Квартира Марко Тонелли располагалась над его же баром — старое кирпичное здание на углу Четвёртой и Виа-Италия, которое, казалось, держалось исключительно на честном слове и многолетних наслоениях копоти. Вывеска «У Тони» — неоновая, но с перегоревшей буквой «о», отчего название читалось как «У Тни» — тускло мерцала в серых сумерках умирающего дня, когда Алекс припарковался у обочины и заглушил двигатель.
Дождь снова усилился, барабаня по крыше «Форда» с монотонной настойчивостью метронома, отсчитывающего время до следующей беды. Алекс посидел минуту, глядя на отражения уличных фонарей в мокром асфальте, потом вышел, поднял воротник куртки и направился к обшарпанной двери рядом с входом в бар. Дверь была опечатана жёлтой лентой, но замок уже сняли криминалисты — внутри горел свет, и слышались голоса.
— Детектив Мерфи! — Офицер Картер, всё ещё бледный после утреннего дежурства у тела, возник из полумрака лестничной клетки. — Мы тут... ну, в общем, нашли кое-что. Вам стоит взглянуть.
Алекс кивнул и стал подниматься по узкой, скрипучей лестнице, ступени которой были устланы вытертым ковром с узором, давно потерявшим цвет и смысл. Стены, оклеенные обоями в цветочек, пожелтели от времени и табачного дыма, а где-то на уровне плеча темнело жирное пятно — след от ладони, который кто-то пытался замыть, но бросил на полпути.
Наверху, в маленькой прихожей, пахло так, словно здесь десятилетиями жарили лук и чеснок, не открывая окон. К этому запаху примешивался другой — химический, резкий, знакомый Алексу по обыскам в наркопритонах. Метамфетамин.
Квартира состояла из трёх комнат: гостиной, совмещённой с кухней, спальни и крошечного кабинета, заваленного бумагами. Именно в кабинете работали двое криминалистов — молодой парень с фотоаппаратом и женщина в очках, аккуратно упаковывающая в пластиковые пакеты какие-то бумаги.
— Детектив, — женщина подняла голову. — Я Рид, из отдела улик. У нас тут целый склад. Начнём с самого очевидного.
Она указала на стол у окна. На нём, аккуратно разложенные, лежали: несколько пластиковых пакетиков с белым кристаллическим порошком, электронные весы, упаковка маленьких зип-лок пакетов и толстая тетрадь в кожаном переплёте, раскрытая посередине.
Алекс подошёл, надел латексные перчатки и взял тетрадь. Почерк был мелкий, убористый, с наклоном влево — так пишут люди, привыкшие экономить место и не доверять бумаге. Страницы были разлинованы на колонки: дата, имя, сумма, примечания. Он пролистал несколько страниц. Имена повторялись: «Ди-Джей», «Крис П.», «Мел», «Тимми». Адреса? Нет, скорее школы. «Линкольн-хай», «Рузвельт», «Гарфилд». Подростки. Клиенты.
— Метамфетамин, — констатировал Алекс. — И он продавал его детям.
— Не только продавал, — подала голос Рид. — Судя по записям, он давал им «пробники» бесплатно, чтобы подсадить. А потом они уже приходили с деньгами. Или с тем, что могли украсть у родителей. — Она протянула ему ещё одну тетрадь, поменьше, в клетчатой обложке. — Это что-то вроде его личного дневника. Или бухгалтерской книги. Там долги, расчёты, какие-то встречи. И упоминания о людях, которым он должен.
Алекс взял дневник, открыл наугад. Запись от 12 марта: «В.К. требует пять штук до конца месяца. Говорит, что товар был разбавлен. Угрожает. Надо найти бабки, иначе...» Дальше шло неразборчивое слово, то ли «крышка», то ли «кранты». «В.К.» — Винсент Карузо? Местный босс, контролирующий наркотрафик в этом районе. Вероятно, Тонелли работал на него или с ним, и что-то пошло не так.
— Что ещё? — спросил Алекс, откладывая дневник.
— Вот, взгляните. — Рид подвела его к книжному шкафу, где на полках пылились старые детективы в мягких обложках, пара кулинарных книг и несколько рамок с фотографиями. На одной из них — Марко Тонелли, лет на десять моложе, с широкой улыбкой, обнимает за плечи худощавую женщину с усталыми глазами. Жена? Подружка? На другой — он же, в компании нескольких мужчин в дорогих костюмах, на фоне какого-то ресторана. Лица размыты, но фигуры уверенные, позы хозяйские.
И наконец, третья фотография — старая, чёрно-белая, в простой деревянной рамке. На ней была изображена пожилая женщина в тёмном, почти чёрном платье и чёрном платке, завязанном под подбородком так, как это делают старухи в средиземноморских деревнях. Лицо у неё было суровое, с резкими чертами, глубокими морщинами, идущими от носа к уголкам губ, и глазами — тёмными, пронзительными, смотрящими прямо в объектив с выражением, в котором читалась не то вековая мудрость, не то вековая же скорбь. На заднем плане угадывались каменные стены и кипарисы — явно не Сиэтл.
Рядом с женщиной стоял мальчик лет десяти — вихрастый, с хитрой ухмылкой, в белой рубашке навыпуск, в его глазах, даже на этой фотографии, угадывался мерзкий характер. Марко Тонелли в детстве. Видимо, с родственницей, бабушкой.
— Традиционная сардинская одежда, — заметила Рид, проследив за его взглядом. — Я гуглила. Такие платки носили пожилые женщины в горных деревнях ещё в середине прошлого века. Она, видимо, приехала оттуда.
Алекс долго смотрел на фотографию. В этой женщине было что-то... необъяснимое. Не просто старость, не просто крестьянская суровость. Что-то ещё. Словно она знала что-то, чего не знают другие. Или умела что-то, что другие не умели. Он тряхнул головой, отгоняя неуместные ассоциации. Слишком много Аляски. Слишком много Афанасия с его гипнотическими глазами.
— Упакуйте это, — сказал он, указывая на фотографию. — И дневники. Всё в участок.
Он прошёл в спальню. Обычная комната холостяка: незастеленная кровать, куча одежды на стуле, телевизор на тумбочке. На прикроватном столике — пустой стакан с остатками виски, упаковка снотворного и мобильный телефон. Алекс взял телефон, включил. Пароль не стоял — ещё одно свидетельство беспечности или глупости. Он пролистал последние звонки: несколько номеров без имён, пара звонков в пиццерию, звонок «В.К.» за день до смерти. Входящий, продолжительность — четыре минуты. Он записал номер.
В ящике тумбочки, под кучей чеков и старых квитанций, он нашёл сложенный вчетверо листок бумаги. Развернул. Это было письмо, написанное от руки, на итальянском. Алекс знал язык поверхностно — ровно настолько, чтобы понимать меню в ресторане и ругательства, — но кое-что разобрал. «Caro Marco...» — «Дорогой Марко». Дальше шли слова, которые он не понял, но часто повторялось «la famiglia», «il rispetto», «la vergogna» — семья, уважение, позор. И в конце, крупными буквами, подчёркнутое: «Non dimenticare chi sei». «Не забывай, кто ты».
Подписи не было.
Алекс сфотографировал письмо на телефон, затем аккуратно сложил и положил в пакет для улик. Он обвёл взглядом комнату, пытаясь сложить кусочки мозаики. Марко Тонелли, внук суровой сардинской бабушки, выросший в Америке, стал наркодилером, подсаживал подростков на мет, задолжал местной мафии, получил угрозы, а потом был убит одним точным ударом в затылок — ударом, который требовал силы, точности и, возможно, практики. Ударом деревянного молотка.
Он вышел из спальни и столкнулся с Картером, который нервно переминался с ноги на ногу в прихожей.
— Детектив, там... в баре, внизу. Мы нашли кое-что ещё. Подвал. Там, кажется, держали людей.
Алекс молча последовал за ним вниз по лестнице, через заднюю дверь бара, в сырой подвал, пропахший плесенью и чем-то кислым. В углу, под единственной лампочкой без плафона, стоял старый деревянный стул с верёвками на подлокотниках. На полу — бурые пятна, которые могли быть кровью. У стены — пара старых матрасов, грязное одеяло. Тюремная камера в миниатюре.
— Похоже, наш Марко не только продавал наркотики, — сказал Алекс, осматривая помещение. — Он ещё и коллектора из себя строил. Или держал здесь должников, пока те не заплатят. А может, и хуже.
Он представил подростков из списка, тех, кто не мог заплатить. Что с ними делали в этом подвале? Запугивали? Избивали?
Портрет жертвы складывался однозначный: Марко Тонелли был дурным человеком. Не просто мелким жуликом, а настоящим хищником, который наживался на слабости и отчаянии других, не гнушаясь ничем. И кто-то пришёл и казнил его. Не ограбил, не избил в пьяной драке, а именно казнил — одним точным, профессиональным ударом. Пока просматривались версия связанная с наркотиками, возможно, так же, что кто-то решил отомстить Марко за то, что тот проделывал в своем подвале.
Выйдя на улицу под дождь, Алекс закурил, прислонившись к мокрой стене. Дым смешивался с влажным воздухом, уносясь в серое небо. Он подумал о бабушке с фотографии, о её чёрном платке и тёмных глазах. О традициях, которые привозят с собой иммигранты — иногда прекрасные, как кухня и музыка, а иногда тёмные, как кровная месть и древние ритуалы.
Он думал о словах старика из пекарни: «Дурной человек. Прости Господи его душу». Старик знал. И, возможно, не только он. Весь квартал знал, что Марко Тонелли заслуживал смерти. И весь квартал молчал, как бы не старались полицейские, потому что кто-то сделал то, о чём они, может быть, только молились.
Но для Алекса Мерфи это ничего не меняло. Убийство есть убийство. И тот, кто совершил это, должен быть найден и остановлен. Точка.
Он бросил окурок в лужу и сел в машину. В зеркале заднего вида снова мелькнула тень — на этот раз на крыше соседнего здания, едва различимая в пелене дождя. Алекс резко обернулся. Никого. Только водосточная труба и антенна.
— Чёрт, — пробормотал он себе под нос и завёл двигатель. Пора было возвращаться в участок и начинать собирать показания. Но прежде — навестить одного старого знакомого, который знал всё о теневой жизни итальянского квартала. Человека по имени Тициано Фаббри, который, возможно, слышал больше, чем говорил.
И который, возможно, знал, что означают слова «Не забывай, кто ты» для внука сардинской женщины в чёрном платке.