Звонок раздался в субботу утром, когда я как раз доставала из морозилки курицу. Курица была скользкая, холодная, и я с трудом разлепила её пластмассовые лапы, чтобы сунуть в микроволновку. Мельком глянула на телефон: «Соседка Валька». Я ещё подумала: чего это Валька звонит мне в восемь утра? Не похоже на нее.
— Тань, ты сидишь? — Голос у Вальки был не её. Обычно она говорит визгливо, а тут сипела, будто всю ночь на митинге выступала.
— Сижу, говори, Валь. Что стряслось? — сказала я, придерживая курицу, которая норовила упасть с тарелки.
— Клавдия, свекровь твоя бывшая, представилась…
Курица всё-таки упала. Шмякнулась прямо в кошачью миску, и кот Боря, который до этого спал на холодильнике, спрыгнул и принялся её обнюхивать.
— Как? — Переспросила я глупо. — Мы же вот с ней по телефону говорили. Она мне про нового участкового рассказывала, у которого усы как у Будённого.
Валька всхлипнула.
— А вот так, утром пришла к ней, а она лежит на кровати, руки на груди сложила. И улыбается. Я сначала подумала, что спит, притворяется. Она любила притворяться, Клавка-то. Как прижмурится и молчит, хоть обкричись. А тут трогаю, а холодная уже. И эти… как их… характерные пятна по телу.
Характерные пятна. Валька насмотрелась сериалов, пока в больнице с давлением лежала. Я посмотрела на Борю, который уже отгрыз от курицы кусок и тащил добычу в ванную. Мысль была одна: надо ехать. В Тарасовку. Сто сорок километров по разбитой трассе. И всё это ради женщины, которая меня на дух не переносила двадцать пять лет, пока я была замужем за её сыном, и ещё пятнадцать — после того, как мы с ее сыном разошлись…Клавдия Петровна Козырева. Моя бывшая свекровь.
Если б кто-то сказал мне год назад, что я поеду ее провожать добровольно, я бы этому человеку в лицо рассмеялась. Или послала. Скорее послала, потому что смеяться я тогда вообще разучилась. Но сейчас, в субботнее утро, слушая Валькин растерянный голос, я вдруг поняла: поеду.
Потому что Клавдия Петровна была последней ниточкой. Не к бывшему мужу, нет, к себе той, молодой, которая приехала в Тарасовку с чемоданом и с верой, что её полюбят. Не полюбили. Но сегодня не об этом.
Дорога заняла три часа, потому что на мосту случилась пробка — маршрутка сломалась, и мужики в тельняшках толкали её руками. Я сидела в своем стареньком «Логане» и думала, точнее, вспоминала.
Клавдия была женщина фактурная. В молодости по праву считалась первой красавицей в колхозе. Коса у нее была в руку толщиной и характером был, что председатель её боялся. А к старости превратилась в маленькую сухонькую старушку с острыми коленками и с глазами, которые всё ещё умели метать молнии.
Жила одна в своей избе на отшибе. Сын Эдик, мой бывший муж, укатил в Москву ещё в девяностых, женился там на какой-то администраторше из гостиницы, обзавёлся животом и лысиной. Звонил раз в полгода. Клавдия после каждого такого звонка плакала в подушку, а наутро выходила во двор и сама рубила дрова, потому что больше некому.
Меня она ненавидела по двум причинам. Сначала я забрала у неё сына, она считала, что я его приворожила. А потом я не родила ей внука. Не получилось у нас с Эдиком. И к тридцати пяти я поняла, что уже и сама не хочу. А Клавдия Петровна хотела внуков. Очень. Она даже имена придумала: для мальчика -Тарас, для девочки- Пелагея. И когда мы развелись, она радовалась, приговаривая: «Скатертью дорожка, безродная». Я тогда не обиделась. Ничего нового я не услышала.
В Тарасовке дождь кончился, я припарковалась у Валькиного забора. Она уже ждала на крыльце в своём чёрном платье, которое было мало ей на два размера, отчего она напоминала перетянутый сноп.
— Ой, Тань, ты все-таки приехала! А я думала, что не захочешь. Она же тебя так… Ну, сама знаешь. — запричитала она, когда я вылезла из машины.
— Знаю, где она?
— В доме. У нее все собрано было, видно, готовилась.
Я пошла по мокрой тропинке к дому бывшей свекрови, вошла в комнату. Гроб стоял посередине, на двух табуретках, которые я помнила ещё с детства — их Клавка выменяла на рынке у одного армянина. Подошла ближе - лежит, улыбается. Валька не наврала.
— Ну здравствуй, Клавдия Петровна, ты это… Ты не думай. Я без умысла…— сказала я тихо, потому что больше сказать было нечего.
В комнате за спиной кто-то кашлянул. Я обернулась. Это был Эдик. Мой бывший муж. Он был в чёрном костюме, который трещал на плечах, и держал в руках букет красных гвоздик.
— Таня? А ты чего здесь? — спросил он удивленно.
— Приехала, маму твою проводить.
Эдик помолчал. Потом подошёл, положил гвоздики поверх ее рук.
— Она тебя не любила, — сказал Эдик, не глядя на меня.
— Я знаю, а ты её? — ответила я.
Эдик промолчал. Вытащил из кармана платок, высморкался громко, по-мужски, и отошёл к окну. Там, на подоконнике, стояли цветы — огромный кактус и фикус, который рос в ведре из-под майонеза.
Валька притащила чай. Пластиковые чашки, печенье «Юбилейное», которое уже полежало. Мы сели на кухне: я, Эдик, Валька и прибежавшая с соседней улицы тётя Галя, которая всегда знала всё про всех и считала своим долгом присутствовать везде, где было больше трех человек.
— А поминки где собирать будете? — спросила тётя Галя, поправляя на голове платок.
— Я договорился в столовой управления, приходите, — сказал Эдик.
Я посмотрела на него. Он сидел, расставив колени, и крутил в пальцах ложечку. Тот самый мальчик, который дарил мне полевые цветы и называл меня «незабудкой». Теперь Эдик стал начальником со связями.
— Ты надолго? — спросила я.
— Завтра после поминок уеду. Мне на работу. Проект сдавать.
— Проект…Да, проект важнее.
Эдик покраснел. Захотел что-то сказать, но передумал и уставился в чашку. А я вдруг вспомнила. Как Клавдия Петровна звонила мне полгода назад. Впервые за все эти годы. Плакала:
«Таня, — сказала она. — Ты только не бросай трубку. У меня сердце совсем никуда. Эдик не едет, Валька своих забот полон рот. Ты приезжай, а? Поговорить хотя бы».
Я тогда не приехала. Думала, что притворяется, задумала что-то: «Ни за что. Пусть сама с собой разговаривает, эта старая ведьма».
Обида — она такая, во всем подвох видишь, даже в обычной человеческой просьбе. И теперь ее нет, а я сидела на её кухне и пила чай. Потом было еще несколько звонков, она больше не звала, просто звонила, говорили немного, мне нечего с ней обсуждать, я в основном, слушала.
Ночью я осталась ночевать у Вали. Лежала и думала. О том, что мы живем, суетимся, обижаемся, забываем или помним то, что давно пора забыть, ждём, что кто-то сделает все за нас, перекладываем дела и разговоры на завтра. А потом - раз и все. И завтра уже не наступит. Вообще никогда.
Провожать Клавдию пришло много народу. Приехал даже участковый с усами, о котором она мне рассказывала. Четыре мужика в резиновых сапогах закидали могилу комьями глины, и каждый ком падал с глухим, обидным стуком. Я смотрела на все это и думала: «Вот она, жизнь. Мы стоим у ямы и ждём, что кто-то другой скажет важные слова. А важные слова — они простые. "Я тебя прощаю". "Я тебя люблю". "Я приеду". "Держись, я рядом"»
А потом были поминки. Я вышла на улицу, подышать. За мной вышел Эдик.
— Тань, ты прости меня. За всё прости. За маму… и за то, что мы не…
— Ладно, иди, Эдик. Тебя там ждут… Проекты.
И он ушёл.
Вернулась я домой к вечеру следующего дня. Кот Боря встретил меня у порога, обругал от души и по-кошачьи за долгое (по его меркам) отсутствие. Я редко его оставляю на двое суток. Я потрепала его по пушистой голове, прошла на кухню, достала привезенные пироги, села на кухне и посмотрела в окно.
За окном была осень. Серая, мокрая, щедрая на проводы. И подумала: «Спасибо тебе, Клавдия Петровна, за то, что ушла так неожиданно. Я многое поняла». Поставила чашку, нашла в телефоне номер старшей сестры, с которой мы не разговаривали уже четыре года — и нажала «вызов».