Часть 2.
И вот поздним вечером того же дня звонит у меня телефон. Стационарный, с дисковым ещё набором, у меня такой до сих пор на тумбочке в прихожей стоит. Я трубку схватила, а там девки — обе в трубку кричат, перебивают друг друга, захлёбываются, голоса дрожат.
— Тётя Галя! Тётя Галя ! Мы нашли! Вы не поверите! Мы всё перерыли, всё пересмотрели!
— Да что?! Что нашли-то?! — кричу я в трубку, а у самой уже мурашки табуном по спине.
А они наперебой, возбуждённо, со слезами в голосе, рассказывают мне, что нашли
— Тётя Галя! Мы в дровяник зашли, всё обшарили, ничего вроде. А потом Людка голову подняла, а там, над самой входной притолокой, на бревне лежит что-то. Тёмное, скрюченное. Достали, смотрим — а это свиные ножки! С копытцами! Сложены колодцем, крест-накрест, и уже высохли все, сморщились, как мумии. От времени аж почернели. И лежали они, тёть Галя, прямо над головой у каждого, кто в этот дровяник заходил! И мать каждый день туда ходила, бельё с верёвок снимала, дрова брала. Каждый божий день под этой пакостью проходила!
У меня внутри всё оборвалось. Вот оно, значит, что. Подклад. Самый настоящий, деревенский, чёрный. Я трубку крепче сжала и говорю им твёрдо, без всяких сомнений:
— Девчата! Срочно сжечь. Сегодня же. Не в печке, не в бане — на открытом огне, чтоб ветром пепел разнесло. И сами не стойте близко, и в дым не попадайте. Поняли?
Поняли. Позже они мне уже подробно всё рассказали, по порядку.
Решили сжигать на картофельном участке, за огородом. Место открытое, от дома подальше. Отец их, Ванька то есть, Иван, помогать взялся. Он сперва не верил, крутил пальцем у виска, но как увидел эти ножки с копытцами — посерел лицом и слова больше не сказал.
Разожгли костёр. Бересту надрали, сухих веток наложили. Положили туда эту нечисть. А огонь не берёт. Береста горит-горит и тухнет, будто её кто-то пальцами прижимает. Иван ещё бересты подложил — та же история. Пламя дойдёт до этих ножек и гаснет, только дымок сизый в стороны ползёт.
Тогда Ванька плюнул, выругался по-чёрному, сходил в гараж и принёс канистру с бензином. Плеснул от души прямо на костёр. Чиркнул спичкой.
Полыхнуло так, что все трое отшатнулись. Огонь взвился выше человеческого роста, жёлтый с чёрной копотью. И в ту же секунду, рассказывали девчонки, по всей деревне собаки завыли. Не залаяли, не заскулили — а именно завыли, протяжно, жутко, будто покойника всем миром провожали. В каждом дворе, на каждом конце. Даже старый кобель соседский, который уже год как только лежит и хвостом виляет, и тот поднял морду к небу и затянул.
Сгорело всё в один миг, будто и не было. Только пятно чёрное на земле осталось.
А теперь я вам вот что скажу, уже забегая вперёд. На этом самом на картофельном участке, пять лет потом картошка не росла. Сажали и так и эдак — и элитную, и свою, и под лопату, и под плуг. Всходы слабенькие давали, а потом желтели и ложились. Ботва хилая, клубни — с горошину.Пусто. Земля не принимала. Пять лет, ровно пять лет земля помнила.
Вот так моя начальница мне с того света не только сплетников вычислять помогала, но и на свою погибель глаза открыла. Узнала я, кто её в могилу свёл. Узнала. И как узнала — села на кухне, руки на стол положила и долго так сидела, смотрела в одну точку. Потому что правду бабушка моя покойная говорила: человека видишь, да ума его не знаешь. Глядишь на лицо знакомое, на улыбку приветливую, а что у этого человека внутри за пазухой припрятано — кто ж тебе скажет.
Подруга это была её. Да не просто подруга, а первая, самая близкая. Когда Наталья Петровна молоденькой девчонкой после техникума в колхоз приехала, та женщина уже взрослая была, при детях взрослых, при хозяйстве. И взяла она над ней вроде как шефство. Начальница ей доверилась полностью — с бедой ли, с радостью ли, всё к ней бежала. На праздниках за одним столом сидели, первая гостья в доме. Смеялись вместе, плакали вместе, секреты делили.
А оно вон как повернулось. Это она, та самая подруга, свиные ножки колодцем сложила и над входом пристроила.
(продолжение следует)