверь прозвучал резко, словно выстрел стартового пистолета, разрывающий вязкую тишину квартиры. Глеб, который только что пытался заварить себе растворимый кофе в кружке, найденной в недрах единственного уцелевшего шкафчика, вздрогнул. Алиса, сидевшая на пустой коробке в прихожей и методично заклеивающая скотчем очередную стопку книг, даже не подняла головы.
— Открой, — бросила она, отрывая ленту зубами. — Это за вещами.
Глеб поперхнулся горячей водой. Он метнулся в коридор, едва не споткнувшись о рулон пузырчатой пленки.
— За какими ещё вещами? Ты что, мебель решила вынести? — он распахнул дверь, готовый выплеснуть своё раздражение на курьера или почтальона.
На пороге стояли двое крепких мужчин в синих комбинезонах. Они выглядели как люди, которых абсолютно не волнуют чужие семейные драмы, а интересует только поэтажная оплата и наличие грузового лифта.
— Грузоперевозки, — буркнул один из них, сверившись с планшетом. — Заказ на двенадцать ноль-ноль. Вынос крупногабарита, демонтаж встроенной техники. Можно заходить?
— Нет! — рявкнул Глеб, растопырив руки в дверном проёме, словно библейский страж. — Никакого выноса! Вы ошиблись адресом. Здесь никто не переезжает.
Грузчик равнодушно пожал плечами и посмотрел поверх головы Глеба вглубь квартиры.
— Проходите, ребята, не слушайте его, — голос Алисы прозвучал спокойно, но с той стальной ноткой, от которой у Глеба сводило скулы. Она подошла к двери, отодвигая мужа плечом. — Обувь можете не снимать, тут всё равно уже грязно. Начинайте с дивана в гостиной, он модульный, разбирается на три части. Потом стиральную машину и холодильник.
— Ты с ума сошла? — Глеб схватил её за локоть, больно сжав пальцы. Его лицо пошло красными пятнами. — Диван? Тот самый итальянский диван за триста тысяч? Ты не посмеешь! Это моя квартира, и всё, что в ней находится, — моё!
Алиса выдернула руку. В её глазах, обычно спокойных и немного уставших, теперь полыхал холодный огонь. Она сунула руку в задний карман джинсов и вытащила сложенный вчетверо лист бумаги.
— Твои здесь только стены, Глеб. Я тебе уже говорила. Вот договор купли-продажи на диван. Моя фамилия, моя карта. Вот чек на стиральную машину с функцией сушки. Моя фамилия. Вот гарантийный талон на холодильник Side-by-Side. Угадай, чья там подпись?
Грузчики, не обращая внимания на перепалку, уже деловито протаскивали в коридор тележки и инструменты. Глеб с ужасом смотрел, как они в грязных ботинках проходят по его драгоценному паркету в гостиную. Один из них, крякнув, приподнял край массивного бежевого дивана — гордости Глеба, на котором он так любил лежать по вечерам с ноутбуком.
— Поставьте на место! — заорал он, бросаясь к ним. — Это грабёж! Я вызову наряд! Вы не имеете права выносить имущество без согласия собственника жилья!
— Мужик, разберись с женой, а? — лениво отозвался старший грузчик, не прекращая откручивать ножки у мягкой мебели. — У нас заказ, время капает. Документы дама показала. Не мешай работать.
Глеб замер, тяжело дыша. Он видел, как его уютный мир рушится. Диван, ставший символом его статуса перед друзьями, сейчас распадался на куски. Секции разъезжались, обнажая пыль под ними. Комната, лишившись своего центра, мгновенно стала огромной, гулкой и пустой.
Алиса стояла рядом, скрестив руки на груди, и наблюдала за процессом, как прораб на стройке. Ни капли жалость, ни тени сомнения.
— Зачем ты это делаешь? — прошептал Глеб, чувствуя, как ярость сменяется паникой. — Куда ты это потащишь? В студию на окраине? Ты же просто назло мне это делаешь! Чтобы мне было плохо! Ты мелочная, мстительная стерва!
— Я забираю свои инвестиции, — отрезала Алиса. — Я вложила в этот комфорт три года жизни и все свои сбережения. Ты пользовался этим как должное. Ты ни разу не сказал «спасибо», зато каждый день напоминал, кто здесь хозяин. Ну вот, хозяин, наслаждайся пространством. Теперь здесь много места для твоего эго.
Грохот из ванной заставил Глеба вздрогнуть. Второй грузчик уже отсоединял шланги стиральной машины. Вода тонкой струйкой потекла на плитку.
— Плитка! — взвизгнул Глеб. — Вы мне зальёте соседей!
— Там аквастоп, не ной, — бросил грузчик.
Алиса прошла на кухню. Она подошла к стене, где висела их свадебная фотография в дорогой, тяжёлой раме. На фото они улыбались: Глеб — самодовольно, Алиса — с надеждой. Это фото было единственным, что Глеб разрешил повесить, потому что на нём он «хорошо получился».
Глеб влетел на кухню следом за ней, его трясло. Он понимал, что проигрывает. Что через час он останется в бетонной коробке, где нет даже стула, чтобы сесть и осознать масштаб катастрофы.
— Оставь хотя бы кухню! — выпалил он, хватаясь за последнюю соломинку. — Она же встроенная! Её нельзя просто так выдрать! Ты испортишь стены!
— Её монтировали на подвесы, снимут аккуратно, — Алиса взялась за край рамы с фотографией. — А технику я забираю всю. Духовой шкаф, варочную панель, вытяжку. Ты же любишь заказывать пиццу? Вот и будешь заказывать. Микроволновку, кстати, тоже я покупала.
— Да подавись ты своей микроволновкой! — Глеб сорвался на визг. — Ты ничтожество! Ты думаешь, ты меня наказала? Да я завтра куплю новую мебель! Лучше этой! А ты будешь гнить в съёмной халупе с этим барахлом! Кому ты нужна с таким прицепом из старых диванов?
Алиса резко дёрнула раму на себя. Крепление с хрустом вырвалось из стены, оставив уродливую дыру в идеально ровной штукатурке. Штукатурка посыпалась на пол белой крошкой.
Она развернулась к нему, держа тяжёлую раму в руках как щит, или как оружие. Её лицо исказилось от боли и ярости, которую она сдерживала месяцами.
— Купишь? На какие шиши, Глеб? На свою зарплату менеджера среднего звена? Ты привык жить за мой счёт, прикрываясь тем, что у тебя есть «квадраты»! — её голос сорвался на крик, перекрывая шум передвигаемой мебели в коридоре.
Она сделала шаг к нему, и Глеб инстинктивно отшатнулся.
— Ты каждый день тычешь мне, что я тут никто и звать меня никак, хотя ремонт сделан на мою премию! Подавись своими квадратными метрами! Я лучше буду жить в съемной студии, чем терпеть твои попреки! Забирай ключи, «хозяин», и живи один в своем мавзолее!
С этими словами она с силой швырнула свадебное фото на пол. Стекло разлетелось на тысячи мелких осколков, сверкнув в лучах полуденного солнца. Фотография под ним сморщилась и порвалась. Осколки брызнули Глебу под ноги, один из них царапнул его по щиколотке, но он даже не заметил боли.
В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Алисы и шарканьем грузчиков в коридоре.
— Эй, хозяйка, — раздался голос из прихожей. — Холодильник не проходит в проём, дверь снимать придётся.
Алиса выдохнула, поправила волосы трясущейся рукой и, не глядя на застывшего мужа, громко ответила:
— Снимайте. Снимайте всё, что нужно. Главное — вынесите отсюда всё, что напоминает мне об этом месте.
Глеб стоял посреди кухни, глядя на разбитое стекло и дыру в стене. Он вдруг отчётливо понял, что это не просто ремонт испорчен. Это была дыра в его жизни, которую уже ничем не замазать.
Последний грузчик, кряхтя, вынес из квартиры коробку с кухонной утварью. Дверь за ним не захлопнулась, оставшись широко распахнутой в подъезд, откуда тянуло сквозняком и запахом чужой жареной картошки. Этот запах казался здесь теперь совершенно инородным, слишком живым для помещения, которое за последние два часа превратилось в склеп.
Глеб стоял посреди гостиной. Он напоминал капитана корабля, который внезапно обнаружил, что его судно исчезло, а сам он стоит на плоту посреди океана. Вокруг него простиралась пугающая пустота. Там, где раньше стоял мягкий диван, на паркете виднелись лишь четыре вмятины от ножек и небольшое скопление пыли, до которого раньше не добирался пылесос. Стена, где висела огромная плазменная панель, зияла четырьмя уродливыми отверстиями от дюбелей, похожими на пулевые ранения.
— Ну что, довольна? — Глеб попытался придать голосу привычную властность, но акустика сыграла с ним злую шутку.
Вместо весомого, давящего баритона, его голос сорвался, ударился о голые стены, отразился от потолка и вернулся к нему жалким, дребезжащим эхом. В комнате больше не было текстиля, ковров, мягкой мебели — ничего, что могло бы поглотить звук. Квартира звенела, как пустая консервная банка.
Алиса вышла из спальни, неся в руках свою дорожную сумку и пакет с обувью. Она выглядела уставшей, на лбу блестела испарина, выбившаяся прядь волос прилипла к виску, но в её движениях была та самая пугающая лёгкость человека, сбросившего непосильную ношу. Она остановилась в дверном проёме, оглядывая результат своей работы.
— Вполне, — ответила она сухо. — Я забрала всё, что купила. Оставила тебе только то, чем ты так гордился. Квадратные метры. Наслаждайся простором, Глеб. Теперь тебе ничто не мешает. Ни мои баночки в ванной, ни мои подушки на диване, ни я сама.
Она прошла в прихожую. Там, где раньше стояла обувница и висело зеркало в полный рост, теперь была только голая стена с торчащим проводом подсветки. Алиса бросила пакет на пол, присела на корточки, чтобы зашнуровать кроссовки. Ей некуда было сесть — пуфика тоже больше не было.
Глеб пошёл за ней, его шаги гулко отдавались в ушах. Он чувствовал, как внутри нарастает паника, смешанная с бессильной злобой. Он привык, что эта квартира — его крепость, его трофей, символ его успеха. Но сейчас, лишённая начинки, она выглядела жалко. Обои, которые казались дорогими в сочетании с мебелью, теперь выглядели просто серыми полотнами. Дорогой паркет без ковров казался холодным и неуютным.
— Ты же понимаешь, что назад дороги нет? — процедил он, глядя на её сгорбленную спину. — Я сменю замки сегодня же. Ты сюда больше не войдёшь, даже если будешь умирать под дверью. Ты сама выбрала эту участь — бомжевать по съёмным углам.
Алиса выпрямилась, поправила сумку на плече и повернулась к нему. В её взгляде не было ни страха, ни сожаления. Только холодное, почти брезгливое безразличие, с которым смотрят на пятно плесени на стене.
— Глеб, ты так ничего и не понял, — тихо сказала она. — Я не бомжевать иду. Я иду жить. Туда, где стены не важнее людей. А ты оставайся. Ты ведь так боялся, что я отберу у тебя кусок твоей драгоценной собственности. Так вот, я не взяла ни сантиметра. Вся твоя собственность при тебе. Владей.
Она сунула руку в карман джинсов и достала связку ключей. Брелок в виде маленького домика, который она подарила ему на новоселье, жалобно звякнул.
— Держи, — она не протянула их ему, а просто разжала пальцы.
Ключевая связка с грохотом упала на пол. В пустой прихожей этот звук прозвучал как выстрел. Металл ударился о плитку, подпрыгнул и замер у ног Глеба. Он не пошевелился.
— Прощай, — бросила Алиса и шагнула за порог.
Дверь закрылась не с привычным мягким щелчком, а с тяжёлым, глухим стуком, отрезавшим Глеба от внешнего мира.
Он остался один.
Тишина навалилась мгновенно. Это была не та уютная тишина, когда дома никого нет и можно спокойно отдохнуть. Это была мёртвая, вакуумная тишина заброшенного здания. Глеб постоял минуту, глядя на закрытую дверь, ожидая, что она вот-вот откроется, что Алиса вернётся, скажет, что это была глупая шутка, истерика. Но за дверью было тихо. Лифт гулко загудел в шахте, увозя её вниз.
Глеб развернулся и медленно побрёл в кухню. По привычке он хотел включить чайник, но его рука замерла в воздухе. Чайника не было. Столешницы не было. Гарнитура не было. Из стены торчали трубы водопровода с перекрытыми кранами и канализационный слив, заткнутый тряпкой. На полу, там, где стояли тумбы, виднелась граница — плитка была чуть чище и ярче, чем остальной пол. Эти следы были похожи на контур мелом вокруг тела убитого.
Он хотел сесть, но стульев не было. Он хотел опереться о стол, но опираться было не на что. Его взгляд упал на угол, где раньше стоял холодильник. Теперь там сиротливо торчала розетка.
— Стерва, — прошептал Глеб. — Какая же ты стерва.
Эхо подхватило его шёпот: «...ерва... ерва...».
На улице начало темнеть. Осенние сумерки быстро заполняли квартиру, делая её ещё более мрачной и враждебной. Глеб потянулся к выключателю, щёлкнул клавишей, но свет не загорелся. Он забыл. Люстры и бра Алиса забрала, оставив только торчащие из потолка провода.
Уличный фонарь за окном зажёгся, бросив на пол длинный, искажённый тенью квадрат света. Отсутствие штор делало квартиру беззащитной, просматриваемой насквозь из дома напротив. Глеб почувствовал себя голым, выставленным на всеобщее обозрение в витрине пустого магазина.
Он прошёл в гостиную и, не найдя другого места, сполз по стене вниз, сев прямо на паркет. Твёрдое дерево холодило сквозь домашние брюки. Он обхватил колени руками и осмотрелся.
Двадцать миллионов рублей. Центр города. Престижный район. Но сейчас у него была только бетонная коробка, в которой нельзя было ни согреть воды, ни лечь спать, ни даже просто посидеть по-человечески. Его «мавзолей» оказался идеально чист, пуст и холоден.
В животе предательски заурчало. Глеб достал телефон, чтобы заказать еду, но тут же вспомнил, что курьеру даже некуда будет поставить пакет, а ему самому придётся есть пиццу руками, сидя на полу в темноте, как дикарю в пещере.
Он отшвырнул телефон в сторону. Гаджет проскользил по лаку паркета и ударился о плинтус с резким стуком.
— Ничего, — громко сказал он в пустоту, пытаясь убедить самого себя. — Куплю новое. Ещё лучше куплю. Назло тебе.
Но голос его дрогнул. Он понимал, что купить мебель можно. Можно нанять бригаду, повесить новые шторы и вкрутить лампочки. Но этот холод, поселившийся сейчас в углах и в его груди, уже ничем не вытравить.
Глеб закрыл глаза и прижался затылком к стене. Своей стене. Своей собственной, оплаченной, законной стене. Она была твёрдой, ровной и абсолютно ледяной…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ