Лето сорок третьего года. Где-то в тыловом немецком лагере — длинные дощатые бараки, плац, колючая проволока. За воротами ходят люди в чужой форме с нашивками «РОА» на рукаве. Бывшие красноармейцы, бывшие командиры, бывшие советские граждане. А теперь — власовцы.
И среди этих людей — женщины.
Откуда они брались? Кем были? И почему оказывались рядом с теми, кого на Родине уже считали предателями?
Давайте разбираться.
Когда речь заходит о Русской освободительной армии генерала Власова, обычно представляют мужчин — перебежчиков, военнопленных, решивших сотрудничать с нацистской Германией. Но рядом с ними находились и женщины. Это не были «боевые подруги» в романтическом смысле — чаще всего за этим словом скрывались трагические судьбы.
Первый и самый массовый источник — лагеря для советских военнопленных. К сорок третьему году в немецком плену находились сотни тысяч красноармейцев.
Среди них — женщины-военнослужащие: санинструкторы, связистки, зенитчицы. Условия в лагерях были чудовищными. Голод, болезни, унижения. Смертность среди советских военнопленных достигала катастрофических цифр.
И вот в такой обстановке появлялись вербовщики из власовских формирований. Предлагали выход: еда, крыша над головой, относительная безопасность. Но за эту «безопасность» приходилось платить.
Женщин зачисляли во вспомогательные подразделения — поварами, прачками, машинистками, медсёстрами. Формально они числились «добровольными помощницами». Фактически многие из них оказывались в полной зависимости от командиров-власовцев.
Второй источник — гражданское население оккупированных территорий.
Немецкая оккупация разрушила привычный уклад жизни миллионов людей. Женщины оставались без мужей, ушедших на фронт. Без работы. Без средств к существованию. В деревнях и городах, занятых вермахтом, выживание превращалось в ежедневную борьбу.
Власовские агитаторы разъезжали по оккупированным районам, вербуя молодёжь. Обещали паёк, жалованье, «освобождение от большевизма». Молодые женщины, оставшиеся без какой-либо защиты, порой шли за вербовщиками просто потому, что не видели другого способа выжить.
«Нас никто не спрашивал, хотим мы или нет», — вспоминала впоследствии одна из таких женщин, чьи слова попали в материалы послевоенных допросов. Выбор был невелик: голодная смерть или согласие.
А дальше начиналась жизнь при штабах и гарнизонах. Официально — «сотрудницы вспомогательных служб». Неофициально — бесправные женщины, зависимые от конкретного офицера или группы командиров.
Но были и другие случаи.
Некоторые женщины приходили к власовцам сознательно. Жёны и подруги тех, кто уже перешёл на сторону немцев. Женщины из эмигрантских кругов, враждебно настроенные к советской власти. Те, кто по собственным убеждениям — антисоветским, националистическим — выбирал сторону коллаборационистов.
Таких было значительно меньше. Но именно они чаще всего оказывались на виду — рядом с руководителями КОНР, рядом с самим Власовым.
Сам генерал Власов, к слову, завёл себе «фронтовую подругу» практически сразу после перехода к немцам. Его сожительницей стала вдова белоэмигранта — немка русского происхождения. Впрочем, законная жена Власова оставалась в СССР и после войны прошла через допросы и ссылку, расплачиваясь за предательство мужа, которого не видела с сорок второго года.
Среди руководства РОА подобные «союзы» были нормой. Жиленков, Трухин и другие члены КОНР открыто содержали при себе женщин. Немецкое командование смотрело на это сквозь пальцы — власовцев и без того считали людьми второго сорта.
Отдельная история — угнанные на принудительные работы в Германию.
С сорок второго года нацисты массово вывозили молодёжь с оккупированных территорий. «Остарбайтеры» — восточные рабочие — трудились на заводах, в сельском хозяйстве, в домах немецких бюргеров. Условия были тяжёлыми, нередко — невыносимыми.
И здесь тоже появлялись вербовщики. Власовская пропаганда обращалась к «остарбайтерам» с листовками и агитаторами: мол, вступайте в ряды РОА, боритесь за «новую Россию».
Для женщин, измученных каторжным трудом на чужой земле, предложение перейти в русскую часть — пусть и коллаборационистскую — порой казалось спасением.
Они не знали, что меняют одну несвободу на другую.
После войны всех этих женщин ждала одинаковая участь.
Советские органы госбезопасности не делали различий между убеждёнными коллаборационистками и теми, кто оказался в рядах РОА от безысходности. Допросы, фильтрационные лагеря, приговоры. Многие получили сроки за «измену Родине». Некоторые — по десять и более лет.
Их истории на десятилетия оказались под запретом. В советской историографии тема женщин при власовских формированиях попросту замалчивалась. Историки начали серьёзно изучать этот вопрос лишь в девяностые годы, когда открылись архивы РГАСПИ и других хранилищ.
И выяснилось, что за казённым словосочетанием «фронтовые подруги» скрывались самые разные судьбы. Женщины из плена, которых сломал голод. Крестьянки с оккупированных земель, у которых не было выбора. Убеждённые антисоветчицы из эмиграции. Угнанные на работы девушки, искавшие хоть какую-то защиту.
Их объединяло одно: ни одна из этих женщин не выбирала свою судьбу свободно. Даже те, кто шёл к власовцам «добровольно», делали это в мире, где свобода выбора давно перестала существовать.
Война перемалывала всех — и тех, кто воевал, и тех, кто оказался между жерновами.