— Ах ты ж поганка облезлая, а ну куда? Вернись немедля! Варька, Варвара…. Стоять! Кудаааа? — распаляется Баба-яга.
Сзади раздаётся нарастающий гул, будто рой рассерженных шершней в бочке заперли — это бабкина ступа на форсаже коряги пересчитывает. Старое дерево трещит, из-под донца сизый дым валит, гариной на весь лес несёт, а помело над ухом свистит, как выпущенная стрела. Только щепки в разные стороны летят, когда Яга, вцепившись в борта, ветки распихивает.
Я бегу босоногая, хохоча, роса между пальцев хлюпает, трава ступни щекочет, уже почти границу леса преодолела. Еще токма пара метров оставалася.
Ветром сарафан раздувает, пятки так и сверкают, а в спину летит бабкино ворчание и лязг ступы, которая на каждом ухабе подпрыгивает, аж зубы у Ягуни клацают.
Бабуся, конечно, позлится да перестанет, а мне б только из леса выскочить, границу между Явью и Навью пересечь и на ярмарку в Маковки заявиться.
Ох, как хочется петушка на палочке — чтоб прозрачный был, густо-янтарный, на солнышке горел, и чтоб язык от жженого сахара потом весь вечер рыжим ставился.
Да ватрушки горячей, с которой творог лезет, и чтоб край обязательно хрустел!
А на карусельке... ух, как охота, чтоб дух захватило, чтоб небо с землей местами поменялися, а косички мои в разные стороны разлеталися.
Говорят, там бубны гремят, шарманка воет, медовые пряники целыми горками лежат, а девки в красных платках пляшут так, что пыль столбом стоит. И петухи бойцовские дерутся, и скоморохи на ходулях ходят, и медведя ученого по кругу водят.
Эх, хоть одним глазком бы глянуть…
— Ай, ой — вскрикиваю, ступеньками своими бедьненькими на шишку напрыгнула, ай, больно то как.
Лапти свои я в избе оставилалась — я там типа на печи сплю, болезная. С самого утра воспитательницу свою вокруг носа вожу, но, видимо, сдали меня, ироды: то ли Изба наябедничала, то ли Печь ее подначила…
Вот вернуся вдомь — и не видать им ни варенья шишкового, ни разговоров душевных. Ух!
Я вылетаю на поле и ненадолго останавливаюсь.
Мои ступни, уставшие от бега, получают передышку, утопая в мягкой мокрой травке. Тут уже безопасно.
Сзади охает да ахает Яга, уговаривает меня назад вернуться: каши манной с медом от Бурого обещает да земляники целую корзинку. Ай, нет, бабулечка, у меня другие планы!
Позавчерась стукнуло мне одиннадцать лет от роду, и до десятинки думала я, что навья и ходу в деревню мне нет.
У нас как: в Явь только инспектор всегда может, да навьи разные по разным дням и ночам, но Яги к избам привязаны. Мы — пограничницы: и люд видеть нас может, и мы люд, да только в лесу, а за лес ходу нам нет.
Изба наша к Яви передом стоит, а к Нави задом, но иногда наоборот — то как у нее настроенице будет, так и встанется. Она дама такая, непостоянная, и ночами перестройку устроить может.
Спишь себе на перинке, теплым одеялком укрытая, как — на тебе! — Избе сон плохой наснится и все. Она вскакивает и давай крутиться и квохтать — тут хочешь не хочешь, а тоже встанешь, а то и на пол с печи слетишь. А я что птица, чтоб летать-то уметь?
Вот такие последствия, коли недвижимость с лапами и характером.
Вон у Зары, ягуньи с другого конца леса, рядом с Опрышками, изба смирная и спокойная: без слова хозяйки своей — ни-ни. А наша — сама себе на уме.
Как-то с бабкой мы в подлесок ходили ягоду да травы собирать и так увлеклись, что ночеватся там лишились. А Изба в этот день парад планет посмотреть захотела и ушла за чащобу на пригорок звезды считать да с Котом разговоры задушевные ведовать.
Мы на рассвете вернулися — а ее нету! Ох, как бабка моя причитала, весь лес на дыбки поставила, пока проказницу не разыскала и на опушку не вернула.
Так вот, навьим, значит, нельзя в Явь. Но около года назад проболтался мне Баюн после жирненьких сливок, мятой притрушенных, что не навья я.
Говорит, принес меня ворон черный и на границе оставил, чтоб Макошь иль подручная ее Клуботчица порешали: в Явь меня заберет люд добрый или в Навье Навка утащит.
Да только решение за всех Яга приняла. Она в тот день грибы-мухоморы здоровые для отвара костяного искала (колено ее доканывает) и средь мухоморов меня нашла. С тех пор, как что начудю — поганкою кличет.
И выходит, что раз не ягиной крови я, да силу бабкину не переняла покась, то в Явь вхожа.
С тех пор это стало моей заветной мечтой — в Маковки смотаться да на люд вживе насмотреться.
А как русалки с русалочьей недели еще и петушков на палочке принесли да ватрушками угостили, так я сон весь потеряла — убежал, значит, он, сон мой, далеко, а мне токма планы строить и осталося.
Только все они впровал уходили. Бабка зорко глядит за мною, да и как поняла, куда нос мой засунуться хочет — пол-леса на уши поставила.
То Берегиня меня у последних сосен споймала да пока Яга на ступе не примчалася — не пущала.
То Водяной из лужи за лодыжку — цап! Более я в дождливую погоду не рисковала соваться.
То Баюн сдал — мышей своих за Ягой отослал, они ее, окаянную, и притарабанили.
Тожбо, в этот раз, дальше всего забралася я. Иду себе, руками травку бью, песенку насвистываю и мордаху свою веснушчатую Яриле подставляю — пусть любуется, какая красавица.
— Эха-а-а! Какая же красота!
Вон уже и люд честной слышно, и коровки у домиков окраинных хвостиками машут, приветственным «му-у-у» зазывают…
— Ой! Пущи, пущи, кому говолю!
Ноги мои по воздуху заболтались, воротничок платьица в шею врезался, да и сама одежонка трещит и под мышками натягивается.
Я изо всех сил руками и ногами телепаю, развернуться желаю, чтоб в обидчика плюнуть. Но вот как только увидела, кто это меня, пришпиленной бабочкой, ухватил — все плевательные желания как рукой сняло. Держит меня не абы кто, а сам Кощей — навий инспектор.
Вот те на: лапти в печь, полено в прорубь! А он откуда здесь взялся-то?
— Так-так... — голос у него сухой, будто пергамент старый трется. — Опять человеческая особь в несанкционированном движении к пограничному сектору Яви обнаружена.
Он свободной рукой (костлявой такой, в перстнях черных) из воздуха свиток выудил, развернул его с сухим хрустом и давай пальцем по строчкам водить:
— Нарушение уложения о границах, пункт третий, параграф пятый: «Самовольный исход сущностей и приравненных к ним лиц в жилой массив смертных». Ишь, разогналась, чудо ты в перьях! Не положено. Печать видишь? — он мне прямо в нос сунул синий сургуч на свитке. — Граница на замке, закон на бумаге, а ты — в опись нарушителей.
Пока этот бюрократ магический меня до лесу назад, что перышко невесомое, волок, он всё под нос себе бубнил про «административный протокол» и «нарушение режима пограничной зоны, пункт 3, параграф 5».
А я бабку свою увидала, злющую да довольную.
Вот те на, она что, Кощея на сей раз позвала?
Охо-хошеньки, беда…
— Благодарствую тебе за помощь-то твою посильную. Ты на внучечку мою зла не держи, мала она да глупа. Коль наказать надобно, то я и накажу, и уму-разуму поучу. А коль зол ты, что покликала, то меня и наказывай — я ж-то не доглядела дитятко свое, — заливается медовым соловьем ягунья.
Кощей молча меня в ступу — плюх! Бабка за плечи — хвать! — и поминай как звали.
Несемся мы на всех скоростях в дом. Бабка глаза сщурила, губы в одну ниточку стянула… Ох, ждут меня разборы длинные да неутешные. Аха-хошеньки!
И Маковки не посмотрела, и на горох таки поставит…
Что за жизня у меня?
Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Чудо в перьях и прочие Бедствия", Алиса Яровая ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 1