— Ма-ам! Где мои носки?!
Галина Петровна стояла у плиты, помешивала суп и даже не обернулась.
— Там же, где ты их бросил.
— Я не помню, где бросил!
— А я помню?
Тридцатидвухлетний Костя вышел из комнаты в одних трусах, волосы торчат во все стороны, глаза припухшие. Полдень на дворе, а он только встал.
— Ну мам, ну найди ты их, мне на работу надо.
— На какую работу, Костенька? — она наконец обернулась. — На ту, которой у тебя уже три месяца нет?
— Я ищу! Это сложно — найти нормальную работу!
— Ищешь. — Галина Петровна поставила ложку на подставку. — Лёжа на диване, глядя в телефон.
Костя открыл холодильник, долго смотрел внутрь, потом закрыл.
— Там есть что-нибудь нормальное?
— Суп.
— Я суп не хочу.
— А чего ты хочешь?
— Ну... котлет, что ли. Или пельменей.
Галина Петровна помолчала. Потом сняла фартук и повесила его на крючок у плиты.
— Знаешь, Костя, я сегодня с утра убрала, постирала, погладила твои рубашки, которые ты, кстати, не надеваешь. Сходила в магазин. Сварила суп. Мне семьдесят лет в марте, если ты забыл.
— Ну мам, ну ты же дома сидишь...
— Дома сижу. — Она посмотрела на него долго, спокойно, как смотрят на что-то привычное и надоевшее. — Иди сам купи пельменей.
— На какие деньги? Ты же знаешь, у меня сейчас...
— У тебя сейчас. — Она взяла с подоконника телефон. — У тебя всегда сейчас. Три года назад тоже было сейчас. До этого — тоже.
Костя взял со стола хлеб, откусил.
— Ты чего сегодня такая?
— Никакая. Суп на плите, хлеб в руках. Носки, скорее всего, под диваном.
Она вышла из кухни. Он постоял, пожевал хлеб, потом крикнул вслед:
— А котлеты будут хоть к вечеру?
Ответа не последовало.
В комнате Галина Петровна села в кресло и взяла в руки вязание. Спицы тихо зашелестели. За стеной сын что-то передвигал, бормотал себе под нос, потом снова включил телевизор.
Она вязала и смотрела в окно. Апрель, снег почти сошёл, на тополе первые почки. Сорок лет назад на этом же месте она держала маленького Костю на руках и думала — вот оно, счастье. Тёплый, сопит, пахнет молоком.
Сейчас он пахнет вчерашним днём и требует котлет.
Зазвонил телефон. Дочь, Светлана, из Екатеринбурга.
— Мам, как ты?
— Нормально.
— Костя там?
— Где ж ему быть.
Пауза.
— Мам, я говорила тебе — не корми его, не убирай за ним. Он на шею сядет и ноги свесит.
— Сел. И свесил. — Галина Петровна поправила петлю на спице. — Давно уже.
— Так выгони!
— Это его квартира тоже, Света. Отец на него записал.
— Тогда пусть сам себя и кормит!
— Я пробовала.
— И что?
— Он сказал, что я плохая мать.
Светлана на том конце что-то сказала — нехорошее, явно в адрес брата. Галина Петровна слушала, смотрела в окно на тополь.
— Он же был такой способный, — сказала она тихо, почти себе. — В школе грамоты. На математику ездил на олимпиаду.
— Мам, ему тридцать два года!
— Я помню, сколько ему лет, Света. Я при этом присутствовала.
Костя нашёл носки. Под диваном, как мать и сказала. Натянул, почесал затылок, снова лёг.
Телефон в руке светился непрерывно — какие-то видео, ленты, чужие жизни мелькали одна за другой. Он листал и не видел. Просто листал.
В какой-то момент поймал себя на мысли, что голоден. Встал, добрёл до кухни. Суп стоял на плите, накрытый крышкой. Он поднял, понюхал. Борщ. Нормальный.
Налил тарелку, сел.
Мать в комнате молчала. Это молчание было особенное — не обиженное, не демонстративное. Просто тихое. Такое молчание Костя не любил больше, чем крик. Крик — это понятно. Покричали, разошлись, забыли. А вот это...
Он доел, поставил тарелку в раковину. Постоял. Потом налил ещё половину тарелки.
Ел медленно, смотрел в окно.
Мать вышла из комнаты, прошла мимо, не глядя. Открыла шкафчик, достала таблетки, выпила с водой.
— Что это? — спросил он.
— Давление.
— Высокое?
— Бывает.
Она убрала упаковку и пошла обратно.
— Мам.
Она остановилась, но не обернулась.
— Борщ хороший.
Галина Петровна помолчала секунду.
— Я знаю.
И ушла.
Костя смотрел на пустой дверной проём и думал — когда это началось? Это вот всё. Когда он перестал замечать, что она пьёт таблетки? Что встаёт в семь, хотя могла бы спать? Что никогда не просит помочь — просто потому что знает: не поможет.
Ложка стукнула о тарелку.
Он и сам не заметил, как доел второй раз.
Светлана приехала в пятницу. Без предупреждения.
Галина Петровна открыла дверь и просто отступила в сторону — заходи. Дочь влетела с большой сумкой, с порога оглядела прихожую, потом кухню, потом коридор.
— Где он?
— Спит.
— Сейчас час дня!
— Я знаю.
Светлана поставила сумку, сняла куртку. Красивая, ухоженная, сорок лет — а выглядит на тридцать. Муж, двое детей, своя бухгалтерская фирма. Галина Петровна иногда смотрела на неё и не понимала — как из одного дома, от одних родителей.
— Мам, ты похудела.
— Немного.
— Ешь нормально?
— Готовлю на двоих, ем одна.
Светлана сжала губы. Прошла к комнате сына, постучала. Раз. Два.
— Костя, открой.
Тишина.
— Костя, я приехала из Екатеринбурга, открой дверь.
За дверью зашевелились. Потом:
— Свет, я сплю.
— Я вижу. Открой.
Дверь открылась. Костя стоял, щурился на свет, волосы набок.
— О. Ты чего приехала?
— Проведать маму. — Светлана смотрела на него без улыбки. — Зайди на кухню.
— Дай хоть умоюсь...
— Потом умоешься.
Они сели за стол втроём. Галина Петровна поставила чайник, достала чашки. Светлана положила перед братом распечатанный лист.
— Что это? — Костя взял, посмотрел.
— Вакансии. Я нашла за вчерашний вечер. Двенадцать штук. Склад, логистика, охрана, курьер. Без опыта, без требований. Только встань и иди.
Костя отложил лист.
— Я не пойду на склад.
— Почему?
— Потому что я не для склада учился.
— Ты учился на экономиста, — сказала Светлана. — Восемь лет назад. С тех пор сменил пять мест, ни на одном не задержался дольше полугода.
— Там были проблемы с руководством...
— На всех пяти?
Чайник закипел. Галина Петровна разлила чай, поставила чашки. Костя смотрел в стол.
— Мам, скажи ей.
— Что сказать?
— Ну... что я ищу. Что нормальную работу сразу не найдёшь.
Галина Петровна взяла чашку, подержала в ладонях.
— Костя, ты последний раз сам сходил в магазин когда?
— Ну... не помню.
— Я помню. В ноябре. Ты купил себе чипсы и колу.
Светлана посмотрела на брата. Потом на мать. Потом снова на брата.
— Костя, мама пьёт таблетки от давления. Ты знал?
— Ну... она говорила.
— Она говорила. — Светлана встала, подошла к окну. — А ты спросил хоть раз, как она себя чувствует? Не между делом, а так — сел, спросил, послушал?
Костя молчал.
— Лист не выбрасывай, — сказала Светлана. — Я серьёзно.
Светлана осталась до воскресенья. Три дня в квартире было непривычно людно — голоса, запах другой еды, чужой телефон на зарядке в розетке.
В субботу вечером Галина Петровна пошла в аптеку. Одна, сказала — недалеко, дойду. Костя сидел на кухне, Светлана что-то печатала за столом.
Прошло сорок минут. Потом час.
Светлана подняла голову.
— Она давно ушла?
— Ну... час, наверное.
— Аптека в пяти минутах.
Они переглянулись. Светлана уже тянулась за телефоном, когда в замке повернулся ключ. Мать вошла — медленно, держась за косяк. Лицо белое, пакет в руке.
— Мам! — Светлана метнулась к ней. — Что случилось?
— Ничего. Посижу.
— Ты белая как стена!
— Давление. На улице прихватило. Посидела на лавочке, отпустило.
Костя стоял в дверях кухни и смотрел, как сестра ведёт мать к креслу, снимает с неё пальто, щупает лоб. Мать отмахивалась, говорила — да ничего, ничего, всё прошло.
Он стоял и не двигался.
— Костя, принеси воды! — крикнула Светлана.
Он пошёл. Налил, принёс. Поставил на столик рядом с матерью и снова встал в стороне.
Галина Петровна выпила воды. Прикрыла глаза. Потом открыла, посмотрела на сына.
— Не стой столбом, — сказала она тихо. — Садись.
Он сел на диван напротив. Светлана ушла на кухню звонить — мужу, наверное, или врачу.
Они остались вдвоём.
— Напугала я тебя? — спросила мать.
— Нет.
Она чуть усмехнулась.
— Напугала.
Костя смотрел на её руки. Маленькие, с выступившими венами, с синяком на запястье — видно, стукнулась где-то. Эти руки он помнил всю жизнь. Они лепили с ним пельмени, завязывали шнурки, держали за плечи, когда он первый раз упал с велосипеда.
— Мам, давно у тебя давление?
— Года три.
— Три года? — он смотрел на неё. — Ты три года пьёшь таблетки?
— Пью.
— А я не знал.
— Ты не спрашивал.
Это было сказано без упрёка. Просто — факт. Не спрашивал. Она не жаловалась. Он не спрашивал. Три года.
Вернулась Светлана, встала в дверях.
— Скорую не вызываю, давление уже нормальное. Но мам, завтра к врачу — я с тобой пойду.
— Не надо, Света, у тебя дети...
— Пойду, и всё.
Она посмотрела на брата.
— Костя, нам надо поговорить.
— Давай.
— Не сейчас. Мама пусть отдохнёт. Завтра утром.
Ночью Костя не спал. Лежал, смотрел в потолок. В соседней комнате было тихо — мать спала, сестра на раскладушке рядом с ней. Он слышал, как Светлана встаёт в три ночи, идёт проверить.
Он не встал.
Лежал и думал об этом. Почему не встал. Почему даже мысли не было — встать, проверить, просто заглянуть. За стеной его мать, которой плохо, а он лежит и смотрит в потолок.
Утром за завтраком Светлана положила перед ним телефон. На экране — фотография. Старая, выцветшая. Отец, мать, маленький Костя на руках. Двор, летo, все смеются.
— Помнишь этот двор? — спросила Светлана.
— Помню.
— Папа тогда работал на трёх работах. Мама — на двух. Мы жили в однушке, спали с тобой на одном диване. — Она убрала телефон. — Они не жаловались. Ты помнишь, чтобы они жаловались?
Костя молчал.
— Мама никогда не скажет тебе, Костя. Она не умеет. Она будет варить борщ, гладить рубашки и пить таблетки молча. До последнего. — Светлана встала. — Но я скажу. Так дальше нельзя. Либо ты берёшь себя в руки, либо я забираю её к себе. В Екатеринбург. Насовсем.
— Это её квартира!
— Я не про квартиру говорю. Я про маму.
Галина Петровна сидела с чашкой чая и смотрела в окно. Тополь за стеклом уже вовсю зеленел — за три дня, пока Света была здесь, листья развернулись вдруг и сразу.
Она ничего не сказала.
Просто держала чашку и смотрела на тополь.
Светлана уехала в воскресенье вечером. Обняла мать долго, шепнула что-то на ухо. Матери кивнула. На Костю посмотрела последний раз — не строго, не с осуждением. Просто посмотрела. И ушла.
Квартира снова стала тихой.
Галина Петровна мыла чашки. Костя стоял в дверях кухни — уже одетый, в куртке.
— Ты куда? — спросила она, не оборачиваясь.
— В магазин.
Она помолчала. Продолжала мыть.
— Список на холодильнике, — сказала наконец.
Он снял листок. Хлеб, кефир, гречка, лук, морковь. Простой список, каждая строчка знакомая до боли — такие списки она писала всю жизнь, каждую неделю, сорок лет.
Он сложил листок, убрал в карман.
— Мам.
— Что?
— Ты когда давление меряешь — говори мне.
Она обернулась. Посмотрела на него внимательно, как смотрят, когда не сразу верят.
— Ладно, — сказала она просто.
Он ушёл. Она вытерла руки полотенцем, подошла к окну. Смотрела, как он выходит из подъезда — руки в карманах, немного сутулится. Всегда сутулился, с подростков ещё. Она всегда говорила — спину держи.
Не держал.
Дошёл до угла, остановился. Достал листок, перечитал. Убрал обратно и свернул за угол.
Галина Петровна взяла спицы. Села в кресло. Петли легли ровно, одна за другой.
Через час хлопнула входная дверь. На кухонный стол лёг пакет — хлеб, кефир, гречка, лук, морковь. И сверху, отдельно — небольшой свёрток.
— Это что? — она развернула. Внутри — эклеры. Три штуки, в бумаге.
— Ты любишь же, — сказал Костя и полез в шкаф за тарелкой. — Садись, я чайник поставлю.
Галина Петровна держала эклеры в руках и молчала.
— Ну чего стоишь? — он уже гремел чайником. — Садись, мам.
Она села.
За окном тополь стоял весь в молодой листве — яркой, почти неприлично зелёной для апреля. Она смотрела на него и думала, что весна в этом году пришла как-то вдруг. Раз — и пришла.
Бывает так.