– Мам, можно я на выходные приеду? Заберу сама.
Катя говорила бодро, даже слишком. Так говорят, когда боятся, что голос выдаст. Я переспросила:
– Что заберешь?
И дочь замялась.
– Деньги, – сказала она. – Свою половину. Ну, просто мне так удобнее. Наличкой.
Я положила трубку, села на табуретку на кухне, уставилась на холодильник. На магните висело фото: мы с Жанной в обнимку на мамином юбилее. Жанна улыбается, зубы белые, маникюр свежий. Я рядом в старой блузке, щурюсь от солнца. Мама нас снимала и все приговаривала:
– Вот, девочки мои, вот бы всегда так.
Жанна сама предложила. Позвонила в августе, когда мы с мужем ломали голову, как устроить Катю в чужом городе. Общежитие при институте было переполнено, снимать квартиру первокурснице страшновато, да и накладно. Жанна сказала:
– Пусть живет у меня, комната свободная, чего деньги выбрасывать.
Голос у нее был такой щедрый. Я еще подумала: вот, а мама говорит, что Жанна только о себе думает. Неправда.
Мы договорились так: я перевожу Жанне каждый месяц определенную сумму. Половина ей за проживание, за свет, за воду, за еду. Вторую половину она отдает Кате на руки, на текущие расходы. Проезд, обеды в институте, колготки, мелочи. Я еще спросила:
– Тебе хватит?
Жанна засмеялась:
– Конечно, хватит, не выдумывай. Все будет хорошо.
Первые недели Катя звонила каждый вечер. Рассказывала про институт, про новых подруг, про преподавательницу по английскому, которая шутит так, что весь поток хохочет. Голос ее был живой, звонкий. Потом звонки стали реже. Потом короче. Потом Катя начала отвечать: «Все нормально, мам». И это «все нормально» звучало так, что я ложилась, ворочалась, вставала проверить телефон, не написала ли Катя еще что-нибудь.
А потом она попросила:
– Не переводи тете все. Приеду, заберу свою часть сама.
Я набрала Жанну. Спросила прямо:
– Жанна, ты Кате деньги отдаешь? Как договаривались?
Пауза. Потом голос, другой уже, не августовский, не щедрый:
– Свет, ну конечно, отдаю. Просто она не умеет тратить. Я ей на проезд выделяю, на самое необходимое. А она хочет каждый день в столовке обедать. Ты представляешь, сколько это стоит? Пусть из дома берет. Я ей бутерброды заворачиваю.
Бутерброды. Я представила: Катя сидит в институтской столовой, где пахнет супом, котлетами, компотом. Вокруг все едят. А она разворачивает пакет с хлебом.
– И на автобус, – продолжала Жанна. – До института рукой подать, несколько остановок. Пешком за полчаса дойдет, пока молодая. Я в ее возрасте вообще через весь город пешком ходила, ничего, ноги не отвалились.
Я сжала пальцы в замок. Привычка с детства, когда хочется сказать лишнее, сцепляю руки, жду, пока отпустит.
– Жанна, мы договаривались. Половина – тебе, половина – Кате. Это ее деньги. Не твои.
– Ой, Света, не начинай. Я же не себе беру. Я ее экономии учу. Вы с Артемом избаловали ребенка, а мне теперь расхлебывать.
Вот тут я убрала волосы за ухо. Муж потом говорил, что знает этот жест: значит, я приняла решение.
– Жанна, я буду переводить Кате на карту напрямую. Ее половину. Тебе – твою. Это не обсуждается.
Тишина. Потом послышалось сухое, обиженное:
– Ты мне не доверяешь?
– Я хочу, чтобы у дочери были деньги. Точка.
Она бросила трубку.
Я позвонила маме. Рассказала, что Жанна не отдавала Кате деньги, что кормила черствым хлебом и гоняла пешком. Мама выслушала, помолчала, потом сказала тем голосом, который я знаю с детства, тяжелым, усталым, как будто ей одной досталось нести все терпение мира:
– Света, Жанна хозяйственная. Она лучше знает. А ты вечно из мухи слона делаешь. Не выноси сор из избы, прошу тебя.
Не выноси сор. Я это слышала всю жизнь. Когда Жанна в школе забрала мою новую куртку и сказала, что ей нужнее. Когда Жанна на моей свадьбе полвечера рассказывала гостям, какой у меня жених непутевый.
Не выноси сор, Света. Жанна старшая, Жанна серьезная, Жанна знает.
Я позвонила Кате.
– Доченька, я буду переводить тебе напрямую. И если хочешь, я тебя заберу оттуда. Снимем квартиру. Или в общежитие еще раз попробуем.
Катя молчала. Потом сказала тихо:
– Мам, не надо. Ну что ты? Тетя нормальная, просто строгая. Не ссорься с ней из-за меня. Мне тут правда нормально, я привыкла уже. Комната хорошая, до института близко. Не ломай все.
Она просила не ломать. Ей было проще терпеть, чем знать, что из-за нее мы с Жанной поругались. Я отступила. Дочь взрослая, говорит: не надо. Разве я могу решать за нее?
Я перевела Жанне ее половину, Кате отправила на ее карту. Легла спать, но уснуть не смогла.
Прошло время. Листья облетели, лужи подернулись первым ледком, потом выпал снег. Катя звонила раз в три дня, отвечала коротко, ровно: учусь, хожу на пары, все хорошо.
Жанна не звонила совсем. Обиделась.
А потом Катя позвонила поздно вечером. Я грела молоко на ночь, увидела ее имя на экране, сняла трубку, услышала:
– Мам.
И все. Дочь заплакала.
Я вытягивала из нее по слову, по полслова, как вытягивают занозу, осторожно, боясь обломить.
Хлеб. Жанна покупала хлеб по скидке на последний день срока годности. Черствый он был уже на следующее утро. Бутерброды из него в пакете Катя ела на обед. Суп Жанна варила на себя одну порцию в маленькой кастрюльке. Кате сказала, что в столовке дорого, дома наешься.
Но дома есть было нечего.
Холодильник у Жанны был полупустой. Не потому что жадничала, Жанна сама так жила. Кефир по акции, макароны, подсолнечное масло. Она не прятала еду от Кати, еды просто не было.
Но. Но кухня у Жанны была новая. С доводчиками на шкафчиках, с фартуком из плитки, с вытяжкой, которая гудела ровно и тихо. Ванная тоже после ремонта: кафель, полотенцесушитель, зеркало с подсветкой. Жанна сделала ремонт перед тем, как позвала Катю. Влезла в кредит. Теперь платила каждый месяц, считая каждый рубль, потому и экономила.
Все это я поняла потом, когда приехала забирать дочь. Увидела эту кухню с доводчиками, заглянула в холодильник, посмотрела капающий кран и на подклеенные сапоги в прихожей. Все сложилось в картину. Но тогда, стоя на кухне со сбежавшим молоком, я еще не знала всего.
Катя рассказывала дальше, всхлипывая. Когда я стала переводить ей деньги на карту, Жанна первую неделю молчала. На вторую подошла вечером, села рядом на кухне, потрогала сережку, поджала губы и сказала:
– Катюш, дай тете в долг до зарплаты. Мне за кредит платить, не хватает чуть-чуть. Я верну.
Катя дала, конечно, дала. Тетя же, крышу дает, неудобно отказать.
Жанна не вернула. Через неделю попросила снова. Потом еще. Потом перестала говорить «дай в долг», стала говорить «дай на хозяйство, ты же тут живешь, свет жжешь, воду льешь».
Катя отдавала почти все. Оставляла себе на проезд, иногда не оставляла. Шла пешком по морозу, засунув руки в рукава куртки.
Я слушала, грела молоко, которое уже давно убежало. Белая пленка растеклась по плите, запахло паленым. Но я не замечала.
– Почему ты мне не сказала?
Катя замолчала. Потом заговорила тихо, как будто признаваясь в чем-то стыдном:
– Тетя говорила: маме и так тяжело вас тянуть. Зачем расстраивать. Я же о тебе забочусь, просто учу тебя жить. И я думала, может, правда, может, я не умею. Может, так и надо.
Я села прямо на пол на кухне, рядом с плитой. Моя дочь всю осень голодала, мерзла, отдавала деньги и молчала, потому что ей сказали: не расстраивай маму. Ей заткнули рот моим именем.
Утром я снова позвонила маме. Рассказала все, про хлеб по скидке, про «одолжи тете», про Катин голод.
Мама выслушала. Потом сказала:
– Света, у Жанны кредит за ремонт. Ей самой тяжело. А ты вместо того чтобы сестре помочь, наезжаешь. Помогла бы лучше, чем скандалить.
Я не ответила. Мама продолжала:
– У нее долги, у нее расходы. Она племянницу приютила, между прочим. Не чужую девочку с улицы, а твою дочь! А ты ей спасибо сказала?
Вот так мама, которая защищала Жанну, сама не заметила, как подтвердила: деньги Кати шли на Жаннин кредит за ремонт.
Я положила трубку, набрала Артема. Сказала одно: нужна квартира рядом с институтом, однушка, к выходным. Муж нашел. Квартира была маленькая, на первом этаже, с батареей, которая грела так, что окна запотевали, зато своя, с замком, с плитой, на которой можно сварить суп.
В субботу вечером я приехала. Жанна была на работе, Катя открыла дверь, стояла в коридоре, худая, в растянутой кофте, рукава натянуты на ладони. Я обняла ее, отстранила, посмотрела.
Мы собрали вещи. Все уместилось в пару пакетов. Катя оглянулась на комнату, в которой прожила всю осень.
Пустая полка, застеленная кровать, на тумбочке кружка с коричневым ободком на дне. Без сахара. Жанна говорила, что сахар вреден. Ключи я оставила на кухонном столе. На новой столешнице рядом с подтекающим краном, под которым стояла банка.
Красивая кухня, аккуратная. Только кран починить денег не нашлось.
Я позвонила Жанне уже из машины.
– Катя больше у тебя не живет. Деньги, которые ты у нее «брала в долг», верни. Все.
– Какие деньги? – голос у Жанны стал высоким, натянутым. – Я ее кормила, поила! Крышу давала! Всю осень на себе тащила!
– Ты за крышу получала свою половину. Каждый месяц. А то, что у ребенка забирала, – это не долг, Жанна. Это позор.
Связь оборвалась. Я вела машину, Катя сидела рядом, смотрела в окно. Снег шел мелкий, колючий. Катя сказала:
– Мам, спасибо.
И больше не проронила ни слова до конца пути.
Мы приехали в квартиру. Холодная, пустая, пахнет побелкой. Артем уже привез раскладушку, чайник, одеяла. Катя прошлась по комнате, потрогала батарею, приложила ладони. Теплая.
Я пошла в магазин. Купила хлеб (свежий), масло, сыр, яйца, пачку чая, сахар. Вернулась, сварила яйца, нарезала бутерброды. Катя ела медленно, обеими руками, разламывая хлеб на мелкие куски.
Вечером позвонила мама. Голос ее был тяжелый, с нажимом на каждое слово:
– Жанна рыдает. Ты забрала ребенка, как будто сестра преступница. Ты ей жизнь сломала. Приезжай на крестины, помиритесь по-людски. Не позорь семью.
– Мам, я не буду мириться.
– Приедешь. Я сказала. И не испортишь мне праздник своими выходками.
Крестины были после каникул, в крещенские морозы. Крестили дочку маминой близкой подруги, которую мама считала почти родней. Народу собралось много: вся родня, соседи, подруги. Длинный стол, салаты в тазиках, холодец, пироги. Мама старалась, готовила с вечера и все утро.
Я приехала ради мамы, только ради мамы. Артем сказал:
– Не езди.
Я ответила:
– Если не поеду, мама мне этого не простит. Поеду, отсижу, уеду.
Жанна сидела напротив. Причесанная, в новой блузке, губы поджаты. Смотрела мимо меня, как будто на моем месте стена. Я тоже на нее не смотрела, ела салат, слушала разговоры. Соседка рассказывала про внука, мамина подруга благодарила за подарки. Все было нормально.
А потом Жанна заговорила.
Она повернулась к маминой подруге, к соседке, ко всему столу разом, поправила сережку, вздохнула и сказала голосом, в котором было столько обиды, столько пережитой несправедливости, что хоть сейчас на сцену:
– Знаете, я ведь племянницу к себе взяла. Комнату отдала, кормила, поила. Все для нее делала. А сестра мне в лицо сказала, что я воровка. Среди ночи вещи забрала, как будто я преступница какая-то. Даже спасибо не сказала.
Мама кивала. Тяжело, значительно, поверх очков. Соседка прижала ладонь к щеке, подруга покачала головой. Кто-то из дальних родственников сочувственно вздохнул.
Жанна продолжала. Голос ее заметно дрожал, но дрожал красиво, как будто она репетировала:
– Я же от чистого сердца. А меня назвали воровкой. Я ночей не спала, переживала за девочку. А мне вот так отплатили.
Я сидела, сцепив пальцы в замок, ногти впились в кожу. Молчала. Приехала отсидеть, обещала себе не открывать рта. Мама посмотрела на меня, тяжело, выжидающе.
– Ну а что ты хотела, Света? Человек тебе добро сделал, а ты вот так.
Я убрала волосы за ухо.
Встала. Стул скрипнул по полу, стало тихо. Не сразу, а так, как стихает разговор, когда кто-то встает не вовремя: сначала ближние замолчали, потом дальние. Я говорила негромко. Не кричала, кричать было бы легче.
Но я говорила так, как говорят, когда объясняют что-то простое и страшное:
– Жанна кормила мою дочь хлебом по скидке, в последний день срока. Он становился черствым на следующее утро. Суп варила в маленькой кастрюльке на одну порцию. На свою. Катя ходила в институт пешком по морозу, потому что на автобус тетя не выделяла. Когда я стала переводить Кате деньги напрямую, Жанна начала брать у нее в долг. У ребенка. «Дай тете на кредит». Катя отдавала, потому что неудобно отказать тете, которая крышу дает.
Жанна побелела, ее пальцы вцепились в край скатерти.
– Это неправда, – сказала она. – Я учила ее экономии. Я ей добра желала!
– Ты ей рот затыкала моим именем. Говорила: не расстраивай маму. Мой ребенок всю осень голодал, мерз, отдавал тебе свои деньги и молчал, потому что ты сказала, что маме и так тяжело, зачем расстраивать. А сама просто платила кредит. А племяннице на обед ничего не оставалось.
Я повернулась к маме. Она сидела неподвижно, рука застыла на полпути к салфетке.
– А ты знала. Знала, что у нее кредит. Когда я тебе рассказала, что Жанна Кате деньги не отдает, ты мне сказала: помоги лучше сестре. Не выноси сор из избы.
Я помолчала. За столом не двигался никто.
– Я всю жизнь не выносила, мама. А сор копился.
Я взяла сумку, вышла. На крыльце было холодно, крещенский мороз щипал щеки. Я застегнула куртку, постояла, вдохнула. Руки больше не были сцеплены в замок, пальцы разжались сами.
Пока шла к машине, набрала Катю и спросила:
– Ты ела сегодня?
Катя засмеялась:
– Мам, я суп сварила. Настоящий, с картошкой. Я даже лук не сожгла.
Я села в машину, завела мотор. Телефон молчал, ни Жанна, ни мама не позвонили.
К весне снег осел, почернел, потек ручьями вдоль бордюров. Катя сдала первую сессию, нашла подработку, репетиторство по английскому для старшеклассников. Звонила каждый вечер, рассказывала, как готовила рагу и пережарила морковку, как соседка сверху подарила ей фикус, как купила себе новые колготки, сама, на свои. Говорила об этом так, будто совершила что-то невероятное.
Жанна деньги не вернула. По маминой линии доходили обрывки, что она всем рассказывает свою версию: приютила, отдала все, а ее воровкой назвали. Часть родни верит, тетка из Рязани сказала, что Жанна святая женщина. Двоюродный брат промолчал.
Мама не звонила. С тех крестин – ни разу. На Пасху прислала Кате сообщение: «Христос воскрес, внученька». Кате. Не мне.
Катя показала мне телефон, когда приезжала на майские. Я посмотрела на экран, на мамин номер, на короткое сообщение. Ничего не сказала.
Потом мы пили чай с сахаром, Катя грела руки о кружку, хотя было тепло. Привычка осталась с осени, с Жанниной квартиры, где чай был без сахара, а батарея грела только в большой комнате.
Катя спросила:
– Мам, ты жалеешь? Что при всех, на крестинах?
Я подумала, честно подумала, не для Кати, для себя.
Жалею ли я, что сказала это при маминой подруге, при соседях, при всей родне? Что испортила крестины чужого ребенка? Что мама теперь мне не звонит? Я посмотрела на дочь. На ее руки, которые больше не прятались в рукава. На сахар в чае.
– Нет, – сказала я. – Не жалею.
Катя кивнула. Мы допили чай, она помыла кружки, я вытерла стол. За окном цвела сирень, обычная, городская. Пахло теплой пылью, как пахнет весной в любом городе. Катя уехала к себе вечерним поездом, я проводила ее, и она помахала мне с перрона.
Я вернулась домой. На холодильнике по-прежнему висело фото: мы с Жанной в обнимку, мамин юбилей, белые зубы, свежий маникюр. Я сняла фото, подержала в руках, положила в ящик стола. Не выбросила. Просто убрала.
Телефон лежал на столе, мама не звонила. Я тоже не набирала.
Права ли я была, что высказала все при родне, на крестинах? Или нужно было стерпеть ради мамы, ради праздника, ради семьи, а с Жанной разобраться потом без свидетелей?