С подзаголовком: «Жизнь немецкого композитора Адриана Леверкюна, рассказанная его другом».
Подходящее произведение для диссертации какого-нибудь зауряд-филолога, измученного безденежьем и никчемностью собственного существования, на такую приблизительно тему «К вопросу о непреодолимом противоречии меж германским природным субъективным (объективным тож) идеализмом и германским же практическим взглядом на окружающую действительность». И добавим: благодаря каковому противоречию и естественной скудости почв, породивших этот феномен, никогда не родит тевтонский глинозем ничего подобного тем роскошным плодам, что пышно и буйно взросли на русском черноземе, таким, например, как Гоголь или Толстой. Были и другие.
С первых же строк автор ясно дает нам понять, что задумал сей труд как нетленный вклад в мировую литературу. И далее, на протяжении сотни с лишком страниц, он неутомимо внушает нам эту мысль, то отходя от нее, то подходя к ней с разных сторон попеременно, всегда многословно, всегда умно, всегда непросто, всегда с использованием плодов своего разнообразного и глубокого образования. И с бесконечными отступлениями в сторону от заявленной заглавием темы. И лишь к XIII-ой главе нащупывается скелет сюжета.
Да и то… Ну что это за сюжет: переезд нашего героя, Адриана Леверкюна, из родного Кайзерсашерна в Галле на ученье, затем в Лейпциг на ученье же; здесь с ним приключилась забавная история с посещением поневоле, благодаря непрошенной услуге местного чичероне, борделя и знакомством там же с проституткой Эсмеральдой «из Испании»; это знакомство получило затем самое романтическое продолжение, следствием коего стала некая дурная болезнь, ответственность за которую лежала целиком на юном композиторе, ибо влюбившаяся в его чистоту и невинность проститутка всячески отлынивала от «продолжения», и уступила в конце концов лишь из соображений профессионального долга; думается мне, что на «продолжении» он настоял из каких-то «высших» соображений, ибо по натуре был человеком «надменно-робким», слишком сосредоточенным на самом себе и на своем творчестве, далеким от простых движений жизни. Надолго сохранившаяся в памяти нашего героя Эсмеральда стала, кажется, впоследствии тайной музой его творчества, чему не смогла помешать даже дурная болезнь, излеченная, вернее, самоликвидировавшаяся (временно и не случайно, и не без помощи кое-кого, как мы узнаем в дальнейшем) без всяких видимых неприятных последствий, – вот из какой грязи могут порой произрастать прекрасные цветы творчества – ха-ха!
Но и эта история в устах скучноватого рассказчика обросла таким невероятным количеством отступлений-погружений во внутренний мир героя и самого рассказчика, что совершенно потеряла свою незамысловатую прелесть.
Из Лейпцига – здесь мы возвращаемся к сюжету – наш герой проследовал в Мюнхен для продолжения образования, а оттуда в Италию…
Итак, в Италию. Как будто для работы, а на самом деле для долгожданного, давно внутри себя подготовленного свидания с сатаной. Но и для работы тоже. К Италии и сатане мы еще вернемся, несколько позже.
Из Италии, по прошествии двух лет, композитор отправился назад, в Баварию, в Мюнхен, в Пфейферинг, в мирное и уединенное гнездо матушки Швайгенштиль. Для продолжения работы над давно задуманной оперой, а потом и над другими произведениями, последним из которых стала оратория «Плач доктора Фаустуса», послужившая тягостным аккомпанементом окончания повествования. Это гнездо он не покидал до самого конца своей сознательной деятельности как человека и композитора, пока не пришла ему пора, в соответствии с сатанинским договором, расстаться с человеком и композитором в самом себе и стать просто существом, вяло и нечувствительно по отношению к себе и более или менее обременительно по отношению к окружающим, длящим кое-как свою земную юдоль. Этой бездушной и гаснущей инерции хватило еще на несколько лет. Конец наступил в 1940-м году, под звуки победоносных нацистских фанфар.
Вот, собственно, и все, что следует знать о сюжете. Будет еще несколько боковых и бесплодных ответвлений от оного, о коих я, возможно, и упомяну. А, возможно, и нет.
Между строк. Считаю своим долгом предуведомить читателей моей стряпни, буде такие объявятся, что намерен и сейчас и далее непрестанно забегать вперед, возвращаться назад и опять с оглядкой забегать вперед, повинуясь прихотливому полету моей мысли и чувства (они у меня бывают связаны между собой каким-то случайным, мне самому непонятным, образом). Так что если кто-то надеется извлечь из моего обзора нечто полезное, содержательное, логичное, то пусть лучше оставит эту надежду.
А покамест еще несколько слов о характере главного героя. «…Его уклонение от слишком большой пространственной близости людей, когда один чувствует дыхание другого, от физического контакта было мне (рассказчику) отлично знакомо. Он был в буквальном смысле слова человеком уклоняющимся, сторонящимся, соблюдающим дистанцию. Физические проявления сердечности никак не вязались с его натурой; даже руку он пожимал редко и как-то торопливо».
Он как будто берег, экономил, самого себя, боясь растратиться на чепуху и мелочь жизни. Но для чего? Для творчества? Допустим. Допустим также, что творчество без остатка заполняло его жизнь, так что отношения его с окружающими могли носить характер исключительно поверхностный, необременительный, в высшей степени корректный, не связанный ни с какими обязательствами.
Он презирал всякую зрительную усладу, и крайняя острота слуха сочеталась у него с неизменным равнодушием к произведениям изобразительного искусства.
Одиночество Адриана автор (или рассказчик) сравнивал с пропастью, «в которой беззвучно и бесследно гибли чувства, пробужденные им в людских сердцах». Вокруг него царила стужа, превозмочь которую удалось лишь двум взрослым людям (если не считать самого рассказчика, Серенуса Цейтблома, который, безусловно, считал себя единственным человеком, близким к композитору, старым другом, при этом хорошо понимавшем, что его права на дружескую теплоту являются все-таки весьма скромными) и одному ребенку.
Именно, талантливому скрипачу Руди Швердтфегеру, обаятельному вертопраху и всеобщему любимцу, проявившему в борьбе сначала за расположение Адриана, а затем и близость к нему, недюжинную энергию и настойчивость, что, вообще говоря, ему, человеку, привыкшему походя срывать цветы удовольствия, было совершенно не свойственно; очаровательной молодой художнице, Мари Годо, походя отогревшей студеное сердце немолодого уже композитора не прилагая для этого никаких усилий, или, лучше сказать, никаких видимых усилий, то есть ровно таким образом, каким это обыкновенно удается делать одним только женщинам; племяннику Непо Шнейдевейну, ребенку, мальчику, простодушному малышу, источнику непосредственного, детски милого обаяния такой силы, что, казалось, Господь улыбнулся при его появлении на свет. Но эти покушения на горнее одиночество композитора закончились ничем: скрипач пал от руки ревнивой любовницы, художница остановила свой выбор на другом (не буду говорить, на ком, чтобы у вас не сложилось превратного мнения ни о ней, ни о ее избраннике), ребенок скончался от менингита. Кое-кто берег композитора для себя, для себя одного.
Продолжение следует.