Кладбище наше деревенское лежит за рекой, на пологом холме. Издалека — будто кто-то рассыпал по зелёному склону тёмные и светлые камешки, да так и оставил. Я приехала в тот октябрьский день навестить мамину могилу. Двадцать лет уже прошло, как её не стало, а всё равно каждую осень еду, как на свидание. Прибираю, новые цветы ставлю, сижу, разговариваю с ней — про детей, про внуков, про то, что капуста в этом году уродилась мелкая.
Шла я по центральной дорожке, и вдруг замерла. На лавочке у чужой оградки сидела старуха. Маленькая, скрюченная, в тёмном платке, надвинутом низко на брови. Плечи её дрожали не то от холода, не то от плача. Руки она держала на коленях ладонями вверх — так, как держат нищие у церковной паперти, когда уже не ждут, что подадут.
Я прошла было мимо, но что-то меня зацепило. Что-то в посадке головы, в том, как она сидела — чуть склонившись набок, будто прислушиваясь к земле.
— Лида? — вырвалось у меня.
Старуха медленно подняла голову. Лицо — как печёное яблоко, все в глубоких морщинах, и только глаза смотрели из-под век знакомо и горько.
— Узнала, — прошептала она. — Вот ведь, узнала.
Это была Лидия. Или просто Лида, Лидка, как звали её когда-то у нас на деревне. Моя бывшая соседка, с которой мы вместе бегали в школу через поле, вместе прятались от дождя под старой ольхой, вместе плакали, когда у нас окотилась кошка, а котят утопили в ведре. Я не видела её лет пятьдесят. И вот — встретила. На кладбище.
✦ ✦ ✦
— Садись, — сказала Лида, подвинувшись. — Садись, коли не брезгуешь.
Я села. От её платка пахло пылью и какой-то травой, горькой, незнакомой. Мы помолчали. Вокруг шелестели берёзы, роняли жёлтые листья на чёрную землю.
— Ты к кому пришла-то? — спросила я осторожно.
Лида кивнула на оградку напротив. Я посмотрела и прочитала на памятнике: «Аглая Семёновна Коршунова».
— Сестра твоя? — выдохнула я. — Аглая?
— Сестра, — кивнула Лида. — Неделю как схоронила. Прихожу каждый день. Сажусь вот тут и сижу. Разговариваю с ней. Прощения прошу. Только не слышит она меня. Или слышит, да прощать не хочет. И правильно.
Аглая, старшая из сестёр Коршуновых, была первой красавицей на деревне. Я помнила её свадьбу, помнила, как потом завидовала — девчонкой ещё была, а всё равно завидовала, так красиво у них всё было. Потом уехала я из родных мест, вышла замуж, родила детей, жила своей жизнью. Про Аглаю изредка слышала от матери. Потом мать померла, и вовсе некому стало рассказывать.
— Лида, — сказала я, — ты что? Расскажи толком. Что случилось-то?
Лида посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. И вдруг усмехнулась — криво, одним углом рта.
— А ты слушать станешь? Не испугаешься? У меня, знаешь, истории нехорошие. От моих историй добрые люди крестятся да уходят.
— Стану слушать, — сказала я. — Куда мне от тебя уходить. Мы ж с тобой вместе росли.
Она помолчала, собираясь. И начала.
✦ ✦ ✦
— Ты, Дуся, старшую мою сестру помнишь такой, какой она на свадьбе была. Вся в кружевах, в фате до пят, глаза горят. А я её другой помню — маленькой, худенькой, с косичками, в штопаном платьице. Мать нас в строгости держала. Отец пил, руки распускал, и мать на нас выплёскивала, что от него терпела. Аглая меня собой закрывала. Я была младшая, слабенькая. Она, бывало, подставит спину под материн ухват — меня прикрыть. А потом ночью подойдёт, погладит по волосам и шепчет: «Лидочка, ты не бойся. Я тебя, Лидочка, всегда защищу». Вот такая у меня сестра была, Дуся. Такая сестра.
Она замолчала, и я увидела, как по её щеке поползла слеза — медленная, будто не хотела выходить.
— А я её, Дуся, прокляла.
Я вздрогнула. Слово это — «прокляла» — упало между нами тяжело, как камень в воду.
— Ты помнишь Стёпу Ведерникова? — спросила Лида. — Степана.
— Помню, — сказала я. — Высокий такой, чернобровый. Тракторист.
— Тракторист, — эхом повторила Лида. — Тракторист. Вот в том-то всё и дело, что тракторист.
Она снова замолчала. А потом заговорила быстро, будто боясь, что не успеет, что задохнётся от своих же слов.
— Я его с тринадцати лет любила. С того самого дня, как он нам воду из реки помог принести. Я вёдра тащила, надрывалась, а он шёл мимо, засмеялся, отобрал у меня коромысло и донёс до самого крыльца. И засмеялся ещё раз, сверху вниз, и сказал: «Расти, малая, догоняй». Я с того дня и не росла больше — так, телом вытянулась, а душа на месте замерла. Всё его ждала. Придёт он к нам, на Аглаю смотрит, с матерью о чём-то говорит — а я в сенях стою, через щёлочку подглядываю, и сердце у меня бьётся, как у воробья в кулаке.
Она вытерла слезу концом платка.
— Аглае было семнадцать, когда он к ней свататься начал. Мне — пятнадцать. Красивая была Аглая, Дуся. Ты сама знаешь. Волосы в косу — а коса толще моей руки. И добрая была. А я — злая. Я это про себя ещё в детстве поняла. Вот сидит во мне змейка, и шевелится, и шипит. Я её чувствовала всё время. Аглая — добрая, а я — злая.
⏭️ Следующую часть рассказа читать здесь:
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или
копировании данного материала обязательно указание авторства и
размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное
использование публикации будет преследоваться в соответствии с
действующим законодательством.