— Опять ты купила этот дорогущий кусок говядины, Катя. Я же русским языком просил брать мясо на рынке у мясника, а не в этом вашем пафосном супермаркете в вакуумной упаковке. Ты вообще цены видела? Транжира. Мама была абсолютно права, когда говорила, что ты совершенно не умеешь вести семейный бюджет. Деньги у тебя просто сквозь пальцы утекают на всякую блестящую ерунду в красивых обертках.
Екатерина стояла у разделочной доски, методично нарезая очищенную морковь. Острый широкий нож ритмично стучал по деревянной поверхности, отмеряя секунды этого бесконечного, тягучего кухонного прессинга. Она не оборачивалась. Густой пар поднимался от кастрюли с кипящим бульоном, оседая мелкими мутными каплями на глянцевом кафельном фартуке. На плите уже шкварчало раскаленное масло в глубокой сковородке, ожидая порцию измельченного репчатого лука.
Дмитрий расхаживал у неё за спиной, тяжело шаркая домашними тапками по линолеуму. Это ленивое, шаркающее звуковое сопровождение раздражало Екатерину не меньше, чем его постоянные нотации. Он подошел к кухонному столу, брезгливо подцепил двумя пальцами оставленный магазинный чек и поднес его к глазам, щурясь, словно эксперт над важной уликой.
— Семьсот рублей за кусок сыра? — его голос приобрел те самые высокие, назидательные нотки, которые он с идеальной точностью перенял у своей матери. — Ты в своем уме? Мама берет отличный сыр по акции за триста, и он ничем не хуже. Тебе лишь бы деньги на ветер спустить. Ты думаешь, я их печатаю на станке по ночам? Я работаю, стараюсь, а ты спускаешь мою зарплату на какие-то элитные продукты, которые по вкусу точно такие же, как самые обычные. Ты совершенно не ценишь чужой труд.
— Дима, положи чек и отойди от стола, мне нужно поставить туда миску, — сухо произнесла Екатерина, смахнув нарезанную морковь с доски в пластиковую емкость.
— А ты мне рот не затыкай, — огрызнулся он, комкая бумажку в кулаке и бросая её мимо мусорного ведра. Скомканный чек отлетел от края пластиковой корзины и упал на пол. — Я имею полное право знать, куда уходят заработанные мной средства. Мама говорит, что с таким легкомысленным подходом мы к старости по миру пойдем с протянутой рукой. Ты совершенно не приспособлена к реальной жизни.
Екатерина сделала глубокий вдох, наполняя легкие горячим кухонным воздухом, густо пахнущим вареным мясом и пряным лавровым листом. Она наклонилась, подняла с пола бумажный комок и молча бросила его в ведро. Затем взяла сковороду за длинную ручку и высыпала туда золотистый лук. Громкое шипение на пару секунд заглушило монотонный голос мужа, но Дмитрий не собирался сдаваться. Ему нужна была реакция. Ему нужно было видеть, что его слова достигают цели, заставляют жену оправдываться и чувствовать себя виноватой.
Он шагнул к кухонному гарнитуру, провел указательным пальцем по нижней панели вытяжки и с деланным отвращением посмотрел на подушечку пальца.
— И посмотри на эту вытяжку. Она же вся липкая от старого жира. Ты когда её в последний раз мыла? Месяц назад? Два? Неряха. Мама у себя на кухне каждый вечер все поверхности со специальным средством протирает, у неё всё блестит, как в операционной. А у нас тут скоро тараканы пешком ходить начнут от такой грязи. Тебе самой не противно в этом свинарнике готовить?
Екатерина сжала деревянную лопатку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она принялась интенсивно перемешивать зажарку, глядя, как лук постепенно меняет цвет, пропитываясь горячим маслом.
— Я работаю точно так же, как и ты, Дима. До шести вечера. И вытяжку я мыла в прошлую субботу, — ровным, лишенным эмоций тоном ответила она, продолжая смотреть на плиту.
— Плохо мыла, значит! Халтурно! — тут же парировал Дмитрий, подходя вплотную и нависая над её правым плечом. От него резко пахло дешевым табаком и мятной жвачкой — привычная смесь, от которой у Екатерины всегда начинала неприятно ныть переносица. — Мама говорит, что чистота в доме — это лицо женщины. А твоё лицо, судя по всему, покрыто слоем пыли. Ты даже морковку режешь как попало. Кто так суп варит? Мама всегда трет на мелкой терке, чтобы бульон красивый золотистый цвет давал, а у тебя тут какие-то огромные оранжевые кирпичи плавать будут.
Он бесцеремонно сунул нос в кастрюлю, где на медленном огне побулькивал кусок мяса на кости, и брезгливо сморщился.
— Пенку сними! — скомандовал он тоном недовольного начальника. — Бульон же мутный получится. У мамы он всегда как слеза прозрачный. Потому что она вовремя серую пенку снимает шумовкой и на правильном огне томит. А у тебя тут гейзер бурлит. Ты мясо испортишь, за которое сама же бешеные бабки отвалила.
— Дай пройти к холодильнику, — Екатерина решительно оттеснила его бедром, направляясь к высокому белому агрегату в углу тесной кухни.
Дмитрий нехотя сделал шаг назад, но продолжил сверлить спину жены придирчивым взглядом. Ему нравилось это состояние. Нравилось контролировать весь бытовой процесс, выискивать мелкие недочеты и раздувать их до масштабов бытовой катастрофы. В эти моменты он чувствовал себя значимым, умным, правильным. Он был абсолютно уверен в своей правоте, опираясь на железобетонный авторитет матери, которая всю жизнь держала его в идеальной стерильности и научила главному правилу: всегда указывай людям на их недостатки, чтобы они не расслаблялись ни на минуту.
— Сначала объясни мне, зачем ты купила три пачки сливочного масла, когда у нас в масленке еще половина куска лежит? — он кивнул в сторону приоткрытой дверцы холодильника, заглядывая внутрь. — Ты запасы на случай ядерной зимы делаешь? Мама говорит, что продукты должны быть исключительно свежими, а не валяться месяцами в морозилке, впитывая посторонние запахи. Ты вообще чем думаешь, когда с тележкой по супермаркету ходишь?
Екатерина достала толстый пучок свежей зелени, с силой захлопнула дверцу холодильника и бросила укроп на стол. Внутри неё медленно, но верно разгорался темный, плотный огонь глухой ярости. Каждое упоминание его матери, каждое нелепое сравнение, каждый мелочный упрек падали в этот огонь сухими дровами. Она взяла массивный нож и начала яростно, с остервенением рубить зелень, мысленно представляя, как разрубает на мелкие части эту удушающую, незримую пуповину между её мужем и его вечно всем недовольной мамашей. Зеленый сок брызнул на деревянную поверхность доски, но Екатерина даже не сбавила темп, готовясь к неизбежному продолжению этого выматывающего спектакля.
Екатерина выключила конфорку. Густое варево в большой стальной кастрюле перестало пузыриться, отдав пространству кухни густой, насыщенный аромат мясного бульона, чеснока и свежей зелени. Она взяла глубокую керамическую тарелку, привычным, доведенным до автоматизма движением зачерпнула суп металлическим половником и аккуратно перелила дымящуюся жидкость. Ни единой капли не упало на чистую столешницу. Затем она поставила тарелку на обеденный стол, прямо перед мужем, и положила рядом кусок ржаного хлеба.
Дмитрий уселся на табурет с видом ресторанного критика, которому предстоит дегустировать сомнительное блюдо в придорожной забегаловке. Он не спешил брать ложку. Сначала он внимательно, с явным подозрением осмотрел содержимое тарелки, отодвигая пальцем край хлебного ломтя. Пар окутывал его лицо, но он упорно продолжал свою визуальную инспекцию, выискивая малейший повод для недовольства.
— Я же говорил, что морковь нарезана слишком крупно, — он брезгливо подцепил ложкой оранжевый кубик и поднял его над тарелкой, демонстрируя жене. — Это суп или овощное рагу? Ты вообще разницу понимаешь?
Екатерина ничего не ответила. Она стояла у кухонного гарнитура, опираясь поясницей о столешницу, и всё ещё держала в правой руке стальной половник. Она смотрела на мужа ровным, немигающим взглядом, физически ощущая, как внутри неё сжимается тугая, холодная пружина.
Дмитрий опустил ложку обратно в бульон, зачерпнул немного жидкости, подул на неё с преувеличенным усердием и отправил в рот. Он медленно проглотил, замер на секунду, а затем его лицо исказилось в такой театральной гримасе отвращения, словно он только что хлебнул концентрированной кислоты. Он шумно выдохнул, бросил ложку на стол — металл со звонким лязгом ударился о деревянную поверхность — и демонстративно отодвинул от себя горячую тарелку.
— Это невозможно есть, — вынес он вердикт, брезгливо вытирая губы бумажной салфеткой. — Сплошная соль. Ты банку туда высыпала, что ли? И мясо жесткое, как подошва. Я так и знал, что этот твой элитный кусок окажется полным дерьмом. Я не собираюсь портить себе желудок этой отравой.
Он откинулся на спинку стула, всем своим видом показывая абсолютное превосходство и оскорбленное достоинство. Екатерина продолжала молчать. Она не бросилась к столу с извинениями, не стала пробовать бульон, чтобы проверить его слова на правдивость. Она точно знала, что суп сварен идеально. Проблема была не в соли и не в мясе. Проблема сидела прямо перед ней и откровенно наслаждалась устроенным спектаклем.
Вместо того чтобы встать и уйти, Дмитрий полез в карман домашних брюк и достал свой массивный, дорогой смартфон. Он разблокировал экран, привычным движением нашел нужный контакт и нажал кнопку вызова. Екатерина наблюдала за этим процессом с растущим чувством сюрреализма. Взрослый, тридцатилетний мужчина, находясь на собственной кухне, собирался жаловаться на обед.
— Да, мам, привет. Не отвлекаю? — голос Дмитрия мгновенно изменился. Куда-то исчезли властные, жесткие нотки, уступив место капризным, обиженным интонациям. — А я вот пытаюсь пообедать. Да если бы. Катя опять наварила какого-то хрючева.
Екатерина крепче сжала металлическую ручку половника. Её пальцы побелели от напряжения. Она смотрела на то, как её муж сидит за столом, ковыряет ногтем скатерть и втаптывает её в грязь перед другим человеком, находясь от неё всего в двух метрах.
— Да, пересолено так, что в рот взять невозможно, — продолжал вещать Дмитрий, активно кивая невидимой собеседнице. — Я ей говорил, что мясо нужно на рынке брать. Нет, она пошла в этот свой супермаркет, купила кусок за бешеные деньги, а оно жесткое, как резина. Совершенно не умеет готовить. Перевод продуктов.
Из динамика смартфона доносился приглушенный, монотонный голос свекрови. Слов было не разобрать, но интонация была безошибочно узнаваемой — назидательная, сочувствующая сыну и абсолютно презрительная по отношению к невестке.
— Вот именно, мам, — Дмитрий криво усмехнулся, бросив быстрый, торжествующий взгляд на Екатерину. — Никакого уважения к моему труду. Я ей слово, она мне десять. Никакого желания учиться. Я уже устал ей объяснять элементарные вещи. У тебя суп всегда идеальный, а тут... даже смотреть тошно.
Он сидел, развалившись на табурете, и упоенно перечислял её недостатки. Он жаловался на крупно нарезанную морковку, на густоту бульона, на неправильный цвет зажарки. Он смаковал каждое слово, наслаждаясь своей безнаказанностью. Дмитрий был абсолютно уверен, что жена сейчас отвернется, начнет молча мыть посуду, проглатывая очередную порцию унижений, как она делала это десятки раз до этого.
Но Екатерина не двигалась. Она стояла у гарнитура, и мир вокруг неё постепенно сужался до одной точки — до этого черного, прямоугольного куска пластика и стекла в руках её мужа. Она слышала, как из динамика непрерывным потоком льется чужой, ядовитый голос, который годами диктовал ей, как жить, что покупать, как убирать и как дышать в собственной квартире. И она видела довольное, расслабленное лицо человека, который добровольно впустил этот голос в их дом, сделав его главным судьей и надзирателем. Механизм был запущен, и остановить его уже не могло ничто. Пружина сжалась до предела.
Екатерина с глухим, тяжелым стуком опустила металлический половник на ровную поверхность кухонной столешницы. Пружина, сжимавшаяся внутри неё долгими месяцами, лопнула с оглушительным внутренним треском. В её голове мгновенно исчезли все сдерживающие барьеры, испарились все мысли о поиске компромиссов, о сохранении видимости нормальной семьи или о том, как сгладить очередную конфликтную ситуацию. Остался лишь голый, искрящийся, первобытный инстинкт, требующий немедленно, любой ценой уничтожить источник этого постоянного, методичного, изматывающего раздражения. Она сделала два быстрых, абсолютно бесшумных шага к обеденному столу. Дмитрий даже не успел повернуть голову в её сторону. Он как раз вальяжно откинулся на спинку табурета, расслабив плечи и приготовившись выдать очередную порцию унизительных бытовых подробностей прямо в микрофон.
Его рот был полуоткрыт, на губах играла та самая фирменная, издевательская ухмылка, когда Екатерина резким, по-звериному хищным движением выбросила вперед правую руку. Она намертво, словно стальными клещами, вцепилась в гладкий прохладный корпус смартфона и с чудовищной силой рванула его на себя. Пальцы Дмитрия, расслабленно сжимавшие дорогой аппарат, не удержали хватку. Процесс занял буквально долю секунды. Тонкий, назидательный голос свекрови, продолжавший монотонно бубнить из полифонического динамика про правильные пропорции соли и воды, резко оборвался. Тяжелый смартфон оказался в крепко сжатой руке Екатерины.
Дмитрий непонимающе моргнул, его ухмылка сползла с лица, оставив после себя выражение абсолютного, глупого недоумения. Он посмотрел на свою пустую ладонь, пальцы которой все еще находились в полусогнутом состоянии, словно из неё только что магическим образом испарился кусок чистого золота. Екатерина не стала тратить ни единого мгновения на раздумья или наслаждение его замешательством. Она круто развернулась на каблуках домашних тапочек, сделала один широкий, пружинистый шаг к распахнутой настежь оконной форточке, в которую задувал прохладный уличный воздух. С невероятным размахом, вложив в этот короткий бросок всю свою накопившуюся ненависть к мужу, к его вездесущей матери и к их бесконечным, удушающим нотациям, она швырнула аппарат в темный квадратный проем. Дорогой прямоугольник из полированного металла и ударопрочного стекла беззвучно растворился в густой уличной темноте, отправившись в свободное падение с высоты пятого этажа. Никакого звука удара об асфальт не последовало. Просто пустота.
Дмитрий оцепенел. Лицо, еще несколько секунд назад светившееся самодовольным, сытым превосходством, мгновенно исказилось от дикого, первобытного шока. Его мозг отказывался обрабатывать полученную информацию. Он уставился на пустую форточку, жадно хватая ртом воздух, его кадык нервно дернулся вверх-вниз. Затем оцепенение резко сменилось жгучей, неконтролируемой, взрывной яростью. Его глаза налились кровью, на шее вздулись толстые синие вены. Он с силой оттолкнулся ногами от пола, намереваясь вскочить в полный рост. Деревянный табурет с мерзким, скрежещущим звуком отлетел назад и ударился о ножку соседнего стула. Дмитрий подался вперед, хищно сжимая кулаки, готовый физически раздавить жену за уничтоженную вещь.
Но Екатерина действовала на жесткое опережение. Она не отступила ни на миллиметр, не подалась назад. Как только муж попытался выпрямиться и расправить плечи, она бросилась на него всем весом своего тела, сокращая дистанцию до минимума.
— Мне плевать, что там считает твоя мама! Пусть она меня хоть за кого принимает! Мне всё равно! Ты мужик или попугай, который повторяет чужие слова?! Ты при мне звонишь ей и жалуешься на мой суп! Это была последняя капля! Собирай манатки и вали к мамочке под крыло! — кричала жена на мужа.
Её голос не срывался и не звенел. Он был низким, хлестким, пробирающим до самых костей, наполненным чистой, концентрированной агрессией. С каждым выкрикнутым словом она наносила удары. Екатерина не царапалась длинными ногтями и не толкалась открытыми женскими ладонями. Она била наотмашь туго сжатыми кулаками. Жесткие, тяжелые удары градом посыпались на плечи, ключицы и шею Дмитрия. Первый удар пришелся прямо в левый плечевой сустав, заставив мужа болезненно поморщиться и потерять точку опоры. Второй удар с глухим стуком опустился на боковую часть шеи, сбивая ему дыхание.
Дмитрий инстинктивно вскинул предплечья, пытаясь закрыть голову и лицо от этого внезапного, неистового нападения. Он ожидал чего угодно в ответ на свои слова, но только не этой холодной, целенаправленной физической расправы.
— Ты совсем рехнулась?! — злобно гаркнул он, пытаясь грубо перехватить её запястья в воздухе, но Екатерина двигалась слишком быстро, слишком яростно и непредсказуемо.
Она резко увернулась от его широких мужских ладоней, нанесла короткий, болезненный, акцентированный удар костяшками пальцев прямо по его открытому предплечью, заставив Дмитрия с громким шипением отдернуть руку. Вся её напряженная поза источала абсолютную, бескомпромиссную угрозу. Она методично наступала, тесня его корпусом, не давая ни единой секунды на передышку или оценку ситуации. Каждый её шаг был выверенным, жестким и вдавливающим противника в пространство.
Дмитрий неуклюже попятился. Его пятки предательски заскользили по гладкому кухонному линолеуму, не находя надежной опоры. Он попытался сгруппироваться, упереться широкой спиной в деревянный дверной косяк, чтобы хоть как-то остановить этот сумасшедший напор, но Екатерина не дала ему такой возможности. Она с силой, вложив в движение всю инерцию своего тела, толкнула его в грудь обеими руками. Удар был настолько мощным и резким, что Дмитрий окончательно потерял равновесие и вывалился из пределов кухни в узкий коридор, сильно ударившись лопатками о жесткую стену.
— Ты вообще соображаешь, что творишь, ненормальная?! Мой телефон стоит больше, чем ты зарабатываешь за два месяца! — бешено проревел Дмитрий, судорожно пытаясь отлепиться от рельефных обоев в тесном коридоре.
Его лицо пошло безобразными красными пятнами, грудная клетка тяжело вздымалась под тонкой тканью домашней рубашки. Он сделал резкий, агрессивный выпад вперед, намереваясь прорваться обратно на освещенную кухню, чтобы силой подавить этот внезапный бунт, но Екатерина жестко заблокировала узкий проход. Она выставила вперед согнутые в локтях руки, упершись предплечьями прямо в его грудную клетку, и с удвоенной силой пихнула мужа назад. Дмитрий снова пошатнулся, его локти больно ударились о жесткие деревянные панели встроенного шкафа.
— Пошел вон! Прямо сейчас, в тех же тапках, в которых ты тут шаркал! — отчеканила Екатерина, не сбавляя градуса физической агрессии.
Она круто развернулась к массивной входной двери, быстро провернула барашек врезного замка и распахнула створку настежь, впуская в прихожую холодный, тягучий сквозняк лестничной клетки. Этот сквозняк густо пах сырой бетонной крошкой, застарелой штукатуркой и табачным пеплом из открытой форточки между этажами. Дмитрий непонимающе уставился на зияющий темный проем, его мозг все еще отказывался верить в реальность происходящего. Взрослая, покладистая жена, которую он годами методично прогибал под стандарты своей матери, сейчас физически уничтожала его комфортный, обустроенный мирок.
— Я никуда не пойду! — рявкнул он, хватаясь побелевшими пальцами за металлическую стойку напольной вешалки, чтобы намертво зафиксировать свое положение в пространстве прихожей. — Ты мне сейчас за разбитый аппарат ответишь! Ты хоть понимаешь, на какие бабки ты меня выставила, психованная?!
Екатерина не стала тратить кислород на бессмысленную словесную перепалку. Она действовала на чистых, выверенных рефлексах, переполненная первобытной, концентрированной злобой. Сделав резкий шаг в сторону открытой обувной полки, она одним точным, невероятно сильным ударом правой ноги выбила тяжелые кожаные зимние ботинки мужа далеко за порог. Обувь с противным, глухим стуком разлетелась по грязному бетонному полу общей площадки. Следом в темноту подъезда полетели черные кожаные перчатки, грубо смахнутые рукой прямо с верхней полки.
— Ты мне за каждый свой выпад ответишь! Я тебя саму отсюда вышвырну! — продолжал угрожать Дмитрий, но в его агрессивном баритоне уже проскальзывали жалкие, панические нотки. Он попытался грубо перехватить её запястье, когда она целенаправленно потянулась к ряду настенных крючков с верхней одеждой.
Екатерина с силой, выворачивая сустав, выдернула руку из его хватки. Она вцепилась обеими ладонями в широкий воротник его массивной, объемной утепленной куртки и резко рванула её на себя. Металлическая петелька с громким треском оторвалась от плотной ткани. Не давая Дмитрию даже доли секунды на оценку стремительно меняющейся ситуации, она с размаху, как тяжелый снаряд, швырнула эту огромную вещь прямо ему в лицо. Плотная синтетическая ткань на мгновение ослепила его, тяжелые металлические замки и заклепки больно хлестнули по скуле и носу. Дмитрий инстинктивно отшатнулся назад, отпуская спасительную металлическую стойку вешалки, и замахал руками в нелепых попытках скинуть с лица тяжелую куртку.
Этой короткой секундной дезориентации Екатерине хватило с огромным избытком. Она молниеносно сократила дистанцию, схватила его обеими руками за ворот домашней рубашки и, вложив в это короткое амплитудное движение всю массу своего разозленного тела, мощно толкнула его в сторону дверного проема. Дмитрий потерял равновесие. Он попытался затормозить голыми пятками, выскользнувшими из тапок, по гладкому линолеуму, но Екатерина жестко и бескомпромиссно ударила его коленом в боковую часть бедра. От неожиданной, простреливающей боли его правая нога моментально подкосилась.
— Выметайся, я сказала! — прорычала она, продолжая безостановочно давить на него корпусом и предплечьями.
Она буквально вынесла его за пределы квартиры своим напором. Дмитрий, отчаянно путаясь в собственной зимней куртке, споткнулся о высокий деревянный порог дверной коробки и предельно неуклюже вывалился на лестничную клетку. Его левое плечо с громким, глухим стуком врезалось в шершавую стену подъезда, покрытую облупившейся масляной краской. Он чудом удержался на ногах, судорожно вцепившись пальцами в ржавые металлические перила, и попытался развернуться, чтобы с разбегу броситься обратно в прихожую.
Но Екатерина уже стояла на пороге, возвышаясь над ним, как абсолютно непреодолимая преграда. В её жесткой, напряженной позе не осталось ни единой капли от той удобной, покладистой женщины, которая часами покорно выслушивала унизительные бытовые комментарии за кухонным столом. Сейчас перед ним находился опасный, непреклонный, готовый на всё противник, который не остановится ни перед чем ради защиты своей территории.
— Ты совсем рехнулась?! — проорал Дмитрий, брызжа слюной на бетонный пол. Его лицо перекосило от дикой смеси злобы, страха и невыносимого унижения. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила, дура?! Я тебя на улице оставлю! Ты у меня еще приползешь извиняться!
— Иди к своей мамочке, Дима, — процедила Екатерина сквозь крепко сжатые зубы. Её тон был абсолютно холодным, режущим пространство, не оставляющим ни единого шанса на какое-либо продолжение этого больного диалога. — Пусть она тебе супы варит, пылинки с тебя сдувает и новые телефоны покупает. Здесь твоего больше ничего нет.
Дмитрий стоял на холодном, заплеванном бетоне в одних носках, так как домашние тапки остались лежать в коридоре. Он судорожно прижимал к груди смятую куртку. Прямо у его ног валялись разбросанные зимние ботинки. Он попытался сделать шаг вперед, навстречу дверному проему, его кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки. Он широко открыл рот, чтобы выдать очередную порцию грязных ругательств и прямых угроз, всем телом подаваясь вперед, чтобы силой продавить себе путь обратно в теплое, освещенное помещение квартиры.
Екатерина даже не шелохнулась. Она смотрела прямо в его искаженное бешенством лицо тяжелым, испепеляющим взглядом человека, который окончательно принял решение. Она крепко взялась правой рукой за край массивного дверного полотна и, не отводя глаз от мужа, одним непрерывным, уверенным и сильным движением закрыла дверь, полностью перекрывая ему доступ внутрь. Металлические штыри замка сухо и четко провернулись в пазах, навсегда отсекая Дмитрия от пространства её жизни. На лестничной клетке раздался глухой, отчаянный удар кулаком по внешней обивке двери, сопровождаемый потоком отборной брани, но Екатерина просто повернулась спиной к выходу. Скандал был завершен окончательно…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ