Восемнадцатилетняя Ева замерла перед калиткой, выкрашенной облупившейся синей краской, и сердце её забилось сильнее. Дом Максима смотрел на неё окнами веранды. Она робко постучала в дверь.
Тишина в ответ была хуже крика. Ева толкнула дверь, вошла в сени, и поняла: Максима нет. Пустота в каждой комнате, и эта пустота вдруг стала физически ощутимой — она сдавила живот, тот самый, в котором уже несколько недель зрела тайна размером с горошину, но весом с целую вселенную.
— Ирина Валерьевна… — голос сорвался на шепот. — Мне нужно поговорить с вами.
Она стояла в проеме кухни, эта женщина с вечно поджатыми губами. Ева видела, как в глубине её зрачков колыхнулось что-то похожее на брезгливость. Отступать было некуда. Тошнота, мучившая её по утрам, сейчас подступила к горлу уже не от токсикоза, а от ледяного, пронизывающего душу ужаса. Она рискнула сделать тест накануне, запершись в ванной. Две полоски ударили по глазам ярче молнии. Ева сначала расплакалась, зажав рот рукой, но тут же испуганно сглотнула слезы. Нельзя. Для крохи внутри это вредно. Она уговаривала себя, что это радость, просто необычная, пугающая радость.
— И что ты такого срочного хотела мне сказать? — на мрачном лице Ирины Валерьевны проступила тень хмурой улыбки. Ева никогда ей не нравилась. За глаза свекровь называла её вертихвосткой, пустышкой с сельской дискотеки.
Ева вдохнула побольше воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду:
— Я жду ребенка. От Максима.
Лицо женщины застыло, превратившись в гипсовую маску. Морщины пролегли глубже, а ноздри хищно раздулись.
— Господи, нашла чем обрадовать, — голос Ирины Валерьевны был суровым. — Максим уехал утром. Ему документы сдавать на трудоустройство. Ты бы лучше головой подумала, прежде чем в койку с парнем прыгать!
— Ирина Валерьевна, поймите… — Ева ненавидела себя за то, как дрожит её подбородок. — Это же ваш будущий внук или внучка. Максим, мы любим друг друга и хотим быть вместе.
— Да ну, — усмехнулась женщина, складывая руки на груди. — Когда он рванул в город, ни слова не сказал про вашу великую любовь до гроба. Давай так. Я тебя не видела, ты меня тоже. И тебе не стоит говорить Максиму про беременность. Он должен учиться, получить нормальную профессию, чтобы быть в состоянии обеспечивать собственную семью. А ты хочешь лишить его будущего, приперевшись со своим пузом.
Ева почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она протянула руку, упершись в косяк, чтобы не рухнуть.
— Знаете… я не говорила про ребёнка своим родителям, — сквозь слезы выдавила она.
— А меня, значит, решила осчастливить такой новостью? — саркастически осведомилась Ирина Валерьевна. — Примного благодарна, но пока не за что. Думать надо было раньше, но я, как видишь, не при делах.
— Они меня выгонят, если узнают про ребёнка, — прошептала девушка, глотая соленые слёзы.
— Ну что мне сказать? Поздравляю. Это называется взрослая жизнь. Каждый должен отвечать за свои поступки, если ты до сих пор этого не знала. Не отнимай у меня время. Сделай одолжение. Максима нет и не будет. А со своим ребёнком разбирайся сама.
Дверь с оглушительным треском захлопнулась перед носом Евы. Ирина Валерьевна с гордым видом прошла в гостиную и демонстративно громко включила телевизор. Звуки дурацкого ток-шоу, пробиваясь сквозь стены, добивали Еву вернее всяких слов. Она стояла на крыльце, оглушенная, и до её слуха донеслось едва различимое бормотание из-за двери: «А если он не от Максима? Решила повесить на нас этого бастрюка и прикрыть свой позор? Вот ещё…»
Ева зажала уши руками и бросилась прочь.
Ирина Валерьевна после трагической гибели мужа растила сына одна. Она принадлежала к той породе матерей, чья любовь граничит с тиранией. Как большинство женщин, отдавших себя целиком на алтарь семьи, она не знала меры в установлении границ, причём только относительно того, что дозволено ей. А дозволено ей было всё, включая выбор спутницы для её единственного сына.
Каждая девушка, осмелившаяся приблизиться к Максиму, подвергалась строгому досмотру. Слишком независимые, курящие, ведущие праздный образ жизни или, наоборот, бедные, как церковные мыши, — все они отбраковывались безжалостной рукой. Ева казалась ей самым опасным вариантом: молоденькая, наивная, влюбленная по уши и совершенно беззащитная. «Кем она себя возомнила? Неужели всерьёз надеется, что Максим сразу позовёт её замуж? Это ещё бабушка надвое сказала», — думала Ирина Валерьевна, наливая себе успокаивающий чай.
А тем временем Ева, как в тумане, брела в сторону родительского дома. Мир потерял краски. Деревья вдоль дороги казались декорациями к плохой пьесе. В голове стучала одна мысль: «Рухнуло. Всё рухнуло. Максим уехал и даже не счёл нужным предупредить. Как он мог так поступить?» Она цеплялась за воспоминания о его шепоте, о горячих обещаниях, но сейчас они обжигали, как лёд.
Дойдя до дома, Ева вытерла слезы рукавом кофты и, как ни в чём не бывало, вошла. Мать сидела перед телевизором, погруженная в перипетии очередного бесконечного сериала, и даже не повернула головы. Ева проскользнула в свою комнату и закрыла дверь. Она вытащила из-под кровати небольшой потертый чемодан. Руки дрожали, когда она укладывала немногочисленные пожитки.
Затем, подумав, она вытащила из тайника за плинтусом небольшую жестяную коробку из-под леденцов, куда складывала заработанные деньги. Ева подрабатывала уборщицей в местном магазине, копила на учёбу в городе. Пересчитав мятые купюры, девушка мрачно покачала головой.
— Да уж, не густо.
Выхода не было. Она неслышно проскользнула в комнату родителей и, холодея от собственной наглости, вытащила из шифоньера конверт, где мать держала небольшие суммы для ведения хозяйства. Ева немного поколебалась, глядя на спящий профиль матери за стеной, но всё-таки открыла конверт и вытащила несколько самых крупных купюр.
— Прости, мама, — одними губами прошептала она. — У меня нет другого выхода.
Сев возле окна, Ева достала лист бумаги. Ручка царапала, оставляя корявые буквы: «Не ищите меня. Я вас опозорила. Простите. Ева». Записка легла на подушку, словно надгробный камень. Девушка вышла, сжимая чемодан в руке, и растворилась в надвигающихся сумерках. Куда она ехала? Ева и сама не знала. В её голове крутилась одна мысль: она опозорила себя и родителей, которые не простят её греха. Нужно держаться подальше от родного дома, чтобы никто не упрекал её беременностью и не тыкал пальцем в родителей. Мать всегда была настроена строго: «Смотри у меня, не вздумай заводить шашни до свадьбы. В наше время сначала была свадьба, потом уже дети, а не наоборот».
Через полчаса подъехал междугородний автобус. Ева села, ощущая боль и животный страх перед собственным будущим. Куда она пойдет? Чем займётся? Как прокормит ребёнка? Это были вопросы, на которые у неё пока не было ответа. Первым делом надо было решить, где остановиться на ночь.
Когда все пассажиры вышли на конечной станции, Ева оказалась одной из последних. Она растерянно оглядела привокзальную площадь. Люди спешили по своим делам, и никому не было дела до бледной девушки с чемоданом. И тут она увидела пожилую женщину, стоявшую чуть поодаль. В её натруженных руках была самодельная табличка с надписью от руки: «Сдаю комнату!». В груди у Евы впервые за эти бесконечные часы потеплело — появился проблеск надежды. На негнущихся ногах она робко подошла к незнакомке.
— Здравствуйте, это вы сдаёте комнату? Сколько это стоит?
Старуха окинула её быстрым, цепким взглядом. Взгляд задержался на бледном лице и потёртом чемодане.
— Да, деточка, сдаю. Цену можем договориться на месте, когда посмотришь условия. Ну что, идёшь?
Видимо, хозяйке тоже нужны были деньги, и Ева послушно пошла за ней. Дом оказался в частном секторе, крепкий, с чистыми просторными комнатами, паровым отоплением и запахом свежей побелки. Старуха внимательно следила за реакцией Евы, стоя в дверях комнаты.
— Ну что, подходит? Кровать у меня есть, видишь, в углу шкаф стоит. Можешь свою одежду разложить. Платишь только за комнату. Коммунальные услуги и всё прочее уже включено. Одно условие: никаких компаний, особенно со спиртным.
Ева кивнула. Да и какие могут быть компании в её положении? Девушка молча отсчитала нужную сумму, почти всё, что у неё было, и расположилась в своём новом жилище. Комната находилась в дальнем углу коридора, здесь было удивительно тихо и спокойно, словно сам дом убаюкивал её израненную душу.
Время шло. Живот у Евы постепенно увеличивался, наливаясь тяжестью будущей жизни. Когда хозяйка увидела это, она не стала закатывать сцен.
— Все мы по молодости совершаем ошибки. Куда же без этого, — вздохнула она, ставя перед девушкой тарелку с горячим супом. — Ты хоть на учёт встала по беременности? Если нет, могу помочь. У меня есть знакомый врач.
Ева была благодарна хозяйке за эту скупую, но такую нужную помощь. Она была явно нелишней. Девушка обнаружила, что её тело предает её. Из-за постоянных переживаний за будущее скакало давление, болели разбухшие ноги и всё тело ломило. Стали чаще беспокоить боли в сердце, колющие, внезапные, от которых перехватывало дыхание.
Придя в очередной раз на осмотр, Ева не выдержала и расплакалась, сидя на кушетке в холодном кабинете. Врач, усталая женщина с добрыми глазами, лишь вздохнула.
— Ой, девоньки, на какие только глупости не идёте ради парней. Поздно уже плакать. Надо думать, что делать с ребёнком.
— Я не знаю, — тихо плакала Ева, размазывая слезы по щекам. Она чувствовала себя совершенно беспомощной, одинокой, ненужной собственной семье и даже самой себе. — Я хотела сама вырастить дочку, но не уверена, что смогу. Я совсем одна, и помочь мне некому.
Врач печально посмотрела на неё и мягко накрыла своей теплой ладонью холодную руку Евы.
— Я всё прекрасно понимаю. Но если ты не можешь сама обеспечить ребёнка, позаботиться о нём, лучше отдай его тем, кто хочет, но не может завести малыша. Я знаю столько семей, где мечтают о ребёнке, а у них не получается. Ты подумай.
— Хорошо, — кивнула Ева, чувствуя, как в груди разверзается новая, еще более глубокая бездна.
Оставшийся срок она провела в тяжелых раздумьях, которые рвали душу на части. И когда пришло время родов, девушка уже знала, что откажется от ребёнка. Пусть на время, пока он не встанет на ноги, но другого выхода для себя она не видела.
При виде роженицы с распухшими ногами и бледным, атоническим лицом акушерка всплеснула руками.
— Ты на кого похожа? Живо в родзал! У неё давление падает!
Ева не понимала, почему вокруг неё началась такая суета. Свет больничных ламп бил в глаза, врачи и медсестры бегали, что-то громко кричали друг другу, но звуки доносились словно сквозь толщу воды. Ева сумела лишь разобрать отдельные слова, от которых кровь стыла в жилах: «Сильное кровотечение… Мы её теряем… Срочно нужен дефибриллятор!»
Через полчаса дежурный врач с мрачным, почерневшим лицом стоял возле входа в приемный покой. Его коллеги знали: он только что потерял все шансы спасти молодую роженицу. Из-за скачков давления и внутреннего кровотечения роды оказались фатальными.
— Что с ребёнком? — тихо поинтересовалась медсестра.
— С девочкой всё хорошо, — врач сокрушённо покачал головой, стряхивая пепел. — Но мать… Мы уже ничем не сможем ей помочь.
Так маленькая Лия, едва появившись на свет и вдохнув первый глоток воздуха, пропитанного запахом лекарств и отчаяния, стала одной из тысяч сирот. После оформления соответствующих документов девочка оказалась в приюте, где и росла до трех лет среди казенных стен и равнодушных, хоть и сытых, лиц.
— Привет, малыши-карандаши!
Весело приветствовала своих подопечных из ясельной группы новая сотрудница Софья Николаевна. Она была молода, весела и бесконечно любила детей, поэтому и выбрала самую младшую группу, чтобы научить их самым простым навыкам: рисовать пальчиками, вырезать кривоватые кружочки, клеить цветную бумагу, собирать яркие конструкторы.
Софья работала волонтёром по проекту оказания помощи детям, оставшимся без родителей, и успешно справлялась со своей работой. Она легко могла найти общий язык с любым, даже самым замкнутым ребёнком, и дети платили ей искренней привязанностью.
Однажды в её группу привели маленькую Лию, которую перевели от другого воспитателя. При виде девочки с густой копной вьющихся тёмных волос, крошечной родинкой на левой пухлой щёчке и большими выразительными голубыми глазами сердце Софьи болезненно сжалось. Малышка была как две капли воды похожа на её дочь, Ульяну, которая угасла почти два года назад. Ульяночку не смогли спасти — аппендицит с перитонитом, слишком поздно. Софья и её супруг были безутешны. Именно горе, грозившее свести с ума, заставило женщину пойти волонтёром в детский дом, чтобы утопить боль в заботе о чужих детях.
Однако появление Лии перевернуло мир Софьи с ног на голову. Она всё время ловила себя на том, что смотрит на девочку и видит свою умершую дочь. Трясущимися руками Софья достала телефон и стала сравнивать фотографию Ульяны и личико стоящей перед ней Лии.
— Как близнецы… — заворожённо шептала женщина, не обращая внимания на слёзы, бегущие по щекам.
Она не могла дождаться мужа, который с минуты на минуту должен был вернуться с работы. Максим, её муж, тот самый Максим из прошлого, давно выросший, переехавший, женившийся на Софье по большой любви и потерявший в браке единственную дочь.
Супруг вернулся, как обычно, и увидел Софью, которая сидела на диване в гостиной, глядя перед собой неподвижными, стеклянными глазами.
— Софьюшка, что с тобой? У тебя всё хорошо?
Вместо ответа жена протянула ему телефон.
— Тебе это ни о чём не говорит? — деревянным голосом спросила она.
Максим взял телефон, и кровь отхлынула от его лица.
— Что это?.. Ульяна?
— Да, это она. Её уже два года как нет. Но ты, не поверишь. Сегодня ко мне в группу привели девочку. Её зовут Лия. Ей три года. Её мама умерла при родах, малышка с рождения в Доме малютки.
— Никогда не видел такого сходства, — как заворожённый, Максим не мог отвести взгляд от фото девочки.
— Милый, я хочу получить ответ на очень важный вопрос, — на глазах Софьи стояли слезы. — Ты мне когда-нибудь изменял? Может, у тебя есть внебрачные дети? Не верю я в то, что могут быть такие похожие чужие дети. А я эту малышку впервые в жизни вижу!
— У меня нет внебрачных детей, и я тебе никогда не изменял, — твердым голосом ответил Максим, хотя в его сердце что-то дрогнуло.
Софья подняла на него залитое слезами лицо и выдохнула:
— Тогда я хочу удочерить девочку. Очень. Для меня это важно.
— Пусть будет по-твоему, — Максим прижал её к себе и погладил по макушке. — Давай заберём её к себе.
Утром Софья настояла на том, чтобы супруг пошёл вместе с ней в детский дом.
— Я хочу, чтобы ты увидел эту девочку сам.
Когда Максим увидел Лию, в его глазах защипало. Она была точной копией Ульяны, только чуть старше. Он даже встряхнул головой, чтобы отогнать наваждение. Но чуда не произошло — девочка была реальной, живой, она смотрела на него с опаской и любопытством одновременно.
— Софья, это невероятно… она так похожа на нашу девочку.
— Да, об этом я тебе и говорила. Давай удочерим её, пусть живёт с нами.
Оформление документов заняло больше времени, чем ожидали супруги. Однако они до последнего момента никому не говорили, что хотят забрать девочку из детдома. Ведь со дня гибели Ульяны прошло меньше двух лет. «Это не их дело, но не хотелось бы, чтобы лишний раз напоминали нам о случившемся», — думала Софья.
— Но всё равно нам придётся показать Лию, — вздыхал Максим, думая о предстоящем разговоре с матерью.
Когда наступил тот счастливый момент и маленькая Лия впервые оказалась в собственной комнате с розовыми обоями и кучей игрушек, на пороге появилась Ирина Валерьевна. Она давно подозревала, что сын с женой что-то затеяли: ходили с такими таинственными лицами и буквально сияли от радости. «Что на них нашло? — думала женщина. — Наверное, новость о беременности. Это было бы здорово. Всё-таки семья без детей — не семья».
Однако при виде Лии, которая беззаботно смеялась, сидя на кровати и рисуя пальчиком в планшете, Ирина Валерьевна оторопела. Ноги подкосились, и она без сил опустилась на стул в прихожей. Слабым голосом она позвала сына.
— Максим… это же не Ульяна. Что за девочка? Откуда она?
— Это наша дочка, мама, — с гордостью, но чуть напряженно ответил Максим. — Мы её удочерили, забрали из детдома. Она просто чудо, правда?
На лице Ирины Валерьевны не было ни кровинки. Максим забеспокоился:
— Мам, с тобой всё в порядке?
— Расскажи мне про неё, — слабым голосом попросила женщина.
Максим мог только сказать то, что знал из документов: мать девочки погибла сразу после родов, малышка росла в Доме малютки, где её встретила Софья. И жена сразу приняла решение удочерить девочку, поразительно похожую на их умершую дочь.
И тут плотину прорвало. Ирина Валерьевна закрыла лицо руками, плечи её затряслись.
— Господи… прости меня за то, что я сделала…
Рыдания сотрясали её тело. Максим понял, что его матери есть что рассказать. Пока Софья возилась с Лией в детской, мужчина увёл мать в другую комнату и вопросительно уставился на неё.
— Давай, мам, кайся. Почему у тебя такая реакция на Лию?
— Даже не знаю, с чего начать, Максим, — тяжело вздохнула Ирина Валерьевна. — Помнишь, ты встречался с одной девушкой до Софьи? Её звали Ева.
— Ева? — эхом отозвался Максим. Имя ударило под дых. Он помнил. Помнил лето, реку, её смех.
— И в тот день, когда ты уехал подавать документы на новую работу, она пришла, — голос Ирины Валерьевны дрожал. — Она сказала, что ждёт от тебя ребёнка. Но я не стала с ней разговаривать… Я выставила её из дома. Я не верила, что ребёнок от тебя. Не хотела верить. Сказала, что ты должен получить нормальную профессию. Я… я выгнала её.
— И что с ней стало? — голос Максима стал глухим и опасным.
— Я слышала, она в тот же день уехала из дома. Родители её не искали. Больше про неё ничего не слышали. Как будто и не было её вовсе.
В комнате повисла тишина. Максим переваривал услышанное, и каждая секунда этого осознания была похожа на удар ножом.
— Выходит, если Ева была беременна от меня… значит, Лия может быть моей дочерью, — он провел ладонью по лицу. — Вот почему они с Ульяной так похожи. Это моя родная дочь. А ты… Не ожидал я от тебя такого, мама.
Ирина Валерьевна залилась слезами пуще прежнего.
— Почему ты не сказал об этом Еве? Почему ты скрыла это от меня? — Максим уселся напротив матери и взъерошил волосы. Перед его глазами стояла Ева, такая, какой он её запомнил. Между ними была разница в возрасте. Когда они познакомились, ей только исполнилось семнадцать. Она училась в последнем классе сельской школы. Максим тогда вернулся из армии, окончил колледж и готовился к поступлению в вуз. Однако встреча с Евой, с её обаятельными ямочками на щеках и звонким смехом, заставила его забыть обо всем. Он увлёкся ею так, что забросил подготовку.
Вскоре Ева ответила ему взаимностью. И в тот вечер, на её восемнадцатилетие, он стал её первым и единственным мужчиной. Произошло это на берегу реки, куда он увёз её кататься на моторной лодке. Они весело провели время, и перед расставанием девушка с грустью заметила: «Такой чудесный вечер, даже домой не хочется. Опять мама начнёт выговаривать, что я допоздна гуляю». Максим тогда пошутил, но в глубине души уже знал, что хочет быть с ней. «Мы с тобой всегда будем вместе. Ты теперь моя жена перед Господом», — прошептал он тогда.
Однако его слова так и остались словами. Во многом благодаря Ирине Валерьевне. Она не понимала, что такого особенного её умный сын нашёл в этой деревенской хохотушке. И когда Ева пришла с новостью о беременности, женщина поняла: она обязана сделать так, чтобы эта девушка больше никогда не появлялась в жизни её сына.
«Слава богу! Спровадила заразу с глаз долой», — думала тогда Ирина Валерьевна, смотря вслед уходящей Еве. Когда вечером вернулся Максим, она повела себя так, словно ничего не было. А потом в его жизни появилась Софья, достойная партия, и прошлое затянулось пеленой забвения.
И теперь судьба сложилась так, что и Максим, и Ирина Валерьевна лишились Ульяны, которой был отпущен столь короткий век. А вместо неё в их доме оказалась Лия — живое напоминание о том страшном грехе.
— Это всё из-за меня, — глухо произнесла Ирина Валерьевна. — Если бы я вовремя сказала тебе про Еву, ничего этого бы не случилось. Я очень виновата перед матерью этой малышки, перед тобой. Прости, сынок.
Они не знали, что каждое их слово слышала Софья, стоявшая за дверью. Молодая женщина откинулась спиной к холодной стене и прошептала:
— Я знала… я знала, что здесь что-то не так.
В этот момент Максим открыл дверь и увидел жену.
— Софьюшка, ты где?..
На пороге стояла Софья, и по её лицу он понял, что она всё слышала.
— Софья, позволь мне всё объяснить! — бросилась к ней Ирина Валерьевна.
Но невестка остановила её жестом.
— Здесь нечего объяснять. Я всё слышала, — голос Софьи дрожал, но был тверд. — Значит, Лия — дочь Максима от другой девушки. Её звали Ева, и она умерла при родах.
— Да, я это тоже узнал только, что, — Максим умоляюще смотрел на жену. — Но это было до встречи с тобой, клянусь. Я и мысли не допускал, что смогу изменить тебе. Просто с Евой я встретился раньше и понятия не имел, что она ждёт от меня ребёнка. Я всегда любил тебя и нашу дочь.
Софья медленно перевела взгляд на девочку, которая весело прыгала в своей комнате, напевая незамысловатую мелодию.
— Но как быть с Лией? Разве мы не собирались её удочерить независимо от того, кто её родители? — тихо спросила она. — Она же осталась сиротой после смерти матери. Пусть она будет с нами, Максим.
— Пусть всё равно она нам не чужая. Это моя дочь, и она теперь будет и твоей дочерью, — сказал Максим.
Софья решительно смахнула слезинку с ресниц и выпрямилась. Ирина Валерьевна с облегчением выдохнула, хватаясь за сердце:
— Слава богу, что всё так разрешилось. Значит, моя внучка остаётся здесь с нами?
— Конечно, она будет с нами, — ответила Софья, с нежностью глядя на приёмную дочь. — А вы, Ирина Валерьевна…
— Максим, ты сможешь меня простить? — женщина с мольбой смотрела на сына.
Максим с тихой печалью посмотрел на мать в ответ:
— Куда я денусь? Ты моя мать и бабушка нашей дочки.
В комнате воцарился хрупкий мир. Лия, не подозревавшая о буре, которая только что пронеслась над головами взрослых, подбежала к Софье и протянула ей корявый рисунок, на котором желтое солнце улыбалось синему дому. В этом рисунке было всё: и прощение, и надежда, и начало новой, пусть и вымощенной осколками прошлого, жизни.