Запись № 074. Январь. Выписка.
Снег за окном больничного коридора казался особенно белым. Слишком белым. Мои глаза, привыкшие за месяцы к человеческой оптике, всё еще ловили остаточные "артефакты" — иногда края предметов дрожали, будто реальность была плохой голограммой. Последствия контакта с Сборщиком. Мои нейронные связи оплавились, и мозг теперь транслировал странные сигналы.
Врач, молодой мужчина с усталым лицом, подписывал документы.
— Случай невероятный, — бормотал он, глядя в монитор. — Структурных повреждений мозга нет. Ожогов нет. А был как... вскипевший чайник. Температура под 42. Думали, отек. А вы проснулись. И давление в норме. Крепкий организм, Иванов.
— Везет, — буркнул Петрович, стоящий рядом. Он сжимал в руках мой свитер — тот самый, в котором я был в ночь атаки. Свитер был испорчен: на груди выгорела дыра неровной формы, края ткани оплавились и почернели. Но Петрович принес его, упорно не желая расставаться с уликой.
— Вам повезло, что мимо проезжала патрульная машина, — продолжил врач, протягивая мне справку. — И подруга ваша быстро среагировала. Ну, всё, Михаил. Домой. Но режим щадящий. Никаких стрессов. И pokud (по возможности) меньше думайте о том, чего не помните.
Я кивнул, забирая бумагу.
— Спасибо, доктор.
Мы вышли на крыльцо. Морозный воздух ударил в легкие, и я впервые за три дня почувствовал настоящий вкус жизни. Не стерильный больничный кислород, а настоящий, пахнущий выхлопными газами, снегом и далеким дымом из труб город.
Лена ждала нас у машины — она вызвала такси. Она была напряжена, руки спрятаны в карманы пальто.
— Ну как? — спросила она, глядя на меня с тревогой, которая не покидала её с того вечера.
— Живой, — улыбнулся я, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Врач сказал, я крепкий орешек.
Мы сели в машину. Петрович — впереди, мы с Леной сзади.
Машина тронулась. Город проплывал за окном, серый и заснеженный. Я смотрел на дома и понимал, что вижу их немного иначе. Текстура реальности изменилась. Я потерял доступ к базам данных, но взамен приобрел странную чувствительность. Я чувствовал напряжения в тишине Лены.
— Миша, — тихо сказала она, когда мы остановились на светофоре. — Я должна тебе сказать. Тот вечер...
— Не надо, — перебил я мягко, накрывая её ладонь своей. — Петрович сказал, я упал. Контузия. Сбой. Важно то, что я здесь.
— Но ты светился! — она резко повернулась, её голос сорвался на шепот. — Я видела! Ты лежал на снегу, и из тебя выходил свет! Как из... как из сломанной лампы. А потом эта пыль... серебряная пыль. Она растаяла. Врачи ничего не нашли, но я видела!
Водитель в зеркале заднего вида с любопытством косился на нас.
— Лена, — я сжал её пальцы крепче. — Посмотри на меня. Я — Миша. Твой Миша. Иногда при эпилепсии бывают галлюцинации. Вспышки в мозгу. Это просто химия. Не бойся.
Она смотрела мне в глаза, и я видел, как в ней борется страх с желанием верить. Она хотела верить в "простую" болезнь. Это было проще, чем правда.
— Ты правда не помнишь, что с тобой было до того, как упал? — спросила она.
— Смутно. Помню, что мы пошли за водой. Помню, что стало холодно. А потом — провал.
Это была ложь во спасение. Я помнил всё. Каждую секунду агонии, когда я обнимал сгусток антиматерии. Но если я расскажу ей правду, она сойдет с ума. Человеческий разум не приспособлен для знания о том, что его парень — бывший инопланетный шпион, сражающийся с дроидами-убийцами.
Мы подъехали к дому. Я помог Петровичу выйти. Старик выглядел уставшим, но его взгляд был цепким. Он не задавал вопросов при Лене, но я знал: разговор впереди. Он видел мой свитер. Он знал, что никакая это не эпилепсия.
Мы поднялись в квартиру. Знакомые стены, запах сушеных трав на кухне, скрип половицы. Дом.
Но я чувствовал, что что-то изменилось. Внутри меня.
Я подошел к зеркалу в прихожей. Лена и Петрович прошли на кухню, греть обед.
Я посмотрел на свое отражение. Тот же Миша. Тот же нос, глаза.
Я попытался вызвать на ладони искру. Хотя бы крошечную. Ту самую, которую я использовал, чтобы поджечь бумагу в самом начале.
Ничего.
Я попытался услышать пульс планеты.
Тишина.
Я был пуст. Контакт с Сборщиком выжег остатки моего "звездного" топлива. Я больше не мог имитировать даже простейшие трюки. Я был заперт в человеческом теле наглухо. Без страховочной сетки. Без скрытых возможностей.
Теперь, если я порежу палец, он будет болеть и заживать неделю. Если я заболею гриппом, я буду лежать с температурой. Если меня ударят — мне будет больно.
Я стал абсолютно, стопроцентно человеком.
Это было страшно. И это было освобождающе.
— Миша! Иди есть! — крикнул Петрович из кухни. — Суп остывает!
— Иду! — отозвался я.
Я еще раз глянул в зеркало. В глубине зрачков не было ни галактик, ни холода. Только мое отражение.
Я снял пальто, повесил его на крючок. Рядом с пальто Петровича. Рядом с курткой Лены.
Я стал частью этого гардероба. Частью этого быта.
И я должен был защитить это. Любой ценой. Теперь — только человеческими силами.
— Миша, — Лена выглянула из кухни. — Ты чего там застрял? Я блинчиков напекла.
— Иду, — повторил я. — Просто любовался собой.
— Скромнее надо быть, — улыбнулась она.
Я улыбнулся в ответ и пошел на кухню, оставив зеркало позади. Мне больше не нужно было смотреть на себя. Мне нужно было смотреть на них.