Еще один замечательный эпизод – посещение Адриана Леверкюна Саулом Фительбергом, интернациональным, то есть еврейским, дельцом от музыки, импресарио, уловившим своим сверхъестественным нюхом легчайший аромат гениальности, распространенный несколькими произведениями композитора, исполненными публично в разных местах, при разных случайных обстоятельствах, и оставшимися совершенно незамеченными, неоцененными публикой, покидавшей представления прежде их окончания, но обратившими на себя внимание немногих знатоков и ценителей «новой» музыки. Саул Фительберг не был ни знатоком, ни ценителем музыки, он был выдающимся дельцом, избравшим для себя полем деятельности последнюю в силу случайного стечения обстоятельств (нет никаких сомнений, что он точно так же преуспел бы в силу природного таланта и в любом другом роде деятельности, но при одном условии: эта деятельность обязательно должна быть связана с зарабатыванием денег и радостью от обладания ими). Он смог увидеть в музыке Леверкюна коммерческую перспективу и сделать ему соответствующее предложение; но что композитору, гениальный статус которого подтвержден самим адом, до смешных еврейских гешефтов!
Портрет этого Саула Фительберга написан тою же талантливой рукой мастера, что и портрет Рюдигера Шильдкнапа. И некоторых других, о которых я умолчу, чтобы не портить вам удовольствия, если пожелаете прочесть роман. А если не пожелаете, то, стало быть, вы удовольствия и не заслуживаете.
К 1930-му году, ко времени истечения договора с адом, ко времени расставания с творчеством, ко времени расставания с самим собой, композитор подошел во всеоружии – все, что привязывало его каким-то образом к живой жизни, все, что мешало так или иначе, вольно или невольно, полному погружению в дьявольский мир музыки, все люди, за которыми он признавал право на участие в своей жизни (это и была любовь по-леверкюновски!), художница Мари Годо, интимный друг-скрипач Руди Швердтфегер и очаровательный ребенок, племянник, юный эльф, Непо Шнейдевейн, все они, каждый по-своему, исчезли из его жизни, освободив место для чистого, не замутненного никаким теплым человеческим чувством, искусства сатанинской музыки. Несколько лет, без всяких помех, были целиком, с небольшими перерывами на сон и прием пищи, отданы во власть вдохновения, подогреваемого рыжим чертом.
Со своим последним произведением, ораторией «Плач доктора Фаустуса», композитор решил ознакомить друзей и почитателей своего таланта лично, предварив исполнение вступительным покаянным словом.
Начал он его таким образом: «Досточтимые, особливо же достолюбезные братья и сестры!» Далее последовал выдержанный в заявленной стилистике рассказ о совращении его чертом, о договоре с ним, о творчестве, им поощряемом, о грехе, о любви с русалкой, приходящей и отдающейся ему в разных обличьях, то есть либо с хвостом, либо с человечьими ногами (тут черт похлопотал), и о многом другом, о чем лучше всего прочесть в оригинале. Здесь же я позволю себе привести лишь маленькую, но на мой взгляд самую важную часть этого слова: «Столь велик мой грех, что не заслуживает прощения, а я еще приумножил его умствованием, размышлениями о том, что сокрушенное неверие в милость и прощение господне прельстят Всеблагого, хоть и знал, что дерзостный мой расчет делает пощаду немыслимой».
Все покаянное слово Адриана Леверкюна – очень мощная, глубокая, проникновенная сцена, как мне показалось, очень личная сцена, в которой из-под маски простодушного философа Цейтблома в очередной раз выглянула многогрешная физиономия самого Манна; сцена, окончившаяся глубоким обмороком композитора-грешника и его расставанием с сознательной жизнью. До исполнения оратории дело не дошло, да и слушателей почти не осталось, так как наиболее впечатлительные и слабонервные особы обоих полов начали покидать форум задолго до конца покаяния; их бегство усиливалось по мере того, как оно набирало нравственную силу и художественную выразительность; так что к окончанию речи в комнате остались лишь самые близкие и преданные друзья.
Любопытствующим сообщаю: Леверкюн прожил еще около десяти лет и умер в 1940-м году, опекаемый матерью, ведя жизнь очень простую, очень уединенную, не узнавая никого и не с кем не общаясь. Германия очертя голову неслась к своей гибели.
После того как перевернута последняя страница книги я обычно даю себе день на то, чтобы «улеглись страсти», на то, чтобы сознание «отфильтровало» малозначимые детали и выставило на первый план самое главное, закрепившееся в памяти и отпечатавшееся в душе; после чего принимаюсь за обзор.
Вот и теперь будоражат меня два выпуклых эпизода: совращение сатаной молодого композитора, на многообещающую гениальность которого обратил внимание ад (не является ли гениальность благодатной почвой для совращения? Эту идею я выдвигаю в утешение нам, бездарям); и последний покаянный монолог полубезумного уже композитора, предчувствующего конец если не земной своей жизни, то уж наверно конец своей жизни как человека-творца, человека разумного, ибо срок, предусмотренный договором, истек, монолог перед специально приглашенными друзьями и почитателями его таланта.
В обоих этих эпизодах в высшей степени гармонично слились в единый поток философия и литература, разум и душа, анализ и чувство, протокол и искусство, ремесло и художество, каковой гармонией, вообще говоря, не часто баловал нас автор в этом своем творении, где предпочтение явно отдано философии, разуму, анализу, протоколу и ремеслу в ущерб литературе, душе, чувству, искусству и художеству, – в противном случае он был бы не немцем, а русским.
Радуйтесь, соотечественники! Никогда не родит немецкая земля литературного таланта, равного по своим свойствам, по своей мощи, по своей широте, по своей поэзии, по своей прелести, по своему природному обаянию, нашему Льву Николаевичу Толстому. Да и некоторым другим, Николаю Васильевичу Гоголю, например. А Лесков! А Тургенев!
Умствование – вот злой гений немецкой литературы, который никогда не позволит ей подняться до уровня русской классики. Анализ и размышление, анализ и размышление, анализ и размышление по любому поводу – вот что губит ее. Очень хорошо это видно на примере, может быть, самого одаренного в литературном отношении немца, Томаса Манна, который при всей своей литературной одаренности остается немцем до мозга костей, и потому не в состоянии вырваться из плена своего будничного ума и воспарить на крыльях свободного духа. Ха-ха! Это как бы шутка. Но только как бы.
P.S. Предупреждаю – многое придется освежить в памяти, чтобы основательней проникнуть в замыслы автора и рассказчика. Как минимум, придется перечитать «Доктора Фауста», «Божественную комедию» и «Бесплодные усилия любви», если только вы не вчера вернули эти книжки на их законные места в книжном шкафу. Или в библиотеку.
Не ожидайте продолжения – его не будет.