Пирог уже остывал на решётке, когда в дверь позвонили.
Катя вытерла руки о полотенце, бросила его на столешницу и пошла открывать. Она знала, что это мать. Мать всегда звонила именно так, два коротких нажатия, будто давала понять, что ждать долго не намерена.
- Ну и лифт у тебя, - сказала Валентина Петровна с порога, не здороваясь. - Третий раз застревает за месяц. Я уж думала, пешком придётся.
- Он не застревал, мама. Просто медленно едет.
- Медленно. - Мать прошла мимо неё в прихожую, огляделась. - Куртку куда вешать?
Катя взяла куртку, повесила на крючок. Валентина Петровна уже шла в комнату, не снимая сапог, и Катя не стала говорить про сапоги. Она давно не говорила про сапоги.
В комнате был накрыт стол. Льняная скатерть, которую Катя купила специально, чуть кремовая, с мелкой вышивкой по краю. Тарелки, которые она берегла для гостей. Нарезка, салат, в центре. Пирог должен был появиться чуть позже, Катя хотела подать его горячим, но он уже не был горячим. Ничего, всё равно хорошо получился, с яблоками и корицей, мать любила с яблоками.
- Скатерть зачем постелила, - сказала Валентина Петровна, садясь. - Испачкаешь.
- Мама, это же специально для стола.
- Для стола клеёнку кладут. Легче мыть.
Катя села напротив. Она улыбалась, хотя улыбка давалась с некоторым усилием, как бывает, когда держишь что-то тяжёлое и стараешься, чтобы никто не заметил усилия.
- Я пирог испекла. С яблоками.
- Вижу запах. - Мать потянулась к нарезке, взяла кусочек сыра, посмотрела. - Это что за сыр?
- Хороший. Из сырного магазина на Ленинской.
- Дорогой небось.
- Нормально.
- Ты деньгами не умеешь распоряжаться, Катя. Я тебе сколько раз говорила. Обычный сыр ничем не хуже.
Катя налила чай. Руки у неё были спокойные, она специально следила за руками.
- Как ты добралась? Дорога нормальная была?
- Нормальная. - Валентина Петровна жевала сыр и смотрела куда-то в сторону окна. - У тебя окна когда мыли последний раз?
- На прошлой неделе.
- Плохо мыли. Видишь, разводы.
Катя посмотрела на окна. Разводов она не видела, но спорить не стала.
Они пили чай. Катя рассказывала что-то про работу, про то, что взяла новый проект, что клиент сложный, но интересный. Мать слушала вполуха, иногда кивала, иногда что-то замечала в стороне. Про разводы на окне ещё раз. Про то, что у соседки Нины Аркадьевны дочь работает в государственном учреждении и там стабильность. Про то, что частные компании ненадёжные.
- Мама, у меня всё хорошо, - сказала Катя.
- Хорошо, - повторила мать без особой интонации.
Катя встала, принесла пирог. Поставила в центр стола, подвинула к матери.
- Попробуй. Я по бабушкиному рецепту делала, ты говорила, что любишь.
Валентина Петровна посмотрела на пирог.
- Корочка подгорела немного.
- Нет, это просто румяная.
- Подгорела с одного бока, вот, смотри.
Катя посмотрела. Один бок у пирога был чуть темнее, это правда. Совсем немного, она сама заметила, когда вытаскивала из духовки, но решила, что ничего страшного.
- Ну, самую малость, - сказала она.
- Духовку надо знать. - Мать взяла себе кусок. - У тебя электрическая?
- Да.
- У электрических спираль неравномерно греет. Я предупреждала.
Катя отрезала себе кусок. Пирог был хорошим, она знала это. Яблоки внутри были мягкими, корица давала запах, тесто поднялось как надо. Один чуть тёмный бок ничего не менял.
Она жевала и смотрела на мать. На то, как Валентина Петровна ест, без особого удовольствия, как будто делает одолжение. На то, как она держит вилку, чуть отставив мизинец, эта привычка у неё с молодости. На морщины вокруг рта, которых стало больше. На руки, которые всегда были сильными и которые теперь выглядели немного иначе, кожа стала тоньше.
Катя любила эти руки. Она помнила, как эти руки заплетали ей косы, как резали хлеб по утрам, как гладили её по голове, когда она болела в детстве. Это было давно, но она помнила.
- Мам, - сказала она. - Я тебе кое-что приготовила.
Она встала, прошла в прихожую, достала из ящика комода маленькую коробочку. Бархатная, тёмно-зелёная, с золотой застёжкой. Она купила серьги три дня назад, долго выбирала. Золотые, с небольшим янтарём, мать любила янтарь, всегда говорила, что это камень тёплый, живой.
Катя вернулась, поставила коробочку перед матерью.
- Это тебе.
Валентина Петровна посмотрела на коробочку. Подняла глаза на Катю.
- Зачем?
- Просто так. Хотела сделать приятное.
Мать взяла коробочку, открыла. Серьги лежали на белом атласе, небольшие, аккуратные, янтарь светился изнутри тем самым тёплым светом, который Катя выбирала специально.
- Дорогие, - сказала Валентина Петровна.
- Ну, не очень.
- Дорогие. Я вижу. - Мать закрыла коробочку, положила её на стол. Рядом с тарелкой. - Катя, мне нужно с тобой поговорить.
- Конечно, мама.
- Серьёзно поговорить.
Что-то в интонации было другим. Катя отложила вилку.
Валентина Петровна полезла в сумку. Сумка у неё была большая, кожаная, с металлическими углами. Она долго в ней копалась, и Катя сидела и ждала. Наконец мать достала ежедневник, толстый, в твёрдой обложке. И ещё маленький калькулятор, старый, с потёртыми кнопками, Катя помнила этот калькулятор с детства, он всегда лежал на маминой тумбочке.
Мать положила ежедневник перед собой, открыла на закладке. Калькулятор поставила рядом.
Катя смотрела на это и что-то начинало менять своё положение у неё внутри, как будто предмет, который стоял ровно, стал медленно наклоняться.
- Я посчитала, - сказала Валентина Петровна. - Коммунальные услуги, продукты, лекарства, бытовые расходы. Минимум, Катя, это минимум. Без излишеств. - Она показала на страницу ежедневника, там были столбики цифр, написанных аккуратным мелким почерком. - Семьдесят тысяч в месяц.
Катя не сразу поняла.
- Что, мама?
- Семьдесят тысяч рублей ежемесячно. Я хочу, чтобы это было оформлено официально. Нотариальное соглашение. Чтобы всё по-человечески.
Тишина. За окном что-то прогудело и стихло.
- Нотариальное соглашение, - повторила Катя медленно.
- Да. Официальный документ. Я узнавала, это называется соглашение о содержании. Ты единственная дочь. Я тебя вырастила. Это обязанность.
- Мама.
- Что, мама? - Валентина Петровна сложила руки на ежедневнике. - Я не прошу многого. Семьдесят тысяч, это же не миллион.
У Кати пересохло во рту. Она взяла чашку, сделала глоток чая. Чай был уже холодный.
- Это очень большая сумма, мама. Ты понимаешь, какая у меня ипотека?
- У тебя хорошая работа.
- Я плачу за квартиру двадцать восемь тысяч в месяц. Это только ипотека. Ещё коммунальные, ещё еда, ещё.
- Не надо было брать такую квартиру.
- Мне нужно было где-то жить.
- Можно было жить скромнее.
Катя поставила чашку. Потом взяла снова. Потом поставила.
- Мам, но я и так тебе помогаю. Я же оплачиваю твои коммунальные, каждый месяц. И продукты, когда приезжаю, я всегда привожу. И лекарства.
- Это не считается, - сказала Валентина Петровна.
- Как не считается?
- Неофициально. Сегодня привезла, завтра не привезла. Я не могу на это рассчитывать. Мне нужна стабильность. Гарантия. - Она постучала пальцем по ежедневнику. - Документ.
Катя смотрела на мать. Она пыталась найти в её лице что-то, что она знала, какой-то знакомый изгиб, какое-то выражение, которое означало бы, что сейчас она пошутит, или улыбнётся, или скажет что-нибудь другое.
Но лицо было ровным. Деловым, почти.
- Мама, я тебя люблю, - сказала Катя. - Я хочу о тебе заботиться. Но то, что ты описываешь, это.
- Это законное требование.
- Нет. Мама, это не законное требование. Я уточняла. Алиментные обязательства детей в отношении родителей существуют, да. Но они определяются судом с учётом реальных возможностей и нужд. Никакого нотариального соглашения суд не обязывает. Это добровольно.
- Значит, ты добровольно оформишь.
- Мама, я не могу брать на себя обязательство в семьдесят тысяч в месяц. У меня нет таких денег.
- Найдёшь. - Валентина Петровна взяла калькулятор, нажала несколько кнопок, повернула к Кате дисплеем. - Вот твоя зарплата, я примерно знаю. Вот расходы на квартиру. Остаток вполне позволяет.
Катя смотрела на дисплей.
- Откуда ты знаешь мою зарплату?
- Ты говорила.
- Я никогда точно не говорила.
- Ну, примерно. - Мать убрала калькулятор. - Катя, я же не прошу тебя делать это из любви. Я понимаю, что чувства это одно. Но мне нужна материальная определённость. Чувства в банк не положишь.
Вот это. Вот это предложение. Именно оно.
Катя сидела и смотрела на мать, и где-то внутри, за рёбрами, что-то делало странное движение, не боль, но похожее на то, как бывает, когда слышишь какой-то звук, и понимаешь, что уже никогда не сможешь сделать вид, что не слышала.
- Ты приехала с ежедневником и калькулятором, - сказала Катя. Голос у неё был ровный, это её немного удивило. - Ты сидела дома и считала. И потом приехала.
- Я должна думать о своём будущем.
- Мама. Я пекла этот пирог. С утра. - Катя посмотрела на пирог посреди стола, с кремовой льняной скатертью, с нарезкой, с тарелками. - Я купила скатерть. Я выбирала серьги три дня. Я хотела.
Она остановилась.
- Чего ты хотела? - спросила мать.
- Я хотела, чтобы ты пришла и сказала что-нибудь. Не про окна. Не про сыр. Просто.
- Просто что?
Катя не закончила. Она понимала, что объяснять это бесполезно. Не потому, что мать не могла понять. А потому, что мать выбрала не понимать. Это было видно по тому, как она держала ежедневник. По тому, как она говорила слово "официально". По тому, как она смотрела на серьги, не как на подарок, а как на подтверждение того, что деньги у Кати есть.
- Мама, - сказала Катя. - Расскажи мне про свою жизнь. Как ты себя чувствуешь? Что тебя беспокоит? Не финансово. Просто как ты.
Валентина Петровна посмотрела на неё чуть недоуменно.
- Нормально.
- Скучно тебе?
- При чём тут скучно.
- Одиноко?
- Катя, не надо психологию разводить. Я приехала говорить о конкретном. Ты готова подписать соглашение или нет?
- Нет, - сказала Катя.
- Что, нет?
- Нет, мама. Не готова.
Валентина Петровна выпрямилась. Она была невысокой женщиной, но умела делать себя больше, это Катя помнила с детства, когда мать выпрямлялась, становилось ясно, что сейчас будет разговор.
- Катя. Я твоя мать.
- Да.
- Я тебя растила.
- Да.
- Я вкладывала в тебя. Годы, силы, деньги, нервы.
- Я знаю, мама.
- Тогда что значит нет?
Катя смотрела на мать. Она чувствовала, как у неё начинает щипать за глазами, и злилась на это. Не хотела плакать. Не сейчас.
- Это значит, что я не могу юридически обязать себя к выплатам, которые не соответствуют моим реальным возможностям. - Она говорила медленно. - Я тебя люблю. Я хочу тебе помогать. Но не так.
- А как тогда?
- Как я уже помогаю. Коммунальные, продукты, лекарства. Когда нужно, я приеду. Когда надо что-то решить, я помогу.
- Этого недостаточно.
- Мама, ты можешь объяснить мне, откуда взялась цифра семьдесят тысяч? Реально объяснить?
Валентина Петровна снова открыла ежедневник.
- Вот. Коммунальные, пять тысяч восемьсот. Продукты, двадцать две тысячи. Лекарства, плановые, восемь тысяч. Одежда, обувь, в среднем за год, делим на двенадцать, около шести тысяч. Бытовые расходы, средства, моющее, четыре тысячи. Культурная жизнь, кино, театр иногда, три тысячи. И резервный фонд, непредвиденные расходы, двадцать тысяч.
- Резервный фонд двадцать тысяч, - повторила Катя.
- Всякое бывает.
- Мама, ты понимаешь, что у меня нет резервного фонда? Я живу от зарплаты до зарплаты, у меня ипотека на пятнадцать лет.
- Ты сама выбрала ипотеку.
- Я выбрала, да. Потому что хотела иметь своё жильё. Потому что ты говорила всю мою юность, что надо иметь своё жильё. Своё, Катя, своё, говорила ты.
- Не надо передёргивать.
- Я не передёргиваю. - Катя почувствовала, как голос начинает меняться, не в сторону слёз, а в другую сторону, что-то затвердевало. - Я просто говорю тебе, как есть. Я не могу платить семьдесят тысяч в месяц. Это больше половины того, что я зарабатываю, с учётом всех налогов.
- Тогда зарабатывай больше.
Катя молчала несколько секунд.
- Зарабатывай больше, - снова произнесла она.
- Ну да. Ты молодая, здоровая, образованная. Найди дополнительный заработок.
- Мама, ты слышишь себя?
- Я слышу себя очень хорошо. Я слышу женщину, которая отдала лучшие годы. Которая работала на двух работах, когда ты училась. Которая. - Голос у Валентины Петровны чуть сдвинулся. - Это ты не слышишь. Ты не понимаешь, что это значит.
- Мам. - У Кати было острое желание встать, подойти к матери, взять её за руку, сесть рядом. Она не встала. - Я всё это ценю. Честно. Я знаю, что тебе было нелегко. Я знаю, что одной растить ребёнка, это было трудно. Я не обесцениваю это. Но.
- Но, - перебила мать. - Всегда "но".
- Но любовь не конвертируется в долг. Ты меня родила, это было твоим решением. Я тебя не просила рожать. Я тебя не просила работать на двух работах. Ты делала это, потому что любила, и я тебя за это люблю. Но это не счёт, который я должна оплачивать.
Мать смотрела на неё. Долго. С каким-то выражением, которое Катя не сумела сразу прочитать.
- Значит, ты не любишь, - сказала наконец Валентина Петровна. - Вот как это называется. Я всё понимаю теперь.
- Мама, это не.
- Не люблю, значит, денег жалко. Всё ясно.
- Нет. Это не то.
- Это именно то. - Мать начала складывать ежедневник. - Я к тебе с открытой душой. Хотела всё честно, официально. Без обид. А ты.
- Мама, ты пришла с калькулятором. - Катя говорила теперь ровно, без интонации, и сама слышала эту ровность. - Ты пришла с заготовленными цифрами. Ты не спросила, как я. Ты увидела мою скатерть и сказала, что лучше клеёнка. Ты попробовала пирог, который я делала утром, и сказала, что подгорело. Ты посмотрела на серьги, которые я три дня выбирала, и положила их рядом с тарелкой. - Пауза. - Мама, когда ты последний раз спрашивала меня, как я себя чувствую? Не финансово. Просто, как ты, Катя.
- Ты взрослая, - сказала мать. - Ты справляешься.
- Я справляюсь, да. - Катя встала. Встала не чтобы куда-то идти, просто стоять было сейчас правильнее. - Ты знаешь, мама, ты только что сказала мне, что чувства в банк не положишь. Хорошо. Тогда давай говорить без чувств.
Мать подняла глаза.
- Юридических оснований для обязательного нотариального соглашения нет. Я проверяла. Суд при рассмотрении подобных исков изучает реальный доход обеих сторон и реальную нуждаемость. Твоя пенсия составляет около восемнадцати тысяч. При этом у тебя нет ипотеки, жильё приватизировано. Твои реальные обязательные расходы я готова оценить примерно в тридцать тысяч, с запасом. Разницу покрывает пенсия, плюс то, что я и так плачу. Это всё.
Валентина Петровна молчала.
- Нотариального соглашения не будет, - продолжала Катя. Голос у неё был чужой, незнакомый ей самой. - Потому что я не собираюсь брать юридическое обязательство, которое не могу выполнить и которое ты сама же потом используешь против меня в суде.
- Катя, ты.
- Подожди. - Катя взяла с края стола зелёную бархатную коробочку и убрала её в карман. - Серьги я заберу. Я купила их как подарок. Подарок делают тому, кто рад ему. - Она смотрела на мать ровно. - И ещё. Я отменю поручение на твои коммунальные. Не потому что хочу тебе навредить. А потому что ты только что объяснила мне, что неофициальная помощь не считается. Хорошо. Значит, её нет. Когда тебе понадобится что-то конкретное, скажи. Рассмотрим отдельно.
- Ты серьёзно.
- Да.
- Ты.
- Мама. - Катя сделала шаг к прихожей. - Я прошу тебя уйти.
Долгая пауза. Очень долгая. Валентина Петровна смотрела на дочь. Потом посмотрела на стол. На скатерть. На пирог. На пустое место, где лежала коробочка.
- Ты пожалеешь, - сказала она. Тихо.
- Возможно, - ответила Катя.
Мать встала. Убрала ежедневник и калькулятор в сумку. Прошла в прихожую, сняла куртку с крючка, стала одеваться. Катя стояла рядом и не помогала ей одеваться, хотя всегда помогала. Просто стояла.
Валентина Петровна открыла дверь. Обернулась.
- Я думала, что вырастила другого человека, - сказала она.
- Может, вырастила. А может, я выросла сама. - Катя держала дверь. - До свидания, мама.
Дверь закрылась.
Катя стояла в прихожей. Слышала, как за стеной едет лифт, как он останавливается, как открываются двери. Потом тишина.
Она вернулась на кухню. Поставила чайник. Потом выключила. Взяла тарелку с кусочком пирога, который ела мать, и просто стояла с этой тарелкой у окна. На окне не было никаких разводов. Был чистый, ровный апрель за стеклом, чуть пасмурный.
Потом она позвонила Андрею.
Он ответил сразу, он всегда отвечал сразу, это была одна из вещей, за которые она была ему благодарна, хотя никогда не говорила об этом вслух.
- Как прошло? - спросил он.
Она молчала несколько секунд.
- Она приехала с ежедневником, - сказала Катя. - И с калькулятором.
- Понял, - сказал Андрей. Просто понял, без вопросов. - Я через час буду.
- Не надо, я.
- Еду уже. Купить что-нибудь?
Она посмотрела на стол. На льняную скатерть, на тарелки, на пирог, на котором один бок чуть темнее.
- Купи молоко, - сказала она. - И если хочешь, мандарины.
- Хорошо.
Она положила трубку. Поставила тарелку на стол, рядом с пирогом. Села. Сидела и смотрела прямо перед собой, не думая особенно ни о чём, просто давая себе побыть в этой тишине, которая была неудобной, острой, но настоящей.
Андрей приехал ровно через пятьдесят минут. Он вошёл, поставил на кухонный стол пакет, потом посмотрел на неё. Он умел смотреть, не задавая лишних вопросов. Это было в нём то, что она поняла не сразу, сначала думала, что это равнодушие, а потом поняла, что это совсем другое.
- Пирог твой? - спросил он.
- Мой.
- Хороший запах.
- Один бок подгорел, - сказала Катя.
Андрей посмотрел на пирог.
- Не вижу.
- Вот тут.
- Это просто румяный.
Она почти засмеялась. Не засмеялась, но почти. Что-то в горле чуть разжалось.
- Налить тебе чаю? - спросила она.
- Налей.
Они сидели за столом. Он отрезал себе кусок пирога, ел, не комментируя. Смотрел иногда на неё. Она пила чай и рассказывала, не сразу, с паузами. Про ежедневник, про калькулятор, про семьдесят тысяч, про нотариальное соглашение. Про "чувства в банк не положишь". Андрей слушал.
- Я забрала серьги, - сказала Катя. - Это глупо, наверное.
- Нет, не глупо.
- Я просто не захотела. Она смотрела на них как на.
- Как на аргумент, - сказал Андрей.
- Да. Именно.
Он долил себе чаю.
- Ты правильно сделала, - сказал он. - Не потому что она была неправа или права, это не моё дело. А потому что ты имеешь право не доказывать любовь деньгами.
- Она говорит, что без денег любви нет.
- Она говорит неправду.
- Она в это верит.
- Я знаю, - сказал Андрей. - Люди иногда верят в неправду. Это не делает неправду правдой.
Катя смотрела на него. На его руки вокруг чашки, на то, как он сидит, немного сгорбившись, он всегда так сидел, она говорила ему об осанке, он кивал и всё равно сгорбивался. На то, что он приехал через пятьдесят минут с молоком и мандаринами, ни о чём не спрашивая.
- Андрей, - сказала она.
- Что?
- Ничего. Просто так.
Он кивнул, как будто это был нормальный ответ. Для него это и был нормальный ответ.
Потом они убрали со стола. Катя сложила льняную скатерть, стряхнула крошки. Она купила её для этого дня, специально. Можно было бы убрать в шкаф и не вынимать. Но скатерть была хорошей, кремовой, с вышивкой по краю, незачем ей лежать в шкафу.
Она расстелила её снова.
В течение следующих нескольких дней Катя сделала то, что обещала. Зашла в личный кабинет банка и отменила автоплатёж на коммунальные счета матери. Это заняло четыре минуты. Руки у неё не дрожали.
Позвонила тёте Люде, маминой сестре, коротко объяснила, что между ней и мамой произошло что-то, что им надо решить самим, и просила родственников не вмешиваться. Тётя Люда была женщиной общительной и с хорошей памятью на чужие истории, поэтому Катя не питала особых надежд на то, что просьба будет услышана.
Надежды не оправдались.
Уже через три дня позвонила тётя Люда. Голос у неё был взволнованным, тревожным, как бывает, когда человек явно хочет сказать то, что ему поручили сказать, но хочет выглядеть при этом самостоятельным.
- Катенька, мама мне рассказала. Всё рассказала.
- Хорошо, тётя Люда.
- Ты понимаешь, как она переживает?
- Наверное, переживает.
- Она плачет. - Пауза для эффекта. - Ты же знаешь, как у неё с давлением.
- Знаю.
- Катенька, она же мать. Мать всегда права.
- Мать это роль. Роль не делает человека правым автоматически.
Молчание на другом конце, потом торопливое:
- Ну ты скажешь тоже. Это всё твои книги, книги тебе голову забили. Мать всегда мать. Она тебя носила, рожала, поднимала.
- Да, тётя Люда. Я это знаю. Я и мама поговорим, когда будем готовы. Без посредников.
Но посредники не переводились.
Через неделю позвонила бывшая мамина коллега, Раиса Фёдоровна, с которой Катя виделась последний раз лет восемь назад. Голос у неё был мягкий, участливый.
- Катенька, я как тётушка тебе, ты же понимаешь. Я видела тебя вот такой маленькой. Мама мне позвонила, она очень расстроена.
- Я понимаю, Раиса Фёдоровна.
- Вы помиритесь. Родные мирятся. Она же стареет, ей нужна поддержка.
- Раиса Фёдоровна, я не в ссоре с мамой. У нас разные взгляды на некоторые вещи. Это наше личное дело.
- Личное, конечно, личное. Но ты же понимаешь, что мать одна. Других матерей не будет.
Катя после этого разговора долго сидела у окна. Не потому, что слова Раисы Фёдоровны задели её сильнее, чем слова матери. А потому что она поняла, что кампания только началась, и что мать выстраивает её методично, с тем же подходом, с каким выстраивала таблицу расходов в ежедневнике.
Это было неприятное понимание. Но не то понимание, которое меняет решение.
Через две недели позвонил двоюродный брат Сергей, они не общались плотно, виделись на семейных праздниках, нейтральные отношения. Он говорил смущённо, как будто сам понимал, что выступает в чужой истории.
- Кать, слушай, тётя Валя мне позвонила. Говорит, вы не общаетесь.
- Мы в паузе.
- Она говорит, ты перестала платить за её квартиру.
- Это правда.
- Ну. Тяжело ей так.
- Сергей, у мамы есть пенсия. Коммунальные её покрывают. Я продолжаю помогать, если нужно что-то конкретное. Просто теперь не автоматически.
- А, ну понятно. - Он явно не был уверен, что понятно. - Ты не обижайся, я просто позвонил.
- Я не обижаюсь. Спасибо, что позвонил.
После разговора она написала матери. Просто и коротко. "Мама, я вижу, что ты общаешься с родственниками на тему наших отношений. Я прошу тебя этого не делать. Если ты хочешь поговорить, говори со мной".
Мать не ответила.
Зато через три дня снова позвонила тётя Люда. На этот раз тон был другим, чуть более напористым.
- Катенька, мама говорит, ты ей угрожала.
- Что?
- Ну, говорила какие-то юридические слова, пугала.
Катя помолчала.
- Тётя Люда, я объясняла маме, каковы реальные правовые нормы. Это не угрозы.
- Ну, она не так восприняла.
- Это её право.
- Катенька, ну она же переживает. Она же не со зла.
- Тётя Люда, - сказала Катя тихо, - я вас обеих люблю. Но это разговор между мной и мамой. Я прошу не вмешиваться в него. Пожалуйста.
Месяц шёл к концу. Потом другой.
Катя жила своей жизнью, что было странно само по себе. Она всегда жила своей жизнью, работала, ходила на встречи, готовила еду, читала, виделась с Андреем, гуляла по воскресеньям. Но теперь что-то было иначе. Не легче и не лучше, именно иначе. Как будто убрали некий фоновый звук, который она настолько привыкла слышать, что уже не замечала, а теперь его нет, и тишина непривычная.
Она думала о матери не как о враге. Это было важно. Она думала о ней как о человеке, который чего-то очень боится. Может быть, старости. Может быть, одиночества. Может быть, того, что была недостаточно любима сама, что никто не держит её по-настоящему, что привязать можно только деньгами, только документом, только договором. Может быть, это и была её правда, выученная где-то в своей жизни, не Катей выученная, до Кати.
Это не делало ту встречу правильной. Но делало её более понятной.
Понятной, но не менее больной.
Иногда ночью Катя думала о детских вещах. О том, как мать брала её за руку на улице. Как читала ей перед сном, у них была книга с картинками про путешествия, там были острова и горы, Катя засыпала и видела эти острова. Как мать смеялась, а смеялась она редко и неожиданно, запрокидывая голову, это было такое редкое, что Катя каждый раз замирала, хотела запомнить. Как однажды, когда Кате было лет двенадцать, они вдвоём попали под дождь без зонтика и бежали до подъезда, хохоча, и пришли домой мокрые насквозь, и мать сделала горячий чай и сказала: ну и промочились так промочились.
Те воспоминания никуда не делись. Они были настоящими. Они просто были отдельно от того, что произошло за льняной скатертью с вышивкой.
Это было, пожалуй, самое странное открытие. Что и то, и другое может быть правдой одновременно. Что любовь и боль могут жить в одном месте и не отменять друг друга.
Андрей спрашивал иногда, просто, не нажимая:
- Как ты?
- Думаю.
- О ней?
- О ней тоже.
- И что думаешь?
- Думаю, что мне её жалко. И что мне себя тоже жалко. И что обе мы, наверное, не то, чего ждали друг от друга.
Он кивал. Не пытался сделать это лучше или проще. Просто кивал.
Однажды вечером, уже месяца через три после того дня, они сидели у него дома, Катя читала, он смотрел что-то на экране, было тихо и спокойно, и Катя вдруг сказала:
- Мне кажется, я понимаю, что значит стать сиротой, когда мать жива.
Андрей отложил то, что смотрел.
- Это как?
- Это когда понимаешь, что той мамы, которую ты хотела, никогда не существовало. Что ты любила образ. А образ и человек это разные вещи.
Он думал немного.
- Это больно?
- Да. По-другому больно, чем я ожидала. Не остро. Тупо как-то. Как когда долго держишь что-то тяжёлое, а потом кладёшь, и рука не сразу понимает, что уже можно не держать.
Андрей взял её руку. Просто так, молча. Она не убрала руку.
- Знаешь, что странно, - сказала она. - Я ей всё равно желаю хорошего. Не как риторическую фразу. По-настоящему. Я хочу, чтобы у неё была нормальная жизнь, чтобы ей не было плохо.
- Это не странно.
- Нет?
- Нет. Это и есть любовь, которая уже не причиняет вреда тебе.
Катя посмотрела на него.
- Ты придумал?
- Нет, слышал где-то.
- Где?
- Не помню. Где-то.
Она засмеялась. Тихо, коротко. Это был первый раз, когда разговор о матери заканчивался смехом.
На работе она взяла сложный проект и закрыла его с хорошим результатом. Клиент остался доволен, написал развёрнутый отзыв. Её руководитель показал отзыв на планёрке. Катя сидела и слушала, как читают её имя вслух, и думала, что год назад она бы немедленно захотела рассказать об этом маме. Позвонить и рассказать. Хотела услышать "я рада за тебя" или хотя бы "молодец". Теперь это желание было, но тихое, как далёкое радио.
Она позвонила подруге Лене. Они дружили давно, ещё с института, Лена была человеком громким и добросердечным, не всегда понимала тонкие вещи, но зато умела радоваться за других по-настоящему, без зависти.
- Катька, я знала! Я говорила, что ты вытянешь этот проект!
- Ты не знала, ты говорила, что я сдохну от стресса.
- Ну, говорила, говорила. Но в душе знала!
Катя смеялась. Смеялась и чувствовала, что это правда, что есть люди, которые могут дать то, что не может дать мать. Не потому что они лучше матери. А потому что они просто другие, и что-то в их устройстве совпадает с тем, что тебе нужно.
Это открытие тоже было болезненным и освобождающим одновременно.
Она начала читать про отношения с родителями. Не потому что ей кто-то посоветовал, просто однажды вечером нашлась статья, потом другая, потом книга. Она читала и узнавала в описаниях знакомые вещи, паттерны поведения, формы взаимодействия, которые у психологов имеют названия и объяснения. Это было любопытно, как когда смотришь на что-то хаотичное и вдруг понимаешь, что в нём есть структура.
Финансовые манипуляции в семье, читала она. Токсичные родственники, читала она. Сепарация от родителей, читала она. Нарциссичная мать. Чувство вины перед родителями. Психология взрослых дочерей. Отношения с матерью.
Не всё попадало в точку. Некоторые слова казались слишком резкими, слишком категоричными для живого человека, которого она знала. Но кое-что было точным, тихо точным, как укол, который не болит сразу, а только потом.
Она не ставила диагнозов. Это казалось ей неправильным. Мать была сложным человеком с собственной историей, с тем, что ей самой досталось в своё время. Понимать это и не позволять это повторять с собой, эти две вещи могли существовать рядом, не отменяя одна другую.
Как отказать матери, думала Катя. Она уже знала. Она уже это сделала. Но слова "отказать матери" всё равно звучали в ней тяжело. Не потому что она сомневалась. А потому что это противоречило чему-то, что было заложено очень давно, где-то на уровне, куда логика добирается с трудом.
Взросление и свобода. Это тоже было не простым словосочетанием. Это было что-то, что приходит не разово, не в один день. Это приходило волнами, иногда накатывало чувство уверенности, иногда откатывало и оставляло неловкость, сомнение, тихий вопрос: а правильно ли я сделала.
Она спрашивала себя честно.
И честный ответ был: не знаю, правильно ли в каком-то абсолютном смысле. Знаю только, что иначе не могла.
Примерно через три с половиной месяца после того дня, в начале декабря, Кате на телефон пришло сообщение. Не звонок. Сообщение. Картинка: снеговик с морковным носом, надпись "С наступающим!" и больше ничего. Без имени, хотя имя отправителя и так высвечивалось.
Катя сидела в кресле с чашкой кофе, когда пришло это сообщение. Смотрела на снеговика с морковным носом. Долго смотрела.
Потом написала: "И тебя, мама".
Поставила телефон экраном вниз. Взяла кофе.
За окном шёл снег, первый настоящий снег в этом году, не тот, что тает сразу, а тот, который ложится и остаётся. Катя смотрела на снег и думала о том, что хочет перевесить в комнате картину, которая висит над диваном. Она давно чувствовала, что картина не на том месте, что ей лучше было бы у окна, где больше света. Просто всё откладывала.
Сегодня, пожалуй, можно перевесить.
Она встала, допила кофе. Взяла картину. Примерила к окну, отступила, посмотрела. Нет, чуть левее. Попробовала левее. Вот. Вот так хорошо.
Телефон лежал на столе экраном вниз. Снеговик с морковным носом ждал там, в памяти экрана, нетронутый и безымянный.
Катя взяла молоток и начала примерять гвоздь.
- Здесь? - спросила она вслух, хотя в квартире никого не было.
Никто не ответил.
- Здесь, - решила она сама.
И вбила гвоздь.