Ирина стояла у плиты и помешивала куриный бульон. Лук уже подрумянился, морковь дала сладковатый запах. Она поправила фартук — старенький, в мелкий горошек, который носила ещё при первой свекрови. Тогда она была молодой невесткой, а теперь — мачехой.
На часах 18:15. Катя должна вернуться из школы через полчаса. Ирина нарезала хлеб толстыми ломтями, как любил Андрей. Потом подумала и убрала два куска в хлебницу — Катя ела только мякиш.
Она вспомнила, как три года назад впервые переступила порог этой квартиры. Андрей тогда сказал: «Она хорошая девочка, просто тяжело привыкает». Кате было одиннадцать. Она стояла в коридоре, опустив голову, и молчала. Ирина протянула ей коробку конфет. Катя взяла, не сказав ни слова, и ушла в свою комнату.
Запах бульона стал гуще. Ирина выключила газ и накрыла кастрюлю крышкой. На столе уже стояли миски, вилки, стакан с соком для Кати. Она знала, что девочка не пьёт чай по вечерам.
Ровно в 18:45 щёлкнул замок в прихожей.
— Я дома, — глухо сказала Катя.
Ирина выглянула из кухни. Катя сбросила кроссовки, не поставив их ровно, и прошла мимо, волоча рюкзак. Чёлка закрывала половину лица. Она села за стол, не поднимая глаз.
— Как в школе? — спросила Ирина, разливая первое по тарелкам.
— Нормально.
— Контрольную писала?
— Да.
Ирина поставила перед Катей тарелку. Девочка взяла ложку, но не начала есть. Посмотрела на бульон, потом на хлеб.
— Сегодня без зелени? — спросила она.
— Да
— А. Ладно.
Катя начала есть. Медленно, как будто нехотя. Ирина села напротив. Тишину разбивал только стук ложек о тарелки и далёкий звук телевизора у соседей.
«Три года, — подумала Ирина. — Три года я готовлю ей ужин, стираю её одежду, проверяю дневник. А она всё равно смотрит сквозь меня. Как на чужую тётю, которая случайно засела на её кухне».
Она вспомнила, как пыталась заплести Кате косички в первый месяц. Девочка тогда сидела смирно, но потом вдруг вырвалась и убежала. Ирина не стала догонять. На следующий день Катя пришла из школы с распущенными волосами и сказала отцу: «Я сама буду их расчёсывать».
Ирина отправила ложку в рот. Первое было хорошим — наваристым, с кусочками курицы. Но вкус почти не чувствовался. Она смотрела на Катю и думала: «Что я сделала не так? Я не пыталась заменить её мать. Я просто хотела, чтобы она не чувствовала себя одинокой».
Катя доела половину и отодвинула тарелку.
— Спасибо, — сказала она одними губами.
Ирина кивнула. Она встала, чтобы убрать посуду. Пальцы чуть дрожали. Она потёрла их друг о друга — старая привычка, когда тревожится.
— Ирина… — вдруг сказала Катя.
Ирина замерла. Катя никогда не называла её мамой. Ни разу за три года. Только «Ирина» или никак.
— Что?
— Ты не злишься на меня?
Ирина повернулась. Катя сидела, теребя рукав своей школьной кофты. Край рукава был уже растянут — она постоянно его крутила.
— За что мне на тебя злиться? — тихо спросила Ирина.
— За то, что я молчу. За то, что не ем твои пироги. За то, что всё ещё помню маму.
У Ирины сжалось горло. Она поставила посуду на стол — прямо на потёртое пятно клеёнки, где когда-то пролили чай.
— Кать, — сказала она, — я не хочу, чтобы ты забыла маму. Никогда. Я просто… я просто рядом. Если тебе нужно.
Катя подняла голову. Чёлка съехала в сторону, и стали видны глаза — карие, как у отца, но с каким-то другим оттенком.
— Ты всегда такая тихая. Почему? — спросила Катя. — Папа говорит, ты на работе всё время с больными разговариваешь. А дома молчишь.
— Потому что боюсь сказать что-то не то, — призналась Ирина. — Боюсь, что ты подумаешь: вот, лезет не в своё дело.
Катя молчала несколько секунд. Потом тихо сказала:
— Мама тоже боялась. Она всегда переживала, что я вырасту и перестану её слушать.
Ирина села обратно на стул. Ноги вдруг стали ватными.
— Ты очень похожа на неё, — продолжала Катя. — Не лицом. А тем, как… как суп варишь. И фартук такой же, только у мамы был в цветочек.
Ирина не знала, что ответить. Она смотрела на девочку напротив и вдруг поняла: всё это время Катя не отвергала её. Она просто привыкала. И три года молчания были не обидой, а страхом.
— Прости, — сказала Ирина.
— За что?
— За то, что не догадалась раньше.
Катя чуть улыбнулась — первый раз за весь вечер.
В прихожей снова щёлкнул замок. Вернулся Андрей. Он устало потёр переносицу, снял куртку и зашёл на кухню.
— Ужин готов? — спросил он.
— Да, садись, — ответила Ирина, пряча руки в карманы передника.
Андрей посмотрел на Катю, потом на Ирину.
— У вас всё нормально?
— Да, пап, — неожиданно сказала Катя. — Всё нормально.
Она взяла свою миску, отнесла в раковину и, проходя мимо Ирины, остановилась на секунду.
— Суп был очень хороший. Правда.
И вышла из кухни, легко хлопнув дверью.
Ирина смотрела ей вслед. В груди медленно отпускало — как будто кто-то раскрутил тугую пружину, которую три года заводили каждым молчаливым ужином.
Андрей сел за стол, налил себе первое.
— Ты чего? — спросил он. — Плачешь?
— Нет, — ответила Ирина и провела ладонью по щеке. — Лук просто.
Она села напротив мужа. За окном уже темнело. На кухне всё так же пахло хлебом и укропом. Ирина поправила передник в последний раз и улыбнулась.