За окном машины мелькают последние многоэтажки спальных районов. Начались поля с чёрными квадратами пашни и перелески с берёзами, которые всё ещё не распустили листья до конца. Стало легче дышать. Вокруг зелень. Настя сидит на переднем сиденье, прижимая к груди бабкин амулет, и смотрит на дорогу. Клава в переноске на заднем сиденье изредка открывает рот. Кузя выбрался из сумки и устроился на приборной панели. Максим ведёт машину уверенно, хотя дорога становится всё хуже. Разбитый асфальт. Гравий. Грунтовка с колдобинами.
— Давно не были в деревне? — спрашивает он, не отрывая глаз от дороги.
Настя молчит и проводит пальцем по амулету.
— Год. С тех пор, как похоронила ту, которую считала бабкой.
Пауза. Тишина. Слышно лишь шум двигателя и редкие сигналы встречных машин.
— Странно возвращаться, — продолжила Настя. — Хотелось бы думать, что еду туда только за соленьями на зиму. Огурцы. Варенье. Но я еду за смертельным зельем, которое лишит меня магии.
Максим бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, а потом посмотрел на неё.
— Мы успеем? Он же знает, куда мы едем. Тот человек или то, что им стало.
Настя задумалась и перебрала в памяти бабкины уроки с рассказами. Нежить боится открытого пространства и дневного света.
— У него есть слабость! Он не может действовать днём на открытой местности. У нас есть время до заката.
Кузя сидит на приборной панели и болтает ногами в лаптях.
— Не каркай, Настя! Он может послать теней. Они и днём бегают, если очень надо. Им солнце не помеха.
Настя прикусила губу.
— Помолчи, дядя Кузь, — сказала она тихо, чтобы Максим не услышал. — И без тебя страшно.
«Сейчас мы едем в родную деревню, — подумала Настя. — Где бабка учила меня заговаривать воду и различать травы по запаху с закрытыми глазами. Рядом со мной мужчина, который бросил всё и поехал со мной. Не ради контракта или денег, а ради меня. Может быть, после того, как я потеряю магию, он всё ещё будет рядом? Или я стану ему неинтересна? Страшно».
Деревня встретила их запахом силоса, дымом из печных труб и надрывным лаем соседских собак. Бабкина изба стояла на отшибе у самого болота. Там деревня заканчивалась и начиналась хлюпающая трясина с редкими кочками. Крыша прохудилась ещё сильнее, чем в прошлом году. Забор покосился. Трава не выгорела. Грядки выглядели ухоженными, как будто кто-то их поливал и полол. Настя вышла из машины и замерла.
— Кто-то здесь был, — сказала она. — Недавно.
Она подошла к калитке. На висячем замке, который бабка всегда закрывала на ключ, она увидела свежую царапину. Металл блестел на месте скола. Калитка оказалась приоткрыта. Максим вышел следом и достал из бардачка маленький газовый баллончик. Это единственное оружие, которое он взял в дорогу.
— Идём за мной, — сказал он негромко.
Кузя спрятался в сумку. Клава в переноске тревожно заворочалась. Они вошли во двор. Слышно как где-то на болоте квакнула лягушка. Не Клава, чужая. Скрип половиц под ногами Насти казался оглушительным. Она толкнула дверь в избу.
Внутри темно. Чувствуется аромат сушёных трав, висящих пучками под потолком. Пахнуло горелым. Недавно здесь жгли бумагу. На столе лежит дешёвый синтетический рюкзак. Из него торчит какая-то тряпка.
Настя зажгла свет. Лампочка под потолком моргнула, но зажглась. Чудо! Электричество в деревне отключали по три раза на неделе.
— Здесь кто-то живёт, — сказала Настя, оглядываясь. — Или прячется.
Она подошла к печи. На старом бабкином одеяле виднелось ещё не засохшее пятно крови. Влажное. Тёмное. Почти чёрное.
— Не трогай, — сказал Максим, хватая её за руку. — Может, он здесь до сих пор.
Настя одёрнула руку, повернулась и замерла. Там, где раньше висели бабкины иконы в серебряных рамках, теперь зияла выжженная руна. Иконы валялись на полу. Стёкла разбиты. Рамки погнуты. Руна напомнила Насте то, что она видела на руке у того человека. Чёрный извивающийся знак, похожий на корень дерева, растущего вверх ногами. Он ещё дымился, хотя перестал гореть.
— Он был здесь, — сказала Настя дрожащим голосом. — Нежить. Искал рецепт.
Она вдруг вспомнила про дубовый сундук с медными накладками, из которого она брала веник, когда ехала в Москву. Настя бросилась к нему, упала на колени и открыла крышку.
Внутри пусто. Несколько сухих листьев, запах старого дерева и больше ничего. Травник, переписанный бабкиной рукой на берёсте, исчез. Вместе с закладками, рецептами и заметками на полях.
— Он украл травник! — кричит Настя, с такой болью в голосе, будто украли не книгу, а часть души. — Бабкин травник! Там все рецепты! От мигрени, сглаза, порчи и нежити. Всё!
Кузя вылетел из сумки, подскочил к сундуку и обнюхал.
— Не всё, Настя, — сказал он деловито. — Главный рецепт с лунной слезой бабка хранила не в травнике. Она его выучила наизусть и закопала на болоте. Она же тебя водила туда, когда ты была маленькая. Помнишь? Сказала: «Если когда-нибудь понадобится самое сильное зелье, то иди к Чёрной коряге и отодвинь камень с лягушачьим следом».
Настя закрывает глаза. В голове всплывает картинка. Лето. Жара. Болото. Бабка в резиновых сапогах ведёт её за руку, останавливается у коряги, похожей на скрюченную руку, и говорит: «Запомни это место, внучка. Оно пригодится, когда меня не станет».
— Чёрная коряга, — прошептала Настя. — Камень со следом лягушки.
Она открыла глаза и резко вскочила.
— На болото. Быстро. Пока не стемнело.
Болото в сумерках выглядит страшным и прекрасным одновременно. Туман стелется по земле, скрывая трясину. Кочки кажутся черепахами, застывшими в вечном ожидании. Пахнет тиной, водой, прошлогодними листьями и чем-то сладковато-гнилым. Тот самый запах, который Настя помнит с детства и который теперь кажется ей запахом дома. Лягушки квакают со всех сторон.
Настя идёт вперёд уверенно, обходя трясину и ступая только на кочки, пригибая ветки. Максим идёт за ней, то и дело оступаясь и хватаясь за кусты.
— Вы здесь родились? — спрашивает он, когда одна из кочек провалилась у него под ногой и он едва не угодил в жижу. — Как вы тут ходите?
— Привычка, — отвечает Настя, не оборачиваясь. — Заговор от трясины. Бабка научила. «Ступай, как по земле, даже если под ногами болото».
Она останавливается у старой чёрной обугленной коряги. Коряга походит на скрюченную человеческую руку с растопыренными пальцами. Рядом лежит плоский камень, поросший мхом. На камне видна природная выемка, удивительно точно повторяющая форму лягушачьей лапки.
— Здесь, — говорит Настя уверенным голосом.
Она опускается на колени и отодвигает камень. Под ним оказывается небольшое углубление, затянутое паутиной. В углублении лежит берестяной свёрток, перевязанный красной ниткой.
Настя достаёт свёрток и разворачивает. Внутри оказывается пожелтевший лист бумаги с водяными знаками, и сухой цветок папоротника. На листе написан рецепт ровным бабкиным почерком с рунами по краям.
— Рецепт, — шепчет Настя. — Настоящий. Тот самый.
Максим подходит и заглядывает через плечо. Буквы на листе в сумерках начинают светиться тусклым золотым светом.
— Что теперь? — спрашивает он.
— Варить, — отвечает Настя. — Прямо здесь на болоте в полночь под луной. Только так.
— А если он придёт?
Настя прячет свёрток за пазуху и поднимается.
— Тогда будем сражаться. У меня есть ещё одно зелье.
***
Они вернулись в избу. Настя растопила старую кирпичную печь. Повесила над огнём бабкин чугунный котёл с выщербленными боками, хранивший тепло сотен варок. В котёл пошло всё, что нужно по рецепту. Вода из трёх лесных озёр, которую Настя набрала на болоте, пока Максим стоял на страже. Тина с коряг, лягушачья икра, три волоска Клавы, бабкина кровь. Потом в дело пошла частица врага. Волос, ноготь и кусочек чёрной ткани, которые бабка хранила много лет.
В конце Настя взяла кухонный нож, зажмурилась и полоснула по подушечке указательного пальца. Кровь выступила алыми каплями, упала в котёл, и жидкость внутри вспыхнула ярким ослепительным серебряным светом. Максим зажмурился.
— Зачем? — спросил он, хотя уже знал ответ.
— Жертва, — ответила Настя, перевязывая палец платком. — После этого зелья я стану обычной. Ничего не буду видеть и слышать.
— Ничего? — переспросил Максим.
— Ничего, — сказала Настя, и в голосе её была тоска.
Кузя, который всё это время сидел на полке у потолка, спрыгнул вниз, подошёл к Насте и положил лохматую голову ей на колено.
— Настя, — сказал он, с особенной нежностью в голосе. — Я останусь с тобой. Даже если ты меня не увидишь и не услышишь. Я всё равно буду рядом. Буду шуршать по ночам, прятать носки и пить твою ряженку.
Настя улыбнулась сквозь слёзы и погладила его по голове.
— Спасибо, дядя Кузь.
Максим подошёл с другой стороны и взял её за руку.
— Я не знаю, что будет после, — сказал он. — Не знаю, что такое жить без магии и как ты это переживёшь, но я здесь с тобой. Поняла?
Она посмотрела на него. В его серых глазах, которые когда-то казались ей просто холодными, теперь горело что-то такое, от чего хотелось плакать ещё сильнее.
«Я варю зелье, которое сделает меня обычной! — думает Настя. — Заберёт голос трав и язык лягушек. Впервые в жизни я не боюсь. Потому что рядом мужчина, который смотрит на меня не как на проблему или секретаршу, а как на женщину. Может быть, это и есть счастье? В том, чтобы просто быть человеком. Любимым человеком».
Зелье готово. Настя разлила его по трём стеклянным флаконам. Получилась густая, чёрная жидкость с серебряными искрами внутри. Первый флакон для врага, чтобы уничтожить. Второй для защиты, на всякий случай. Третий про запас, потому что бабка учила, что никогда не оставлять зелье в одном экземпляре.
Она уже закручивала пробки, когда в окно постучали три раза чем-то твёрдым. Настя и Максим замерли. Клава в кадке тревожно квакнула. Кузя юркнул в сумку.
Послышался бабкин голос с её хрипотцой и интонациями, но какой-то чужой, искажённый, будто записанный на плёнку и прокрученный задом наперёд:
— Настя, открой. Это я, бабка. Выписалась из больницы. Мне рецепт нужен. Открой, внученька, не бойся.
Настя медленно подошла к окну и выглянула через занавеску. Во дворе стояла фигура в платке и стёганой кофте. Точь-в-точь её бабка. Такая же сутулая и маленькая. Но тень под ней была не бабкина. Длинная. Крючковатая. С пальцами, похожими на корни. Кузя высунул голову из сумки и прошептал:
— Это не бабка. Он принял её облик, крадёт не только рецепты, но и лица.
Максим подошёл к Насте, встал рядом и положил руку на дверную ручку.
— Не открывай, — сказал он тихо.
Голос снаружи стал злее, теряя бабкины нотки:
— Настя, я знаю, что ты там. Я чую зелье. Открой по-хорошему или я выломаю дверь. И тогда твой мальчик умрёт первым, а ты за ним в след, но сначала ты отдашь мне рецепт.
Дверь затрещала. Старое дерево, которое помнило ещё бабкину молодость, жалобно заскрипело под чьей-то невидимой силой. Настя взяла с печи флакон и сжала в руке.
— Открывай, — сказала она Максиму.
— Что?
— Открывай дверь. Встретим его лицом к лицу на своей земле.
Максим посмотрел на неё. В её глазах читалась та самая решимость, которую он видел ещё в больнице. Он кивнул, повернул ключ и потянул дверь на себя.
На пороге в свете луны стояла бабка с точностью до родинки, но из-под платка на Настю смотрели не голубые, выцветшие глаза, а чёрные дыры без белков и зрачков.
— Здравствуй, внученька, — сказала нежить голосом мёртвой старухи. — Я пришла за своим.
Настя подняла флакон.
— А я пришла за твоей смертью!
***
Луна висит над болотом словно жёлтый череп, зацепившийся за ветку старой сосны. Её тусклый свет делает каждую кочку и корягу похожей на притаившегося зверя. В избе темно и тесно. Лишь остывающий котёл на печи ещё хранит слабое тепло. На пороге, в проёме выломанной двери, стоит нежить в облике бабки. Тот же платок и стёганая кофта. Из-под платка смотрят не выцветшие голубые глаза, а чёрные дыры без белков и зрачков. От неё пахнет серой, старой кровью и сладковатой гнилью, как из подвала, в котором кто-то умер и не был похоронен.
Настя стоит в центре избы, сжимая в одной руке флакон с зельем уничтожения, а другую руку держит на груди, где под рубашкой висит оберег с бабкиной кровью. Максим рядом, чуть сзади и справа. Она чувствует его дыхание и напряжение. Кузя замер на полке у потолка, приготовившийся к прыжку. Клава в кадке набычилась и раздулась, набирая в себе заговорённую слизь.
— Отдай рецепт, Настя, — говорит нежить голосом бабки, но с металлическим скрежетом, как будто кто-то водит ножом по стеклу. — Или я заберу его сам. Вместе с твоей жизнью.
Настя не отступает.
— Ты уже пробовал и у тебя ничего не получилось.
Нежить усмехнулась. От этого звука дрогнули стены.
— Я был не готов, внучка. Думал, что ты слабее, испугаешься и отдашь рецепт по-хорошему. Теперь я готов и не уйду без тебя.
Он сделал шаг через порог. Половица жалобно скрипнула. На том месте, куда ступила нога нежити, остался чёрный след словно от угля, прожигающего дерево. Максим вышел вперёд и заслонил собой Настю.
— Не подходи, — сказал он ровно.
Нежить остановилась, посмотрела на него двумя чёрными дырами вместо глаз и засмеялась скрипучим смехом как несмазанная дверь на могиле.
— Мальчик, ты даже не представляешь, с кем связался. Уйди с дороги. Ты мне не нужен. Мне нужна только она.
Максим не двинулся с места. Нежить взмахнула рукой и Максима отбросило к стене словно щепку. Он ударился головой о кирпичную кладку печи, охнул, сполз на пол, но сознания не потерял. Тряхнул головой, пытаясь прогнать звон в ушах.
— Не трогай его! — закричала Настя.
Она выплеснула зелье из первого флакона, что варила для уничтожения. Чёрная жидкость с серебряными искрами полетела в сторону нежити, извиваясь в воздухе словно живая змея. Но нежить оказалась быстрее. Она шагнула в сторону и зелье попало в печь. Чугунный котёл взорвался, кирпичи разлетелись с грохотом, изба наполнилась дымом, сажей и запахом гари. Нежить рассмеялась.
— Мимо, внучка. Ты торопишься. Бабка учила тебя хуже, чем я думал. Она учила тебя терпению? Нет. Она учила тебя бояться! Страх делает руки дрожащими и сковывает движение.
Она пошла на Настю, протягивая вперёд руки с длинными крючковатыми пальцами, похожими на корни старого дуба. В этот момент из кадки выпрыгнула Клава. Накачанная заговорной водой и раздувшаяся до размеров крупного яблока, она плюнула прямо в лицо нежити. Слизь светилась зелёным, пахла болотом и бабкиной кровью. Она попала нежити прямо в глаз. Нежить закричала от боли, начала тереть глаза, оставляя на лице чёрные полосы. На тех местах, куда попала слизь, кожа плавилась словно воск.
— Тварь! — заорала нежить и пнула Клаву ногой. Жаба отлетела к стене, ударилась, замерла, но осталась жива. Её бока тяжело вздымались.
— Клава! — закричала Настя, но не успела броситься к ней.
Всё это время сидевший на полке Кузя, неожиданно прыгнул. Он превратился из маленького лохматого домового в большой вихревой комок света и вцепился нежити в ногу зубами.
— Получай, нечисть! — заорал он. — Я сто лет в этой избе живу! Меня хрен выкуришь! Настю в обиду не дам!
Нежить споткнулась и зашаталась, но не упала. Она нагнулась, схватила Кузю за шкирку и отбросила его в угол. Домовой врезался в стену с такой силой, что из угла посыпалась штукатурка. Он сполз на пол и замер.
Настя осталась одна. Максим лежал у стены, пытаясь подняться, но голова кружилась, и его тошнило. Клава неподвижно лежала у противоположной стены. Нежить медленно приближалась.
— Ну что, Настенька, — сказала нечисть. — Рецепт у меня в голове. Ты вложила его в своё зелье. Я его впитала, когда ты мимо мазала. Теперь я знаю всё. Мне не нужен больше твой травник, а нужна ты.
Она протянула руку с крючковатыми пальцами к Настиному горлу. Настя сделала шаг назад и наткнулась на стол. Рука её скользнула по столешнице и нащупала второй защитный флакон. Бесполезный. Он не убьёт, а лишь задержит на минуту. Третий за пазухой. Тот, который она варила для себя.
«Первый флакон мимо, — подумала Настя. — Второй его не убьёт, а третий у меня за пазухой. Если придётся отдать всю магию, то не буду пить его. Я отдам ему всю себя. Пусть горит! Хоть сама стану обычной, но зато он сдохнет».
Она достала третий флакон и откупорила. Показалась чёрная жидкость с серебряными искрами. Точно такая же, как первая, но без смертельного заговора. Лишь жертва и отречение.
— Хочешь меня? — сказала Настя, глядя в чёрные дыры. — Получай!
Она выплеснула содержимое флакона себе на ладони. Жидкость мгновенно впиталась в кровь. Настя почувствовала, как её сила уходит. Как будто кто-то разматывает клубок, который она мотала всю свою жизнь.
Нежить замерла.
— Что ты делаешь? — спросила она паническим голосом.
— Отдаю тебе свою магию, — сказала Настя. — Всю! Она теперь твоя. Бери! Но ты не знаешь, что с ней делать, потому что ты не живой, а пустота. Магия без души как огонь без дров и она сожжёт тебя изнутри. Так учила меня бабка, а она никогда не ошибалась.
Настя протянула к нему мокрые от зелья руки. Серебряные нити, видимые даже в темноте, потянулись от её пальцев к чёрному телу нежити. Магия начала перетекать в мёртвую оболочку.
Нежить попыталась отшатнуться, но было уже поздно. Нити опутали её словно паутину и внутри что-то вспыхнуло. Сначала маленьким огоньком, потом больше и больше. Нежить закричала голосом от которого лопались стёкла в окнах.
— Нет! Не надо! Не хочу! Я передумал! Забери обратно!
— Поздно, — сказала Настя.
Слёзы потекли по её щекам.
— Ты сам этого хотел!
Нежить начала таять прямо на глазах. Она плавилась словно воск на свече. Сначала исчезло бабкино лицо. Оно медленно стекло вниз чёрными потёками. Исчезли руки, а потом и туловище. Через минуту на полу осталась только чёрная лужа, похожая на пролитый дёготь.
Настя упала на колени. Из её глаз потекли слёзы. Она не чувствовала ни холода с улицы, ни боли в разбитых коленях. Теперь нет чувства трав под ногами и дыхания ветра. Не слышно тихого шёпота домового, который зовёт её из угла. Вся магия ушла до последней капли. Максим поднялся и подошёл к ней. Он сел рядом на пол и обнял её за плечи.
— Настя… ты как?
Она подняла на него заплаканные глаза.
— Я ничего не чувствую, Максим Сергеевич. Ничего. Я не вижу Кузю и не слышу. Он здесь? Живой?
Максим посмотрел в угол, где что-то шевелилось. Там виднелся маленький прозрачный комочек.
— Он здесь, — сказал Максим. — Я его вижу. Слабо, но вижу. Он жив и зовёт тебя, но ты его не слышишь.
Клава зашевелилась, поднялась на своих кривых лапках, подошла к Насте и ткнулась холодным носом ей в руку. Настя погладила жабу, но не услышала её мыслей, а лишь почувствовала холодную кожу. Клава стала обычной жабой.
— Я теперь обычная девушка, — сказала Настя.
Максим прижал её к себе.
— Это всё равно ты, — сказал он. — С магией или без. Я никуда от тебя не уйду.
Они сидят на крыльце обгоревшей избы. Солнце начинает подниматься над болотом. Розовое небо. Чистое и золотистое, как только после долгой грозы. Вдали квакают лягушки. Этот квакающий хор показался самым мирным звуком, который Настя слышала за последние дни.
— Что теперь? — спросил Максим.
Настя молчит и смотрит на болото. Знакомые кочки. Чёрная коряга торчит из тумана словно костлявая рука.
— Не знаю, — ответила она наконец. — Я потеряла всё. Отдала магию. Бабка в больнице, но пришла ли в себя? И кто она на самом деле?
Она замолчала. Максим взял её за руку.
— У тебя есть я, — сказал он. — И работа, если хочешь вернуться. Кузя здесь и обещал остаться, даже если ты его не видишь.
Настя посмотрела в его серые глаза и ссадину на лбу, где он ударился о печь.
— Зачем я тебе без магии? — спросила она. — Обычная девушка с косой.
Максим усмехнулся.
— Ты думаешь, я с тобой из-за магии? Я остался, потому что хочу быть с тобой. Ты единственная, кто не соврала мне за всё время. Хоть ты и превратила меня в лягушку, но это была лучшая неделя в моей жизни.
Она молчала. Потом положила голову ему на плечо и закрыла глаза.
«Я потеряла всё, что умела! — подумала Настя — Все заговоры и рецепты. Но кажется я нашла то, что искала всю свою жизнь. Не приворот, зелье или магическую связь, а человека, который остаётся с тобой даже тогда, когда ты становишься никем. Может быть, это и есть обычное человеческое счастье?»
Из-за угла избы вышел Петрович. Охранник из московского офиса, в котором Настя проработала всего неделю. На ногах резиновые сапоги. Одет в старый ватник и с рюкзаком за плечами.
— Настя, — сказал Петрович. — Максим Сергеевич. Я должен кое-что вам рассказать.
Настя подняла голову.
— Петрович? Вы как здесь оказались?
— Долго объяснять, — он подошёл ближе, остановился в нескольких шагах. — Тот человек, который приходил офис, он не главный. Лишь слуга. Посыльный. Настоящий враг только едет в Москву.
Настя встала. Сердце учащённо забилось.
— Что? Кто?
Петрович посмотрел на неё с жалостью и страхом.
— Ваша бабка... Та, что лежит в больнице, она не бабка. Это нежить. Та, которую вы только что сожгли была её слугой и отвлекающим манёвром. А ваша настоящая бабка, которую вы якобы похоронили год назад, была жива, пока вы не сварили это зелье. Вы отдали её магию вместе со своей. Теперь она без защиты. А та, что в больнице проснётся через час и придёт за вами.
Настя вся побледнела.
— Не может быть...
— Может, — ответил Петрович. — Я настоящий домовой, а Кузя мой племянник. Мы вынуждены были маскироваться. Вы ведь не просто ведьма, а ключ к болоту, которое помнит всё. И теперь вы в опасности.
Он замолчал. Из-под крыльца, шатаясь, выполз Кузя. Маленький. Жалкий. Он смотрел на Настю и звал её, но она его не слышала. Настя смотрела на Петровича с ужасом в глазах. Максим встал рядом и обнял её за плечи.
— Значит, будем готовиться, — сказал он. — Вместе!
Петрович кивнул.
— Но сначала нужно вернуть Насте, — сказал он. — Есть один способ! Болото берёт своё, но и отдаёт. Если Настя пройдёт обряд на Чёрной коряге в полнолуние, то получит магию обратно. Но придётся заплатить высокую цену.
— Какую цену? — спросила Настя.
Петрович посмотрел на Максима.
— Его память, — сказал он глядя на Максима. — Он забудет всё, что между вами было и почему он здесь.
Настя замерла. Максим молчал. Вдали над болотом поднималось солнце. В его лучах, на той стороне, где кончалась трясина и начинался лес, стояла чёрная крючковатая тень с длинными пальцами. Она смотрела на них и ждала.