Телефон зазвонил, когда я застёгивала серёжку перед зеркалом. Левую, серебряную, ту самую, которую муж подарил на двадцатилетие совместной жизни. Номер на экране был Лёшин.
Я ещё подумала: наверное, спросит, не забыла ли я кольца. Или уточнит, во сколько приедет фотограф. Обычное предсвадебное.
– Мам, – голос у него был такой, будто он только что бежал по лестнице. – Мам, мне надо тебе кое-что сказать. Прямо сейчас.
Серёжка выскользнула из пальцев и упала на кафельный пол ванной. Я смотрела, как она покатилась к плинтусу, и почему-то не наклонилась поднять.
– Говори.
– Свадьбы не будет. Не такой, как вы запланировали. Мам, я женюсь на другой.
Я села на край ванны. Бортик был холодный через тонкую ткань платья. В голове стало пусто, как в квартире после переезда: стены есть, а жизни нет.
– На какой другой, Лёша?
– На Дине. Ты её не знаешь. Мам, я всё объясню, но не по телефону. Приезжай в парк у набережной через сорок минут. Пожалуйста.
Он повесил трубку. Я так и сидела на краю ванны, в новом платье цвета пыльной розы, с одной серёжкой в ухе. За стеной муж Володя насвистывал что-то бодрое и гладил рубашку. Пахло горячей тканью и его одеколоном.
Шестьдесят гостей. Ресторан «Олива» на Садовой. Невеста Катя, которую мы знали три года. Букет, платье, рассадка, тосты, которые Володя репетировал перед зеркалом в ванной, смешно шевеля губами. И вот: звонок. Одна минута. Всё.
Мне пятьдесят четыре года. Я работаю бухгалтером в строительной фирме. Цифры, сметы, акты сверки. Вся моя жизнь про порядок. Про то, что дебет сходится с кредитом. Про то, что если запланировал, то выполнил. А тут колонки не сходились, и я не понимала, в какую строку вписать то, что только что услышала.
Володя заглянул в ванную.
– Галь, ты чего сидишь? Опоздаем.
Я посмотрела на него. Рубашка белая, глаженая, пуговицы застёгнуты до второй сверху. Лицо спокойное, довольное. Отец жениха. Всё по плану.
– Лёша звонил.
– И что? Кольца забыл?
– Свадьбы не будет.
Он засмеялся. Решил, что я шучу. Потом увидел мои руки, как они лежат на коленях, и перестал.
– В смысле?
– Он женится на другой. На какой-то Дине. Просит приехать в парк у набережной.
Володя прислонился к дверному косяку. Рубашка натянулась на животе. Он потёр переносицу, как делает всегда, когда не знает, что сказать. И сказал:
– Бред.
Я кивнула. Бред. Полный бред. Но голос Лёши в трубке был не бредовый. Он был взрослый. Решённый. Такой голос бывает у людей, которые уже всё обдумали и просто сообщают результат.
Мы поехали. Володя за рулём, я рядом. Молчали. Город за окном выглядел как обычно: июньский, зелёный, залитый утренним солнцем. Суббота. Люди шли с пакетами из «Магнита», дети ели мороженое, собака тянула хозяина к фонарному столбу. Нормальная жизнь. А у нас ненормальная.
Я набрала Катю. Трубку не взяли. Набрала ещё раз. Тишина.
– Может, они поругались, – сказал Володя. – Помнишь, в марте тоже. Три дня не разговаривали, потом он ей цветы принёс.
– В марте он не говорил «женюсь на другой».
Володя замолчал. Пальцы сжали руль. Костяшки побелели.
Парк у набережной я помню с Лёшиного детства. Мы водили его сюда по воскресеньям: качели, горка, ларёк с сахарной ватой. Потом он вырос, и парк стал просто парком. Деревья, скамейки, река внизу. Место, где гуляют пенсионеры и бегают студенты.
Лёша стоял у третьей скамейки от входа. В костюме. Свадебный, серый, с тонкой полоской. Тот самый, который мы выбирали вместе в «Кенгуру» на Мира. Бутоньерка на лацкане. Причёсан. Выбрит. Выглядел как жених. Только невесты рядом не было.
Нет. Была.
Рядом с ним стояла девушка. Невысокая, тёмные волосы до плеч, чёлка, платье простое, белое, без кружев и шлейфов. На ногах кеды. Белые кеды. Она держала в руках три ромашки. Не букет. Три цветка.
Я остановилась метрах в десяти. Володя встал за моим плечом.
– Лёш, – сказала я. – Объясни.
Он сделал шаг вперёд. Глаза у него были красные, как будто не спал. Но спокойные. Спокойные и ясные.
– Мам, пап, это Дина. Мы познакомились восемь месяцев назад. Я не рассказывал, потому что сам не понимал. А потом понял. И не смог.
– Не смог что?
– Не смог жениться на Кате.
Володя за моей спиной выдохнул. Громко, как будто его толкнули в грудь.
– Восемь месяцев, – повторил он. – Ты восемь месяцев нам врал?
Лёша опустил голову. Дина рядом с ним не шевелилась. Стояла, как стоят люди в очереди к врачу: тихо, неподвижно, с лицом, на котором ничего не прочитаешь.
– Не врал. Молчал. Это разное.
– Для меня одинаковое, – сказал Володя.
Я молчала. Смотрела на Дину. Она была, наверное, лет двадцати пяти. Худая. Скулы высокие, брови тёмные, почти прямые. Глаза карие, и в них что-то такое, что я узнала. Не сразу. Через секунду. Упрямство. Тихое, спокойное упрямство человека, который привык стоять на своём, но не кричать об этом.
– Дина, – сказала я. – Вы знали про Катю?
Она посмотрела на меня. Не отвела глаза, не опустила.
– Знала. С самого начала.
Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый. Как будто она курила. Или много плакала. Или и то и другое.
– И вас это не остановило?
– Нет.
Одно слово. Без оправданий. Без «вы должны понять» и «так получилось». Просто нет.
Я повернулась к сыну.
– Катя знает?
– Я сказал ей вчера вечером.
Вчера вечером. За двенадцать часов до свадьбы. Я представила Катю: как она стоит в своей квартире на Ленина, в халате, с бигуди, и слушает. Как у неё, наверное, подкосились ноги. Как она, может быть, села на пол. Как её мать Татьяна Ивановна, женщина с острым подбородком и привычкой всё контролировать, хватается за телефон и звонит в ресторан отменять.
Мне стало плохо. Не за себя. За Катю.
– Лёша, ты понимаешь, что ты сделал?
– Понимаю.
– Нет. Ты не понимаешь. Шестьдесят человек. Ресторан. Её родители. Платье, которое она выбирала четыре месяца. Ты понимаешь, что она сейчас чувствует?
Скулы дёрнулись.
– Мам. Если бы я женился на Кате, я бы сломал три жизни. Её, свою и Динину. Вместо двух.
– А так ты сломал только две?
– Катина боль пройдёт. Моя ошибка не прошла бы.
Володя сел на скамейку. Просто сел, как будто ноги отказали. Локти на колени, голова в ладонях. Я видела, как у него дрожат плечи. Не от слёз. От злости.
– Восемь месяцев, – повторил он в ладони. – Мы платили за ресторан. За фотографа. За музыкантов. За твой чёртов костюм. Восемь месяцев ты ходил к нам на ужины с Катей, и всё это время...
– Пап.
– Не перебивай. Всё это время ты уже был с другой. И улыбался нам. И ел мамины пироги. И обсуждал меню.
Лёша молчал. Дина тоже. Ветер с реки шевелил ей чёлку. Она прижимала ромашки к животу двумя руками, как щит.
Я села рядом с Володей. Скамейка была тёплая от солнца. Пахло рекой, тиной, и ещё чем-то сладким, может, липой. Июнь. Воробьи орали в кустах. Всё было так обычно, так нестерпимо обычно.
– Расскажи про неё, – сказала я.
Володя повернулся ко мне. Лицо у него было красное.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно. Он уже всё решил, Володь. Я по голосу слышу. Можно кричать, можно уйти, можно не разговаривать полгода. Но он всё решил. И я хочу понять, почему.
Лёша сел на корточки перед нами. Как маленький. Как в детстве, когда рассказывал, что разбил окно мячом и ему нужно было объяснить, зачем он вообще играл в футбол у дома, если я просила не играть.
– Дина работает фельдшером на скорой. Мы познакомились, когда мне стало плохо в метро. Давление упало, я чуть не упал на рельсы. Она была в вагоне. Не на смене. Просто ехала домой. Подхватила меня, усадила, достала из сумки тонометр. У неё в сумке всегда тонометр.
Я посмотрела на Дину. Она стояла чуть поодаль, не вмешивалась. Сумка на плече, белая, матерчатая. Интересно, тонометр и сейчас там.
– Мы разговорились. Потом она дала номер. На всякий случай, сказала, если опять станет плохо. Я позвонил через неделю. Не потому что стало плохо. А потому что не мог не позвонить.
Володя поднял голову.
– И что, любовь с первого тонометра?
Лёша не улыбнулся.
– Нет. Сначала просто разговаривали. Она рассказывала про вызовы. Про бабушку, которая звонит каждый вторник, потому что ей одиноко, а не потому что болеет. Про мужика, который вызвал скорую из-за занозы. Про ребёнка, которого не успели.
Он замолчал. Потом продолжил.
– Я понял, что с ней я настоящий. С Катей я хороший. Правильный. Удобный. С Диной я настоящий. Это разные вещи, мам.
Я знала, что это разные вещи. Знала по себе. Было время, давно, когда мне было тридцать два, и я работала в другой фирме, и там был Игорь из отдела снабжения. Ничего не случилось. Ни разу. Но я помню, как рядом с ним я становилась собой. Не женой Володи, не мамой Лёши, не бухгалтером Галиной Петровной. Собой. Это длилось полгода, потом он уволился, и я осталась в своей жизни, как в пальто, которое сидит хорошо, но не греет.
Я никому не рассказывала. И сейчас не расскажу. Но я поняла, о чём говорит Лёша. Нутром почуяла.
– А Катя? – спросила я. – Ты её совсем не любил?
– Любил. По-своему. Как привычку. Как тёплый свитер. Мам, она хорошая. Правда хорошая. Но я не могу жениться на хорошей, если знаю, что есть настоящая.
Володя встал. Резко, как пружина.
– Мне надо пройтись.
И ушёл по аллее. Спина прямая, шаг широкий. Обиженный мужчина. Обманутый отец. Человек, у которого отобрали картинку, к которой он привык. Сын женится, невестка красивая, внуки, дача, шашлыки по субботам. Всё рассыпалось.
Я осталась на скамейке. Лёша по-прежнему сидел на корточках. Дина по-прежнему стояла. Ромашки в руках немного завяли на жаре.
– Дина, – позвала я. – Подойдите.
Она подошла. Не робко и не нагло. Просто подошла. Как человек, который привык к чужой боли и знает, что лучшее, что можно сделать, это быть рядом и не мешать.
– Сядьте.
Она села. Между нами было полметра скамейки. Я чувствовала запах её духов: что-то лёгкое, цитрусовое, совсем не свадебное.
– Вы понимаете, что я сейчас должна вас ненавидеть?
– Понимаю.
– Вы увели моего сына от девушки, которую я знала три года. Которую любила. Которая пекла мне на день рождения медовик, потому что знала, что я люблю медовик.
– Я не пеку медовик, – сказала Дина. – Я вообще плохо готовлю.
Я посмотрела на неё. Она не шутила. Просто сказала правду. И в этой правде было что-то, что зацепило. Катя бы сейчас оправдывалась. Объясняла. Плакала, может быть. А эта сидит и говорит: не пеку медовик.
– Что вы умеете?
– Ставить катетер с первого раза. Успокаивать людей, когда им страшно. Спать по четыре часа и не жаловаться. Любить вашего сына.
Последнее она сказала тише. Почти шёпотом. И я увидела, как у неё дрогнули пальцы на ромашках.
Лёша смотрел на неё. Я видела его лицо. Видела, как он смотрит. Так Володя смотрел на меня в восемьдесят девятом, когда я пришла на танцы в красном платье с белым воротником. Давно никто так на меня не смотрел. И я вдруг поняла: если мой сын так смотрит на эту девочку в кедах с тремя ромашками, порядочный, всё правильно. Больно, страшно, стыдно перед Катей и перед шестьюдесятью гостями. Но правильно.
Телефон зазвонил. Татьяна Ивановна. Катина мать. Я посмотрела на экран и не взяла трубку. Не потому что боялась. А потому что не знала, что сказать. Что вообще говорят в таких ситуациях? Извините, мой сын полюбил другую? Простите за ресторан?
Телефон звонил и звонил. Потом замолчал. Потом пришло сообщение: «Галина, я знаю. Позвоните, когда сможете».
Когда смогу. Хороший вопрос.
– Лёша, – сказала я. – Ресторан.
– Я позвонил утром. Отменил. Заплатил неустойку. Со своей карты.
– Гости?
– Обзвонил. Всех. С шести утра. Двадцать семь звонков сделал сам, остальных попросил обзвонить Серёгу и Наташу.
Серёга, его друг с института. Наташа, двоюродная сестра. большой, они знали. Знали раньше меня.
– Серёга знал про Дину?
– Да. С января.
С января. Пять месяцев. Мы виделись с Серёгой в феврале на Лёшином дне рождения. Он сидел рядом, ел салат, смеялся, поднимал тост за молодых. И знал.
Вода подступала к краю. Я чувствовала, как внутри что-то поднимается: обида, злость, растерянность. Всё вместе. Как паводок.
– Почему не мне? Почему Серёге, а не мне?
Лёша посмотрел мне в глаза.
– Потому что ты бы отговорила.
И я поняла, что он прав. Отговорила бы. Нашла бы слова. Правильные, разумные, материнские. «Подумай хорошенько». «Не руби сгоряча». «Катя хорошая девочка». «Ты просто нервничаешь перед свадьбой». Я бы уложила его сомнения в аккуратную коробку и закрыла крышку. И он бы женился на Кате. И был бы несчастен. Тихо, прилично, незаметно несчастен. Как многие.
Как я.
Эта мысль пришла сама. Я не звала её. Она просто встала передо мной, как Дина перед скамейкой: молча, прямо, без оправданий.
Володя вернулся. Лицо у него было спокойнее, но глаза всё ещё злые.
– Я позвонил в «Оливу». Неустойку они вернут частично. Триста тысяч потеряли.
– Я верну, пап.
– Не в деньгах дело, Лёша.
– Я знаю.
Они стояли рядом с друг другом. Отец и сын. Одного роста, сто восемьдесят два. Одинаковые плечи, одинаковый разворот головы. Только глаза разные: у Володи серые, жёсткие. У Лёши карие, мои.
– Ты мог сказать месяц назад, – Володя говорил тихо, и от этого было страшнее, чем от крика. – Два месяца. Полгода. Ты мог не доводить до последнего дня.
– Мог. Я трус. Боялся этого разговора. Каждый день собирался и не мог. А сегодня утром проснулся и понял: если не сейчас, то через час я буду стоять перед алтарём и говорить «да» не тому человеку. И тогда уже ничего не исправить.
Дина встала со скамейки.
– Я подожду у реки.
Она ушла. Кеды шуршали по гравию. Спина прямая, плечи узкие. Три ромашки в руке, как фонарик.
– Кто она вообще? – спросил Володя, глядя ей вслед. – Откуда?
– Из Саратова. Приехала в Москву пять лет назад. Работает на скорой. Живёт в съёмной однушке на Бабушкинской. Одна.
– Родители?
– Мать. Отец ушёл, когда ей было шесть.
Володя хмыкнул. Я знала, о чём он думает. Катины родители: оба врачи, квартира на Кутузовском, дача в Переделкино. А тут: Саратов, съёмная однушка, скорая помощь. Не то чтобы Володя был снобом. Но он привык к определённой картинке. И картинка сменилась.
– Она хорошая, пап. Ты узнаешь.
– Не сегодня.
– Не сегодня. Ладно.
Мы стояли втроём в парке, в свадебных нарядах, без свадьбы. Солнце жарило. Костюм на Лёше потемнел под мышками. Моё платье цвета пыльной розы казалось нелепым, как ёлочная игрушка в июне.
– Поехали домой, – сказала я.
В машине я сидела сзади. Лёша впереди, рядом с отцом. Дина осталась в парке, сказала, что доберётся сама. Ехали молча. Радио бормотало что-то про пробки на МКАД. Обычный день. Суббота. Только мы не обычные. Мы семья, у которой утром была свадьба, а к обеду не стало.
Дома я сняла платье. Повесила на вешалку. Серёжку вторую так и не надела, она осталась на полу в ванной. Нашла её под раковиной, положила в шкатулку. Надела домашние штаны и футболку. Поставила чайник.
Володя закрылся в спальне. Лёша сидел на кухне.
– Чай будешь?
– Буду.
Я заварила. Два пакетика, две чашки. Он размешивал, и ложка стучала о стенки, и этот звук был такой привычный, такой домашний, что у меня сжало горло.
– Мам, ты злишься?
– Не знаю. Наверное. Но не на тебя. На ситуацию.
– Какая разница?
– Большая. Ты мой сын. Ситуация пройдёт. А ты останешься.
Он отпил чай. Обжёгся. Дунул. Двадцать восемь лет, жених без свадьбы, а дует на чай, как в пять лет.
– Расскажи мне про неё. По-настоящему. Не как утром, для папы. А для меня.
Он поставил чашку.
– Она смелая. Не так, как в кино, не прыгает с крыш. Она смелая по-тихому. Каждый день ездит на вызовы и видит такое, от чего нормальные люди отворачиваются. А она не отворачивается. Она берёт за руку и говорит: «Я здесь, я никуда не уйду». И не уходит.
Он замолчал. Потом добавил:
– Она так и мне сказала. Когда я рассказал про Катю. Когда сказал, что не могу уйти, что боюсь, что все будут ненавидеть. Она сказала: «Я здесь. Решай сам. Но я никуда не уйду». И не ушла.
Я пила чай. Он был слишком горячий, обжигал нёбо. Но я пила, потому что нужно было что-то делать руками.
– Она не давила?
– Ни разу. Ни одного ультиматума. Ни одного «выбирай». Просто была. И от этого было ещё сложнее, понимаешь? Если бы она давила, я бы мог разозлиться. Уйти к Кате и сказать себе: «Вот, она манипулятор, правильно, что остался». А она не давала мне этого выхода. Она просто любила. Молча.
Молча. Я знала, как это. Любить молча, ничего не требовать, ждать, пока человек рядом сам поймёт. Или не поймёт. Это самое трудное.
– Мам, я виноват перед Катей. Знаю. Я ей всё скажу. Не сейчас, позже, когда она сможет слушать. Я виноват перед вами. Перед её родителями. Перед гостями. Я всё это знаю. Но если бы я промолчал и пошёл в ЗАГС, я был бы виноват перед собой. И перед ней. И перед Катей тоже, потому что она заслуживает мужа, который любит её, а не терпит.
Терпит. Точное слово. Сколько браков держатся на «терплю»? Мой? Нет. Не совсем. Но были годы, когда я просыпалась утром и думала: «Ещё один день». Не плохой. Не хороший. Просто ещё один. И это «просто» было самым страшным.
Позвонила Татьяна Ивановна. Я взяла трубку.
– Галина.
– Татьяна Ивановна.
– Я не буду кричать. Катя лежит. Ей дали валерьянку. Она не ест. Платье висит на двери, и она на него смотрит. Мне нечего вам сказать, кроме одного: ваш сын подлец.
Я слушала. Не перебивала. Она имела право.
– Три года. Три года она к нему ходила. Готовила. Стирала. Терпела его друзей, его рыбалки, его привычку разбрасывать носки. Три года строила жизнь. И он всё выбросил. За час до свадьбы. За час, Галина.
– Я понимаю, Татьяна Ивановна.
– Нет. Вы не понимаете. Вы мать. Вы на его стороне. Всегда будете на его стороне. так бывает. Но Катя... Катя не заслужила.
– Не заслужила. Вы правы.
Она замолчала. Я слышала, как она дышит. Тяжело, с присвистом. Астма, я помнила.
– Деньги за ресторан мы поделим, – сказала я. – Лёша оплатит свою часть. И неустойку.
– Не надо мне ваших денег.
– Это не мои. Это Лёшины. Он должен. И он заплатит.
Она повесила трубку. Я положила телефон на стол. Лёша смотрел на меня.
– Она права, – сказал он. – Я подлец.
– Ты не подлец. Ты трус, который в и последнее: стал смелым. Это хуже и лучше одновременно.
Он усмехнулся. Криво, одним углом рта. Как в подростковом возрасте, когда я говорила что-то, что он не хотел слышать, но знал, что это правда.
Вечером Володя вышел из спальни. Молча достал из холодильника колбасу, хлеб, масло. Сделал два бутерброда. Один мне, один себе. Лёша к тому времени уехал. К Дине, наверное. Я не спрашивала.
Мы ели бутерброды на кухне. Часы показывали восемь. В это время мы должны были танцевать в «Оливе». свадебный танец молодых, потом родительский. Мы с Володей репетировали вальс. Три вечера подряд в гостиной, двигая диван к стене. Он наступал мне на ноги и злился на себя.
– Галь, – сказал он, жуя бутерброд.
– Что?
– Я не могу понять одну вещь.
– Какую?
– Ты спокойная. Слишком спокойная. Почему?
Я доела свой бутерброд. Стряхнула крошки с футболки.
– Потому что я его понимаю.
– Понимаешь?
– Да.
Он отложил хлеб. Посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Так он смотрел, когда проверял смету и чувствовал, что цифры не сходятся.
– Ты что-то знаешь, чего я не знаю?
– Нет. Просто чувствую. Он любит эту девочку. По-настоящему. Я видела, как он на неё смотрит.
– И что? Он любит, а остальные пусть страдают?
– Остальные пострадают в любом случае. Или сейчас, или через пять лет, когда он придёт и скажет: «Мам, пап, мы разводимся». Только тогда будут ещё и дети.
Володя молчал. Он не умел спорить с логикой. Инженер. Цифры, расчёты, допустимые нагрузки. Я подала ему аргумент, который он мог измерить. Боль сейчас или боль потом, помноженная на детей.
– Мне нужно время, – сказал он.
– Я знаю.
Он встал, убрал тарелки. Вымыл. Вытер. Поставил в сушилку. Каждое движение точное, привычное. Тридцать лет одних и тех же движений на одной и той же кухне. И я вдруг подумала: а мы с ним, мы настоящие друг с другом? Или тоже привыкли?
Ночью не спала. Лежала, смотрела в потолок. Володя рядом храпел. Тихо, с присвистом. За окном шумели машины. Где-то далеко играла музыка: суббота, лето, кто-то гуляет свадьбу. Чужую свадьбу. Нашей не случилось.
Утром позвонил Лёша.
– Мам, можно мы с Диной приедем?
– Приезжайте.
Володя услышал, короткие видео, но промолчал. Я заварила кофе. Достала печенье. Обычное, овсяное, из пачки. Не медовик.
Они приехали к одиннадцати. Лёша в джинсах и футболке. Дина в простом сарафане, волосы собраны в хвост. Без кед, в сандалиях. Сумка на плече, та же белая матерчатая.
– Здравствуйте, – сказала Дина.
– Проходите, – сказала я.
Она разулась в прихожей. Аккуратно поставила сандалии у стены. Не в ряд с нашими, чуть в стороне. Как будто не хотела занимать чужое место.
На кухне было тесно вчетвером. Мы с Володей по одну сторону стола, они по другую. Кофе, печенье, молчание.
Дина первая заговорила.
– Я хочу, чтобы вы знали: я не просила Лёшу отменять свадьбу. Это было его решение. Я бы ждала. Сколько угодно. Даже если бы он женился на Кате, я бы не исчезла. Просто ждала бы.
– Это нечестно по отношению к Кате, – сказал Володя.
– Нечестно. Но честно по отношению к себе. Я не умею отказываться от того, что чувствую. Это, наверное, мой главный недостаток.
Володя смотрел на неё. Я видела, как он борется. Злость, обида, раздражение. И одновременно что-то другое. Уважение, может быть. К прямоте. Он всю жизнь ценил людей, которые говорят как есть.
– Вы фельдшер?
– Да.
– Сколько получаете?
– Володь, – сказала я.
– Нормально, – ответила Дина. – Сорок пять тысяч. Со сменами больше.
– На что живёте?
– На зарплату. Снимаю квартиру, двадцать пять тысяч. Остальное на еду и транспорт. Иногда на книги.
– Книги?
– Я много читаю. В основном медицинское. Но и художественное тоже. Чехов, Улицкая, Петрушевская.
Я посмотрела на неё другими глазами. Петрушевская. У меня на полке стоит «Время ночь». Зачитанная, с загнутыми углами. Катя никогда не читала ничего, кроме инстаграма.
Нет. Стоп. Нельзя сравнивать. Катя хорошая. Катя не виновата.
– Дина, – сказал Володя. – Я не буду делать вид, что рад. Мне нужно время. Может быть, много времени. Но я хочу задать один вопрос.
– Задавайте.
– Вы готовы к тому, что половина наших родственников и друзей будет считать вас разлучницей?
Она не моргнула.
– Готова. Я работаю на скорой. Меня называли и хуже.
Володя кивнул. Отпил кофе. И я увидела, как уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Признак того, что ответ ему понравился.
Они ушли через час. Лёша обнял меня в прихожей. Крепко, как не обнимал с десятого класса. Я чувствовала его рёбра через футболку, и запах его одеколона, того же, что у Володи, я подарила на Новый год, и они оба пользуются.
– Мам, спасибо.
– За что?
– За то, что не кричала.
– Я ещё покричу. Позже. Когда переварю.
Он засмеялся. Дина стояла у двери, ждала. Я подошла к ней. Она была ниже меня на голову. Сто шестьдесят два, может быть. Худая. Руки маленькие, но жилистые. Руки, которые привыкли держать.
– Дина.
– Да?
– Если обидите его, я вас найду.
Она посмотрела на меня снизу вверх. И улыбнулась. Первый раз за всё время. Улыбка у неё была неровная, чуть кривая, левый угол выше правого. Живая.
– Не обижу.
Дверь закрылась. Я стояла в прихожей и смотрела на сандалии Дины. Их не было. Она забрала. Но на полу остался чуть влажный след. Маленький, сорокового размера, может быть. И я почему-то не стала его вытирать.
Прошла неделя. Самая длинная неделя в моей жизни.
Позвонили все. Тётя Валя из Тулы: «Галочка, это правда? Какой кошмар!» Коллега Ирина: «Ну ты держись». Соседка Людмила Фёдоровна, которая знала про свадьбу, потому что мы приглашали: «А я пирог испекла, куда его теперь?»
Я отвечала одинаково: «Да, отменили. Нет, не знаю подробностей. Да, все живы-здоровы. Спасибо».
Катя написала мне в среду. Не позвонила. Написала. Три строчки: «Галина Петровна, я не виню вас. Вы ни в чём не виноваты. пока».
Я плакала. Первый раз за неделю. Стояла на балконе, смотрела на двор, на детскую площадку, на тополя, и плакала. Потому что Катя, которую бросили за час до свадьбы, написала мне «удачи». Потому что она воспитанная, добрая, порядочная девочка. Потому что мой сын причинил ей боль, которую нельзя измерить и нельзя компенсировать. И потому что он, возможно, был прав.
Это самое невыносимое: когда человек причиняет боль и при этом прав.
Володя оттаивал медленно. Как лёд на реке в апреле: сначала края, потом середина, потом вдруг всё разом. В понедельник он не разговаривал с Лёшей. Во вторник ответил на звонок, но односложно. В среду спросил: «Как дела?» В четверг: «На работе всё нормально?» В пятницу: «Передай Дине, что я извиняюсь за вопрос про зарплату».
Я не вмешивалась. Ждала. Как Дина ждала Лёшу. Молча.
В субботу, ровно через неделю после несостоявшейся свадьбы, Лёша приехал один. Без Дины. Сел на кухне. Я поставила чайник.
– Мам, мы подали заявление в ЗАГС. Через месяц распишемся. Без ресторана. Без гостей. Просто мы вдвоём и два свидетеля. Серёга и Наташа.
– А мы?
– Вы тоже. Если хотите.
– Конечно, хотим.
Он посмотрел в сторону спальни.
– Папа?
Дверь спальни открылась. Володя стоял в проёме. В домашних штанах и майке. Небритый. Воскресный Володя.
– Я слышал.
– И?
– И мне нужен новый костюм. Тот я надевать не буду. Примета плохая.
Лёша встал. Подошёл к отцу. Обнял. Володя обнял его в ответ. Неловко, как обнимаются мужчины, которые не привыкли: одной рукой, похлопывая по спине.
Я смотрела на них из кухни. Чайник закипел и щёлкнул. Пар поднимался к потолку. За окном орали воробьи. Обычное утро. Обычная жизнь. Только другая.
Свадьба была через месяц.
В четверг. Будний день, потому что в ЗАГСе было свободное окно. Нас было шестеро: Лёша, Дина, Серёга, Наташа, я и Володя.
Дина была в том же белом платье. И в кедах. Только ромашек было больше: пять.
Володя надел новый костюм. Синий, не серый. Другой. Как он и хотел.
Регистраторша прочитала стандартный текст. Лёша сказал «да». Дина сказала «да». Кольца были простые, серебряные. Без камней.
После ЗАГСа мы пошли в кафе рядом. Маленькое, с клетчатыми скатертями и запахом свежего хлеба. Заказали пасту и вино. Серёга произнёс тост: «За тех, кто не побоялся». Наташа заплакала. Володя поднял бокал и сказал:
– За семью.
Два слова. Больше не надо.
Я смотрела на Дину. Она ела пасту и слушала Серёгу, который рассказывал историю про то, как Лёша в институте перепутал аудитории и пришёл на лекцию по акушерству вместо сопромата. Она смеялась. Тихо, прикрывая рот ладонью. И Лёша смотрел на неё. Так же, как в парке.
Мы вышли из кафе в семь вечера. Солнце садилось. Город был тёплый, пыльный, летний. Дина остановилась у фонарного столба и вытащила из сумки тонометр.
– Лёш, давай руку.
– Зачем?
– Ты нервничал весь день. Хочу проверить.
Он закатал рукав. Она надела манжету, нажала кнопку. Пока аппарат пищал, они стояли рядом, и его рука лежала в её руках, и мне показалось, что это и есть любовь. Не кольца, не платья, не рестораны на сто двадцать персон. А тонометр у фонарного столба в июльский вечер.
Сто двадцать на семьдесят.
– Нормально, – сказала Дина.
– Я же говорил.
– Я всё равно проверю.
Володя стоял рядом со мной. Я взяла его за руку. Он не отнял. Пальцы у него были тёплые и шершавые. Тридцать лет одних и тех же пальцев.
– Галь, – сказал он тихо.
– Что?
– Ты была права.
– В чём?
– Он её любит.
– Да.
– И она его.
– Да.
Он помолчал.
– Может, и нам тонометр купить?
Я засмеялась. Первый раз за месяц. По-настоящему, громко, запрокинув голову. Прохожие обернулись. Дина посмотрела на меня и улыбнулась своей кривой улыбкой.
Вечером дома я достала шкатулку. Нашла серебряную серёжку, ту самую, которая упала на пол в день звонка. Надела обе. Посмотрела в зеркало.
Женщина пятидесяти четырёх лет. Мать. Жена. Бухгалтер. Свекровь. Теперь свекровь Дины, а не Кати. Другая жизнь. Не та, которую планировала. Но, может быть, та, которая нужна.
Телефон зазвонил. Лёша.
– Мам, Дина хочет тебе что-то сказать.
Шорох. Трубку передали.
– Галина Петровна?
– Да, Дина.
– Я научусь печь медовик. Если вы дадите рецепт.
Я молчала секунду. Потом сказала:
– Приезжайте в воскресенье. Покажу.
Положила трубку. Серёжки блестели в зеркале. За стеной Володя насвистывал что-то бодрое. Как месяц Только теперь я слышала мелодию.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: