Глава 13, в которой Прыжов первый раз делает трахеотомию
Воскресенье, 6 декабря 1870 года, Новгородская губерния, Маловишерский уезд, село Подоконниково
В избу вернулись младшие братья Петра Пшенкина, переложили покойника в гроб, потом вместе с Фролом вынесли из дома и на плечах понесли в церковь. Возглавлял траурную процессию старик Пшенкин, который нес икону, обрамленную полотенцем. Следом шли двое мужиков с крышкой гроба. За ними шествовал батюшка. Через пару шагов после него брела рыдающая Нюша. Старуха Пшенкина тоже не сдерживала слез, ее за руки поддерживали младшие невестки. За родственниками, разбрасывая по сторонам зерно, шли односельчане. Замыкали шествие Шелагуров, Сашенька и Прыжов.
— У сыщиков существует поверье, что убийцы всегда приходят на похороны своих жертв, — сказала помещику княгиня.
— С какой целью? — удивился Шелагуров.
— Не знаю. Может, прощение выпросить?..
— Но Гуравицкого тут нет.
— Вы бы его узнали?
— Вне всяких сомнений. Но он манкирует вашим поверьем. Может, все-таки отвезти вас на станцию?
Сашенька указала на Лёшича, давая понять, что Нюшу одну он здесь не бросит. А она не бросит его, своего старого друга.
После отпевания тем же порядком все проследовали к заранее выкопанной и украшенной еловым лапником могиле.
— В церкви у меня возникло ощущение, что убийца здесь, среди нас, — сказала Шелагурову Сашенька.
Александр Алексеевич пожал плечами:
— Здесь только местные.
— Мог ли кто-то из них в пятницу находиться в Петербурге?
— Сейчас узнаем.
Шелагуров подозвал Ионыча. Кабатчик, выслушав вопрос, покачал головой:
— Все присутствующие были в пятницу дома.
— А кто из Подоконникова сейчас на заработках в Питере? — спросил Александр Алексеевич.
Ионыч перечислил два десятка имен.
— Кто из них служит у Петра?
— Трое: Петька Кудюмов, Минька Сучков, Колька рыжий.
— Какой из них?
— Который Брандычихин муж.
— Я разыщу их и расспрошу, — решила Сашенька.
— Зачем? Я уверен, убийца Гуравицкий! — воскликнул Шелагуров.
— Признаться, я тоже так думала, но для очистки совести надо проверить другие версии. Кто знает, а вдруг Петька взялся за старое и кого-то из этой троицы шантажировал?
Поминки чуть не закончились новыми похоронами. Брандычиха, выпив очередную рюмку, начала задыхаться.
— На воздух, ведите на воздух, — крикнул Лёшич.
В прокуренной избе помощь задыхающейся оказать было невозможно.
Выбежав первым, Прыжов рванул к саням, в которых оставил докторский саквояж.
— Что случилось? — осведомился у него Васька, отлучившийся с поминок, чтобы задать лошадке овса.
— Баба задыхается, — сообщил на бегу Прыжов и, схватив саквояж, не мешкая ни секунды, побежал обратно. — Уложите ее! — крикнул он мужикам, спускавшим Брандычиху с крыльца, идти сама она не могла. — На снег, прямо на снег. Под голову что-нибудь подсуньте.
Мужики повиновались. Прыжов сел перед Брандычихой на колени, повторяя себе: «Только бы сонную артерию не перерезать».
О трахеотомии он читал много раз, но делать самому еще не доводилось. Скальпелем он рассек на шее кожу и, раздвинув мышцу, нащупал перстневидный хрящ, потом чуть ниже перешеек между ним и щитовидной железой. Здесь, здесь дырку надо делать. Брандычиха уже не дышала, лишь судорожно дергалась.
— Ноги держите, — велел Лёшич столпившимся зевакам.
— Кажись, окочурилась, — предположила та самая подружка, с которой Брандычиха шушукалась перед похоронами.
— Месяц назад пяток яиц у меня одолжила, — вторила ей соседка. — Обещала назавтра вернуть. Сколько раз напоминала, а Брандычихе как с гуся вода. И что мне теперь делать?
Лёшич, отодвинув перешеек, обнажил трахею, положил на нее указательный палец, занес скальпель.
— Расступись! — услышал он сзади.
Прыжов обернулся и увидел счастливого Ваську, который протянул ему прямо в лицо сдвинутые лодочкой ладошки, в которых аккуратно, словно золотой песок, принес конский навоз:
— Лучшее средство от задоха. Сначала пихните в нос, потом зааминем [82].
— Пошел прочь! — закричал доктор.
— Дык помрет Брандычиха, — возразил Васька и предпринял попытку сунуть навоз несчастной самостоятельно.
Лёшич грубо его отпихнул.
— Уберите Ваську! — крикнул он зевакам и, не мешкая, вонзил скальпель в гортань.
Судороги у Брандычихи прекратились, дыхание тоже.
— Зарезал! — заорал Васька. — Зарезал!
— Быстрее, к саням, — подтолкнул Сашеньку Шелагуров.
Они наблюдали за операцией с крыльца.
— Быстрее, княгиня. Иначе нас разорвут…
— Но Лёшич?..
— Не о нем сейчас думайте, о себе. Все знают, что приехали с ним, если толпа разъярится, спасти не смогу.
— Смотрите! — закричала баба, которая минуту назад убивалась из-за яиц. — Чудо!
Брандычиха порозовела и закашлялась.
— Жива! — выдохнули все хором.
— Все равно, надо зааминить, — гнул свое Васька.
— Да пошел ты со своим навозом, — огрызнулся на него Фрол.
— Больную отнесите в дом, там я ушью ей отверстие, — поднялся с колен Лёшич.
— Похоже, спасаться бегством уже поздно, — с улыбкой произнесла Сашенька. — Не думала, что вы трус.
— Я вовсе не трус. Я испугался за вас, — признался помещик. — Меня бы не тронули.
— Тогда я вам благодарна. Чертовски приятно, когда тебя пытаются спасти. Чувствуешь себя заколдованной принцессой из сказки. Надеюсь, поминки закончились?
— Думаю, да.
— Мы все еще успеваем на дневной пассажирский?
— С трудом, но да.
— Надо поторопить Лёшича.
Сашенька обернулась и тотчас поняла, что вряд ли это получится. И что дай им бог успеть хотя бы на ночной курьерский — Прыжов был окружен плотной толпой крестьян, каждый жаловался на свою болезнь:
— От кашля микстуру…
— От почечуя [83] чего-нибудь…
— Спиной маюсь.
— Колено ноет…
— Встрешняя [84]…
— Рассыпная… [85]
— Хорошо! Хорошо! Всех приму! Всех! Но сперва зашью Брандычихе горло.
Под амбулаторию Ионыч уступил свой кабак. Запускал он туда крестьян по одному, чтоб не мешали доктору разговорами. Прыжову ассистировала Нюша — после каждого больного подавала ему горячую воду в кувшине, чтобы сполоснул руки.
— Так понимаю, одна не поедете? — уточнил Шелагуров.
Сашенька помотала головой.
— Но доктору уже ничего не угрожает…
— Угрожает. Нюша.
— Вы так обеспокоены его нравственностью? Или его жена ваша лучшая подруга?
— По правде сказать, терпеть ее не могу. И дорого бы отдала, если бы Лёшича от нее увели. Но не Нюша! Знаю я этих купеческих дочек. Из умений — чтение по слогам и вышивание крестиком. В придачу сифилис.
— Ну это было лишь мое предположение. Раз доктор уверен…
— А я — нет.
— Можно обождать их в Титовке. Имеется и другой вариант. Подоконниково — имение заглазное [86], чтобы не ночевать в домах у крестьян, отец выстроил недалеко отсюда заимку, охотничий домик. Мэри любила в нем бывать. Очень любила. Возле него я ее и похоронил.
— Почему не на кладбище?
— Умерших от холеры на кладбищах не хоронят. Так куда мы поедем?
— Раз заимка ближе, давайте туда.
Могила была завалена снегом, лишь кончик креста торчал из сугроба. Постояв немного возле него, пошли в домик. Помещик разжег камин, сварил пунш.
— Предлагаю выпить за наше знакомство, — предложил он, разлив напиток по кружкам.
Сашенька с удовольствием выпила свою почти до дна. Тело сразу согрелось. И душа тоже. Шелагуров весь день делал ей знаки внимания и теперь… Что будет теперь? В этом уютном теплом домике? Нет, конечно, она ответит отказом. Даже оскорбится. Но все равно будет приятно, что в свои тридцать пять все еще способна будоражить мужские сердца.
Но Шелагуров, к ее удивлению, с сонным видом продолжал вспоминать свою Мэри, рассказывал, как был с ней счастлив, как радовался, что вот-вот станет отцом, и как все оборвалось в один ужасный день.
Сашенька думала: неужели она ему не нравится? Но ведь он флиртовал. А вдруг он просто хотел быть учтивым по отношению к столичной гостье, дочери миллионера?
Княгиня от огорчения прикусила губу. Она была уверена, что Шелагуров пойдет на абордаж, когда ему представится случай. А он вместо этого зевал.
У нее бальзаковский возраст, излет привлекательности. Совсем скоро превратится в старушку. Для мужа уже превратилась. Когда Диди в последний раз посещал ее спальню? Два месяца назад, в сентябре, когда в очередной раз она простила ему новую измену. Узнать об этом было больно, пережить еще больнее. Нет, она не забыла об измене, но ей удалось с ней свыкнуться. Простить, забыть Лизу-стенографистку Сашенька не смогла. Разве она не любит Диди всей душей? Разве не готова ради него в огонь и в воду? Разве не родила ему троих замечательных детей: Евгения, Татьяну, Володю. А он? Что Диди не хватает? Может, того, что и ей? Может, ему, как ей сейчас, хочется быть желанной, хочется, чтобы обнимали, целовали, сжимали, тискали?
Нравится ли ей Шелагуров? Скорее нет, чем да. В нем, словно в гурьевской каше, перемешано жирное со сладким, волнующее с отталкивающим. Но надо признать, в нем чувствовалась какая-то тайна, загадка. Волнующая, даже, может, пугающая. Конечно, жизнь с Шелагуровым Сашенька бы не связала. Но для адюльтера Александр Алексеевич — наилучший кандидат. В Петербурге не живет, общих знакомых, кроме батюшки, нет. Так почему он сидит и бубнит? Нет, но почему ей всю жизнь приходится делать все самой?!
Сашенька подошла, обняла Шелагурова сзади и поцеловала.
Дальше?.. Дальше было прекрасно!
— Я просто не смел, — оправдывался после Шелагуров. — Вы так любите мужа. Даже ездите в экспедиции на поиски преступников.
— Чем больше любишь сама, тем меньше любви достается. Неужели не знали? — спросила Сашенька.
— Знал. Еще как знал. И уже не верил, что может быть иначе. Надеюсь, мы встретились не в последний раз?
— Ты бываешь в Петербурге?
— Иногда. Но могу чаще.
— Если условиться заранее…
— Следующая пятница подойдет? Как раз приеду в столицу. Сможешь встретить на вокзале? Вокруг Знаменской площади куча меблированных комнат, которые сдаются на час.
— Я подумаю…
— Нет, прошу, требую, чтоб пообещала.
— Хорошо, обещаю. И обещаю за эти дни разыскать Гуравицкого.
— Не надо. Это слишком опасно. Я не переживу твоей гибели.
— Так пользуйся тем, что пока жива. — С этими словами Сашенька снова увлекла любовника на кровать.
Однако через пару поцелуев дуновение морозного ветерка заставило любовников обернуться. В дверях, стараясь сохранить невозмутимость, стояли Прыжов и Нюша.
— Пунш хотите? — без всякого смущения спросила их Сашенька.
Воскресенье, 6 декабря 1870 года, Санкт-Петербург
На углу Казанской и Гороховой Добыгин едва не столкнулся с Крутилиным. Хорошо, что вовремя заметил, как тот выходит из парадной вместе с Желейкиной и ее дочкой. Они вместе уселись в сани и поехали в сторону Адмиралтейства. Полковник призадумался: зачем сюда явился Крутилин и куда, а главное, зачем увез проститутку? Если Кислый тут уже побывал, почему Желейкина цела и невредима? Если его здесь не было, значит, среди ребятишек Кислого имелся крутилинский освед. И Фимку в квартире ожидает засада. Если так, надо его предупредить. Но сперва все точно выяснить.
Добыгин вылез из саней и подошел к парадной. Дверь ему открыл швейцар, физиономию которого украшал свежий синяк.
— Начальник сыскной еще тут? — строго спросил пристав.
— Чуток опоздали, ваше высокоблагородие. Только-только отъехали.
— Куда, не знаешь?
— На Большую Морскую, в сыскное.
— А что у тебя с лицом?
— Пострадал при несении вахты, ваше высокоблагородие, — по-военноморскому ответил бывший матрос.
— Свалился от качки? — пошутил в тон Добыгин.
Швейцар заулыбался:
— Да нет, что вы, за двадцать пять лет такого ни разу не случалось. Просто бабенка в нашем доме проживает шибко разбитная. Вот и догулялась, перешла дорожку лихим ребятам. Теперича хотят ее порвать на канаты. Потому сыскари ее и охраняют.
— Давно охраняют?
— Со вчерашнего вечера.
«Значит, не освед», — понял Добыгин.
— Но вчера было тихо, мазурики только сегодня заявились. И сразу мне промежду глаз.
— Сыскари их задержали?
— Куда там. Сами чудом спаслись, один ихний агент со страху револьвер им отдал.
— Как же это он так неаккуратно? — сказал Добыгин с облегчением.
Слава богу, значит, Кислый жив и находится на свободе. Только как его найти?
Но Кислый нашел полковника сам. Только Добыгин отпустил сани и направился к крыльцу, его ткнули в спину. Сзади раздался голос Фимки:
— Попался, паскуда?
Полковник гневно развернулся:
— Что ты сказал?
И увидел направленный револьвер.
— Иди за угол, — велел Кислый.
— Послушай. Я не знал про засаду.
— За угол, говорю.
Полковник струхнул. На боковом фасаде дома окон не было — брандмауэр. Потому хоть и полицейский участок за стеной, и его квартира, никто ничего не увидит. Хорошо, если выстрел услышат. Какой же позорной будет его смерть — от рук мелкого криминалиста в двух шагах от участка.
— Знаю, кто Ломаку завалил, Выговский, — сказал, повернув за угол, полковник.
— Шкуру пытаешься спасти? А не врешь?
— Истинный крест, — пристав развернулся вокруг оси и осенил себя тремя перстами.
— Зачем тогда под пули нас подвел?
— Говорю, не знал про засаду на Казанской.
— Но теперь-то знаешь. Откуда?
— Заезжал туда, говорил со швейцаром.
— Неужто жив? Я думал, концы отдал. А Желейкина еще там, на Казанской?
— Нет, ее на Большую Морскую перевезли. Да и хрен с ней. Говорю же, знаю, кто Ломакина с Дуплетом.
— Выговский, говоришь? Помощничек Крутилина?
— Знаком с ним?
— Сталкивались разок. Гад еще тот. Почему раньше его не предъявил?
— Говорю, не знал.
— Что ты больно много чего не знаешь. И за что я тебе деньги плачу? Придется пайку твою урезать. Где Выговского найти?
— Живет на Кирочной, дом семнадцать, квартира сорок.
Добыгин не поленился съездить в адресный стол и выяснить.
— Только дома бывает редко. Днем на службе, а по ночам в борделе, — сообщил полковник.
— В каком?
— Понятия не имею, — признался Добыгин. И почему он не расспросил Бражникова? — Зато знаю, где служит.
— И?
— Где Ломакина убили. Сергеевская, семьдесят девять [87], доходный дом Григоровича. Там, на третьем этаже снимает квартиру адвокат Тарусов, Выговский — его помощник.
— А не врешь? — Кислый испытующе поглядел полковнику в глаза. — Смотри, коли окажется, что снова чего-то не знал, не взыщи. И тебя на куски порвем, и деток твоих.
Полковник поклялся себе, что не спустит Кислому такого унижения, самолично кишки ему выпустит.
— Ну, я пошел, полковник.
— Погоди, Фимка.
— Кому Фимка, кому Ефим Иваныч.
— Ефим Иванович, еще кое-что узнал.
— И?
— Кто Ломаку сыскарям сдал.
— Ну?
— Хозяин Серапинской, Малышев.
— Вот паскуда. Хорошо, и его пристрелю. Гляди, что раздобыл!
— Э-э, нет. В Литейной части что хочешь делай, хоть бомбу взрывай, а у меня на участке действуй аккуратно. Пусть Малышев из окна выпадет. Как будто счеты с жизнью свел.
— Как скажешь.
Через час довольный Добыгин стоял на Обуховском проспекте — прямо перед ним на мостовой валялся обезображенный после падения Малышев. Судебный врач Московской части Капустин с брезгливостью на лице осматривал тело:
— Странно, следов насилия нет.
— Что странного?
— Богатый, еще довольно крепкий, чего ему вниз сигать?
Полковник вздохнул:
— Я хорошо его знал. Старик страдал неизлечимой болезнью, мучился болями. В последнее время постоянно жаловался, что терпеть их больше не может.
— Так в протоколе и написать? — уточнил Капустин.
Добыгин сунул ему в руку синенькую [88]:
— А потом выпить за упокой души.
Антон Семенович Выговский проснулся поздно — предыдущая ночь была бурной, а ранним утром пришлось в буквальном смысле тащить на себе Бражникова, который на ногах стоять не мог. Разбудила Выговского квартирохозяйка стуком в дверь:
— Записка вам.
Антон Семенович на полусогнутых добрел до двери, повернул ключ, приоткрыл дверь.
— Фу, — замахала руками перед собственным носом хозяйка, отдавая жильцу записку.
Помощник присяжного поверенного закрыл дверь, нашел полотенце, намочил его в ведре и приложил ко лбу. Потом развернул записку и прочел: графиня Лиза Волобуева приглашала его вечером к себе. Выговский радостно заулыбался. Наконец-то! Как же давно они не виделись, почти месяц.
Антон Семенович провел ладонью по подбородку, нащупал пробившуюся за ночь щетину и подошел к зеркалу, чтобы побриться. Но, взглянув на отражение, решил, что и освежиться не помешает. Быстро одевшись, покатил в баню, разминувшись с Кислым буквально на четверть часа.
— А когда вернется? — уточнил у хозяйки квартиры Фимка.
— Сказал, что завтра к вечеру.
Кислый спустился в узкий двор, где у каретного сарая его ждал подручный Ромка Сапог.
— Оську-точильщика знаешь? — спросил он его.
— Что на Подольской в полуподвале? — припомнил Ромка.
— Он самый. Дуй к нему, одолжи на завтра струмент. И фартук не забудь.
— Зачем? — удивился Сапог.
— Маскарад устроим.
Воскресенье, 6 декабря 1870 года,
Новгородская губерния,
станция Веребье
Шелагуров нежно поцеловал Сашеньку:
— Прости, дорогая, но мне нужно в усадьбу. Так, значит, в пятницу на Николаевском вокзале?
— Да, в одиннадцать утра, я буду ждать.
Княгиня вернулась в зал ожидания первого класса. И Нюша, и Лёшич (в Подоконникове он принял сорок больных) дремали на кожаном диване. Сашеньке спать не хотелось, а времени до прихода машины было еще много. Сашенька потребовала чернил и перо. Устроившись за одним из столов, открыла дневник и стала записывать события последних двух дней. Когда добралась до собственных переживаний в охотничьем домике, задумалась: записывать или нет? Вдруг Диди прочтет? Муж любил совать нос в ее бумаги. Решила, что сразу по приезде тетрадь эту надежно спрячет, и таки записала свои метания.
Княгине с трудом удалось растолкать попутчиков перед посадкой. Уже в вагоне выяснилось, что Лёшич купил два купе первого класса, одно для княгини, другое для себя и Нюши.
— Одна не поеду! — заявила Тарусова. — Вдруг снова пьяный офицер?
— Никто к тебе не подсядет, я выкупил купе полностью. Оревуар…
— Лёшич, умоляю, одумайся. А вдруг Шелагуров прав про сифилис?
— А сама-то не забыла спросить, вдруг и он солдатками не брезгует?
Сашенька съездила Лёшичу по лицу.
— За что? Я лишь беру с тебя пример. Ты утешила вдовца, я собираюсь утешить вдовушку.
Глава 14, в которой княгиня Тарусова первый раз стреляет из револьвера
Понедельник, 7 декабря 1870 года,
Санкт-Петербург
На Знаменской площади [89] к ним подбежали аж десять извозчиков.
— С приездом, хозяйка, — приветствовали они Нюшу, снимая шапки.
— Терентий, отвезешь барыню за мой счет, — распорядилась Нюша, указав на княгиню.
— Спасибо, я вполне обеспечена, — не скрывая своего раздражения и вдовой, и ее подачкой, «поблагодарила» Сашенька.
— Пожалуй, я тоже поеду с ее сиятельством. Надо переговорить с ее мужем, — решил Алексей.
— Разве?.. — начала было Нюша и осеклась.
— Прощайте, Анна Никитична. Было приятно, очень приятно познакомиться.
— И мне, — печально ответила Нюша. Она надеялась, что Прыжов ее проводит. А там… кто знает, что там произойдет? — Я понимаю, все понимаю. Но если вдруг… буду рада.
— Обещать не могу, но постараюсь, — сказал Прыжов, отведя глаза. — А сейчас прошу простить, опаздываю на службу.
Сашенька с Лёшичем уселись в сани.
— Я думала, у тебя чувства, — ехидно заметила княгиня.
— Шутить изволите, ваше сиятельство? Мне нужно было встряхнуться, развеяться, глотнуть чего-то искреннего, почувствовать себя свободным. В браке это невозможно, со всех сторон давят обязательства. А еще теща! Но теперь я готов вступить с ней в бой.
— Какие же вы, мужчины, циничные! Насытились и сразу убежали.
— А вы, женщины, разве другие? Или ты собираешься бросить Диди и уйти к Шелагурову в его берлогу?
— Не твое дело.
— Надеюсь, Наталье про Нюшу ничего не скажешь.
— Если и ты будешь держать язык за зубами.
— Сама не проболтайся. Знаю я вас с Диди — как поссоритесь, рубите правду-матку.
— А о чем ты хочешь с ним поговорить? А-а-а, — поняла княгиня. — То был предлог, чтобы отвязаться от Нюши? Тогда вылезай, нам не по пути.
— Предлог предлогом, но заеду. Надо объясниться. Чтобы Диди не подумал ничего такого. Мы ведь друзья.
— Да уж, неразлейвода, и по борделям вместе ходите.
— Что ты выдумываешь?
— Думал, не знаю? Нет, но почему вам, мужчинам, изменять можно, а нам нельзя?
Прилив сил и эмоций, вызванный вчерашними приключениями и, что греха таить, кружкой пунша, к утру прошел. Сашенька чувствовала себя гнусно, глупо, словно сильно замаралась и ей теперь никогда не отмыться. Впрочем, так и было. Зачем она изменила? Вчерашняя минутная слабость будет ойкаться ей до конца дней. Что она себе доказала? Что доказала Диди? Вдобавок очень зря описала все в дневнике. Немедленно по приезде нужно кинуть его в печку. А потом принять ванну, чтобы очиститься.
Выговский даже зимой старался ходить пешком — и деньги экономятся, и для здоровья полезно, а то, чего доброго, заплывешь жирком от кабинетной работы. Да и думалось на воздухе хорошо.
От Ковенского, где обитала Лиза, до Сергеевской, где жил Тарусов, рукой было подать. Дойдя до Знаменской, Антон Семенович повернул налево и пошел в сторону Кирочной. Пытался настроиться на рабочий лад, на бесконечные иски жуликоватого Фанталова, которые ему предстояло писать и писать. Но переключиться на предстоящую нудную работу не получалось. Мешала Лиза. Красивая, юная, волнующая и сильно любимая.
Как и Выговский, Лиза была провинциалкой. Как и он, успела хлебнуть лиха — Антона Семеновича исключили из университета, а Лиза в одночасье осталась сиротой и была вынуждена пойти в содержанки. Но обстоятельства ее сломить не смогли, наоборот, закалили. Благодаря скоротечному замужеству получила титул, благодаря ему попала в высший свет, где превратилась в хищницу. Теперь ее благосклонности добивались особы со средствами и положением. А Лиза крутила ими как хотела. И дорогие подарки были лишь небольшой частью ее доходов. Государственные подряды для дружественных купцов — вот что графиня Волобуева ценила гораздо больше камушков и колечек.
А Выговский для нее был отдушиной, единственным человеком, с которым хоть иногда она могла побыть самой собой.
Как долго продлится их счастье? Чем закончатся отношения? Разрывом или совместной жизнью? Сможет ли она, богатая ныне Лиза, вкусившая успех и обожание, предаться тихому счастью с нищим помощником присяжного поверенного?
Дойдя до Кирочной, Антон Семенович перешел ее наискоски и углубился во дворы, чтобы срезать угол, — финальный отрезок сегодняшнего пути был хорошо ему знаком, именно так каждый день ходил на службу.
До дома Тарусова оставалось саженей десять, не больше, когда за спиной Выговского кто-то тревожно свистнул. Но, погруженный в раздумья, Антон Семенович и головы не повернул, решив, что балуются мальчишки.
Роли распределили так: переодетый точильщиком Кислый занял место у парадной Тарусовых, установив перед собой небольшой столик с инструментами. А Сапог и Ткач бродили по Сергеевской, зазывая клиентов:
— Кому ножи точить? Кому кастрюли паять?
Заметив приближающегося (или подъезжающего в санях) Выговского, они должны были свистом предупредить главаря.
— Тут точить нельзя, — заявил Кислому старший дворник Ильфат.
— Это почему, дяденька? — уточнил с усмешечкой криминалист.
— Другие здесь точат.
Кислый кинул Ильфату серебряный полтинник:
— Я ненадолго. Чик — и нет меня.
Ильфат призадумался — точильщик ему не нравился, рожа уж больно зверская. Однако лишних полтинников не бывает, алчность в нем победила:
— Ну, если недолго…
— Слышал? — дернула Лёшича за рукав Сашенька.
— Что?
— Свист. Очень странный.
— То дворник извозчика подзывает.
— Нет, какой-то разбойничий.
— Скажешь тоже.
— Смотри!
Сашенька вытянула руку, и Лёшич впереди у тарусовской парадной заметил «точильщика», который, выбросив ножик, принесенный ему на заточку, вытащил из-за пазухи револьвер и пошел в сторону Воскресенского проспекта [90].
«Покушение, — понял Лёшич. — Опять народовольцы на Государя охотятся».
Он приподнялся и стукнул извозчика в спину:
— Останови!
— Тпру, — скомандовал Терентий.
Когда сани поравнялись с «точильщиком», Прыжов выпрыгнул из них, пытаясь сбить того с ног. Сие ему удалось, однако выстрелу доктор помешать не успел — Кислый успел нажать на курок мгновением раньше. Падая, Лёшич боковым зрением заметил, что один из мужчин, идущий по Сергеевской, рухнул как подкошенный, но Выговского не узнал. Фимка, не успев приземлиться, попытался скинуть доктора с себя. Силы были неравны — Кислый и помощнее Прыжова был, и опыт в драках в отличие от эскулапа имел, считай, вся Фимкина жизнь была одной сплошной дракой. Лёшич пытался прижать правую руку «точильщика» к тротуару, но тот сумел опрокинуть доктора навзничь. Прыжов крепко ударился головой. Однако его отчаянное сопротивление было не напрасным. Как ни был силен Кислый, скинуть одной рукой с себя здорового мужчину ему удалось с трудом. И пальцы его вынужденно разжались. «Ремингтон» Яблочкова выскользнул из руки и покатился вниз к мостовой.
Сев верхом на доктора, Кислый лишил его сознания двумя мощными ударами кулака.
Услышав выстрел, лошадка испугалась и попыталась рвануть. Извозчик натянул вожжи еще сильнее, и сани завалились набок. Сашеньке каким-то чудом удалось выпрыгнуть перед этим в сугроб. Прямо перед собой она увидела лежащий «ремингтон».
Ромка Сапог с самого детства любил убивать: кузнечикам отрезал головы, кошек вешал, собакам вспарывал животы. Мать нарадоваться не могла:
— На скотобойне именно такие нужны. А платят там хорошо.
Но на скотобойню Ромку не взяли. Громила в грязном фартуке долго вглядывался в его лицо, а потом вдруг сказал:
— Я тебя помню. Ты мою Мурку на осине повесил.
И хорошо поставленным ударом сбил Ромку с ног.
Паренек остаток дня проплакал, а вечером подкараулил подгулявшего громилу у Обводного канала и пырнул в сердце ножом. Ночью в избушку на Средней Рогатке постучали. Мать открыть отказалась. Тогда снаружи пообещали их поджечь. Пришлось впустить непрошеного гостя.
— Ты Козьму прирезал? — спросил Кислый, стащив Ромку с печи.
Не знал, что у парнишки ножик всегда при себе, даже когда спит. Ромка с ходу приставил его к горлу:
— Козьма меня обидел, на службу не взял. А нам с мамкой жрать охота. Понял? Батька зимой помер. Мамка еле ходит. А он из-за кошки…
Кислый клял себя, что пошел один, что ребят не взял. Хоть и малолетка, но с ножиком. А что супротив него сделаешь?
— Чаво умеешь?
— Убивать. Хошь, докажу?
Кислый шмыгнул носом. Умирать ему не хотелось. Да и парнишка вроде путевый…
Они вместе привязали к ногам Козьмы камень и бросили в Обводный. А утром пошли к Ломаке.
Денежным содержанием Ромка остался доволен. Опять же девки раз в неделю задарма. Но вот убийств, то, чего больше всего хотелось, не поручали.
— На то у Ломаки Дуплет, — разводил руками Кислый.
И вот вчера лед тронулся.
— Бабу чикнуть сможешь? — спросил вдруг Кислый.
— Мне без разницы, — заверил его Ромка.
— А ребеночка?
Дочь Желейкиной не давала Кислому покоя. В живых-то ее не оставишь. А убить — у самого рука не поднималась.
— О таком только мечтать, — шмыгнул носом Ромка.
Но с марухой не задалось. Потому что охраняли ее. А на рожон Кислый лезть испугался. Даже швейцара с фараоном дорезать не разрешил.
— Хочешь, чтобы охоту на нас объявили?
Но счастье таки улыбнулось. В гостинице Ромка душу отвел. Старичок-хозяин перед смертью в штаны от страха наложил.
Всю прошлую ночь Ромка уговаривал Кислого доверить ему Выговского.
— Нет, — ответил тот. — Иначе обчество уважать меня не станет. Боцмана знаешь?
— А то!
— Это он, паскуда, всех баламутит, вместо меня верховодить хочет. Так что я сам должен стремистого дернуть [91].
Ромка в ответ недовольно засопел. Кислый хлопнул его по плечу:
— А тебе я Боцмана доверю затемнить. Обещаю.
На Сергеевской Ромка с Ткачом кинули жребий — где кому ходить, «точим ножи» кричать. Ромке не повезло — выпал угол с Таврической [92]. Там дом строился, того и гляди кирпич на голову упадет. Разве гурт [93] пойдет там? Выговского Ромка хорошо запомнил — тот во время облавы его задержал. Битый час допрашивал, подозревал потому что сильно. Повезло, что бланкетка Ромку не сдала. Эх, зря Кислый ему убийство не доверил. Ромка ножичком обтяпал бы все тихо, никто и не заметил бы. Выговский просто бы сел в сугроб — ну плохо человеку стало, с кем не бывает? Пока бы разбирались, их бы и след простыл. Револьвер — кто спорит? — оружие удобное, но слишком громкое. Ромка даже на Таврической выстрел услыхал. И сразу рванул на Сергеевскую. С блатногой [94] условились, что там их подберет. Но что такое? Кислый сидел на каком-то фраере и лупил его изо всех сил. А его револьвер медленно поднимала какая-то мамзель.
Ромка рванул к ней:
— Эй! Ну положь!
Мамзель не послушалась, подняла револьвер и навела на Сапога. Вот дура! Ромка схватил «ремингтон» за ствол и потянул на себя. Ему и в голову не пришло, что мамзель нажмет на курок. Пуля снесла Ромке полчерепа.
Позавтракав, Дмитрий Данилович прошел в кабинет, сел за стол и попытался сосредоточиться. Что после вчерашних возлияний было ох как непросто. Его так и подмывало подойти к буфету и опрокинуть в себя рюмку-другую. Однако он мужественно боролся с этим постыдным желанием. Нужно быть трезвым, когда Сашенька вернется… Если вернется…
«Сашенька, дорогая, как ты могла бросить детей, бросить меня?» — в который раз репетировал обличительную речь Дмитрий Данилович.
Где черти носят Выговского? Ему давно пора явиться.
Дмитрий Данилович встал и, ругая самого себя за паралич воли, подошел к буфету. Однако вытащить рюмку и бутылку сразу не смог — перед ними уселся Обормот. Разложив пушистый хвост, уставился на хозяина осуждающим взглядом.
— Прав, каналья, конечно, прав, — вздохнув, согласился с ним Тарусов и даже почесал коту за ухом.
Обормот довольно заурчал.
За окном на улице раздался странный звук. Дмитрий Данилович кинулся к подоконнику, отодвинул портьеру и схватился за сердце. У парадной с револьвером в руке стояла Сашенька. У ее ног валялся окровавленный мужчина, поодаль (и тоже в снегу) Лёшич, чуть дальше Выговский. Обормот запрыгнул на подоконник и, увидев хозяйку, истошно закричал. Сие привело Тарусова в чувство. С криком «Сашенька!» он выбежал в коридор, накинул шубу, трясущимися руками открыл замок и, перепрыгивая ступеньки, помчался по лестнице.
«Черный» извозчик Кондрат внимательно вслушивался в городской шум, чтобы не пропустить выстрел. Приткнуться ему удалось лишь на углу с Воскресенским. Увы, более удобные места были заняты ломовыми санями, что разгружались у многочисленных лавок. А тут еще назойливый господин в пенсне:
— Я заплачу. Хорошо заплачу.
— Не могу, барин, пассажир велел обождать, — сперва миролюбиво объяснял Кондратий.
— Ничего, другого наймет, на вокзал тороплюсь.
— Так денег должен…
— Я за него рассчитаюсь.
С этими словами господин в пенсне решительно залез в сани. Пришлось спрыгивать. Помахивая хлыстом, Кондратий схватил обладателя пенсне за воротник и выволок на тротуар:
— Занят, говорю.
— Да что ж такое? — Господин в пенсне стал апеллировать к дворникам, которые с интересом наблюдали за происходящим. — Вы видели? Зовите полицию.
— Чтоб тебя, — огрел напоследок господина хлыстом Кондратий и вскочил на облучок.
— Свистите городового, ну же! — закричал дворникам господин в пенсне.
Кондратий полетел по Сергеевской. У дома, где «точил ножи» Кислый, сбавил ход, пытаясь выискать местечко, чтобы встать. Вдруг появилось? И тут прогремел выстрел. Извозчик посмотрел назад и увидел упавшего Выговского.
— Тпру, — скомандовал Кондратий лошадке.
Но дальше случилось непредвиденное: какой-то господин, завязав драку с Кислым, выбил у того из рук револьвер. «Ремингтон» откатился к ногам барыни, которая выпала из саней, и та, подняв его, выстрелила в Ромку.
Кондратий взмахнул кнутом:
— Пошла, залетная!
— Стой, обезьяна, стой, — раздался сзади знакомый голос.
«Кислый, — сообразил Кондратий. — С ним шутки плохи!»
И потому скомандовал:
— Тпру!
Кислый вскочил в сани:
— Гони!
Кондратий хлестнул уже от души, и лошадка пошла изо всех сил.
Уже бежали и свистели городовые. А Сашенька будто окаменела. Фраза: «Я убила человека» — нестерпимой болью билась у нее в сердце.
На службу Иван Дмитриевич опоздал из-за супруги. Дернул ее лукавый раскрыть за завтраком «Ведомости», в которых проныра-репортер, что крутился вчера на Казанской, тиснул заметку о нападении на квартиру Желейкиной. И откуда только прознал, что Иван Дмитриевич отвез «бланковую» на Большую Морскую, 24 и устроил на ночь в собственном кабинете? Кто из агентов ему шепнул?
За двугривенный, заработанный бессовестным подчиненным, пришлось отдуваться Крутилину:
— Значит, Машкой ее звать, — отбросила газету Прасковья Матвеевна.
— Кого? — спросил Крутилин, погруженный в размышления о предстоящем дне — какие бумаги следует отписать срочно, а какие можно и отложить, кому из агентов поручить то или иное задание.
— Полюбовницу твою.
У Ивана Дмитриевича едва не вырвалось, что не Машкой, а Гелей, однако он вовремя спохватился:
— Сколько раз повторять, нет у меня любовницы.
— На, почитай, уже в газетах пишут.
С ума, что ли, «бутербродники» сошли?
Прасковья Матвеевна кинула в мужа «Ведомостями»:
— Я давно догадывалась, — продолжала она обличать. — «Одеколонь» вдруг завел, исподнее каждый день меняешь, домой приезжаешь за полночь.
— Служба такая.
— Машку тискать?
— Замолчи! — вскочил Иван Дмитриевич, пробежав по строчкам глазами. Слава господи, не про Гелюшку. — Даже понять не можешь, что прочла. А берешься делать выводы. Черным по белому написано: «Нападение на свидетельницу».
— Свидетельниц в собственном кабинете не селят.
— Так только на ночь. Желейкина сегодня же к сестре в Кострому уедет.
— Почему в камеру не сунул?
— Так она с ребеночком.
— Так у тебя и ребеночек от нее?
— Сбрендила? Клянусь, что не мой.
— Икону целуй.
— Да хоть весь киот. — Иван Дмитриевич подбежал к образам и стал по очереди чмокать иконы.
— Значит, нет полюбовницы? — уточнила Прасковья Матвеевна.
От вранья перед образами Крутилина спас городовой 4-го участка Литейной части Корней Добрынский, без стука распахнувший дверь в столовую:
— Ваше высокоблагородие, хорошо, что застал. На Сергеевской, семьдесят девять снова стрельба.
— Да что ж такое? Опять у Тарусовых? — спросил Крутилин.
— Нет, на улице.
Крутилин перекрестился.
— Ну слава богу, так бы и говорил.
— Три трупа.
— Сколько?
— Пристав в сыскную отправил, а я сюда, вдруг вы еще туточки, — объяснение своему появлению в квартире Крутилина городовой давал уже на бегу, с трудом поспевая за начальником сыскной по лестнице.
Старший дворник Ильфат рубил дрова в одном из дворов, когда услышал выстрел. Вместе с остальными дворниками тотчас побежал на Сергеевскую, но там кровавые события были уже позади. Мгновенно оценив обстановку, скомандовал подчиненным:
— Филька, Ахмет, Парфен, подымайте сани.
Подлетев к Прыжову, сразу понял, что жив — хоть не двигался, зато стонал:
— Доктора к саням и в больницу.
И поспешил к Выговскому. Тот не шевелился. На снегу под ним алела кровь. Ильфат опустился на колени, схватил руку. Пульс бился.
— Эй, Пантелеич! — окликнул он швейцара, который, увидев дворников, рискнул высунуться на крыльцо.
Ни французов в Крыму не боялся, ни черкесов на Кавказе, а тут, услышав выстрел, спрятался. Потому что раньше сам по себе был, а теперь семья, дети, жизнь словно заново началась. Неохота погибать. Позавчера ведь чудом среди живых остался, двинь Дуплет посильнее, обитал бы уже в райских кущах.
— Ты за руки, я за ноги, — велел швейцару Ильфат.
Вместе оттащили к саням, в которых уже лежал Прыжов.
— В какую больничку? — деловито спросил извозчик Терентий у старшего дворника.
— В Мариинскую, — не колеблясь, решил Ильфат.
Потому что хорошая. Его жену там от воспаления легких выходили.
— Так для бедных, — засомневался возница.
— Зато доктора лучшие, — решительно произнес Ильфат и пристроился рядом с извозчиком на облучке. — Гони, чего ждешь?
Дмитрий Данилович сперва крепко обнял Сашеньку за плечи, потом осторожно вытащил из ее руки «ремингтон».
— Диди, Диди, — повторяла она, словно заведенная. — Я убила человека.
— Успокойся, пойдем.
— Ридикюль, там ридикюль. — Княгиня махнула рукой в сторону мостовой.
Дмитрий Данилович сделал знак выскочившему вслед за ним камердинеру Тертию, чтобы тот забрал ридикюль. Медленно, с трудом они поднялись на третий этаж. Сашеньку трясло, она постоянно повторяла:
— Я убила, убила человека. Понимаешь?
Дмитрию Даниловичу было не по себе. Он никак не мог выбросить из головы образ убитого. Молодой крепкий парень в зипуне, подпоясанном кушаком. Только вот половины головы нет. Пуля снесла. Напрочь. Словно и не было.
— Все хорошо, дорогая, все хорошо. Главное, ты дома.
Он завел Сашеньку в спальную, горничная ее раздела и уложила в постель.
— Барыню трясет, лихорадка, — доложила она князю.
— Пошли за доктором, — велел он Тертию.
— Так Алексей Иваныч, сами знаете… может, и нет уже его.
— За любым.
Князь вернулся в спальню к жене.
— Я убила человека, — снова сказала она.
— Не человека, преступника.
— Это не важно… не важно. Я сама преступница.
— Иначе бы он убил тебя. Тебя господь защитил.
— Кто сие говорит? Неужели атеист?
Обормот лежал возле Сашеньки, согревая ее своим урчанием. Дмитрий Данилович присел, погладил жену по волосам.
— Тебе надо поспать.
— Я не смогу, не смогу заснуть.
— Выпей коньяку, — предложил Дмитрий Данилович.
— Нет, пахнет клопами.
— А ты не нюхай. Выпей сразу стакан.
Предложенное князем лекарство подействовало сразу. Явившийся на вызов доктор вынужден был развести руками:
— Судя по амбре, помощь моя не нужна. С вас пять рублей.
Вслед за ним явился Крутилин.
— О событиях знаю с чужих слов, — огорчил его Тарусов. — Видел только финал.
— А ваша супруга? Могу с ней переговорить?
— У нее шок. Она в забытьи.
— Жаль.
— Надеюсь, следствие против нее не откроют?
— Не волнуйтесь. Александра Ильинична ни в чем не виновата. Однако, позвольте вопрос: куда она ездила? Швейцар утверждает, что последние две ночи Александра Ильинична дома не ночевала.
— Понятия не имею.
— Простите, не уверен, что вас понял, — удивился Крутилин.
— Кому-нибудь другому я ответил бы резко. Но вам я стольким обязан. Потому юлить не стану, открою горькую правду: в субботу вечером Алексей и Сашенька сбежали.
У Крутилина несколько секунд ушло на осмысливание:
— Не может быть!
— Но это так.
— Позавчера сбежали, а сегодня вернулись? Так не бывает.
— Возможно, захотели забрать какие-то вещи?..
— Уверен, вы заблуждаетесь.
— Иван Дмитриевич, не надо, не стоит. Вы из дружеских чувств пытаетесь меня успокоить.
— Я не только ваш друг. Я сыщик. И как сыщик готов поклясться, что ваша версия ошибочна. Не спорю, между вашей женой и Прыжовым действительно имеются чувства…
— Вот видите, все все знают.
— …но чувства братские, дружеские.
— Хороша дружба. Где-то провели две ночи.
— А где? Помнится, Александра Ильинична вела дневник.
— Предлагаете сунуть туда нос?
Крутилин ушел от ответа.
— Позвольте откланяться, надо свидетелей опросить.
Глава 15, в которой графиня Волобуева ухаживает за раненым
Понедельник, 7 декабря 1870 года,
Санкт-Петербург
Узнав, что покушались на Выговского, Иван Дмитриевич пришел в бешенство. Что происходит? Покушаться на полицейского, пусть и бывшего, средь бела дня в центре столицы — такого раньше не случалось. Неужели уголовные переняли методу у нигилистов? Найти злоумышленников, причем быстро, было и делом чести, и крайней необходимостью. Если не пресечь подобное на корню, в полицейских начнут стрелять везде, по всей России. Можно с ужасом представить, чем сие закончится — полицейские попрячутся, а на улицах станут верховодить шайки головорезов.
Найти и покарать! Сегодня! Немедленно!
Однако зацепок не было. Вернее, имелась одна, которая вела в никуда — «ремингтон» Яблочкова. Как и предсказал Крутилин, бед он натворил — не сумев отомстить за Ломакина Желейкиной, криминалисты решили убить Выговского. Но откуда узнали, что это он их главаря застрелил? Ведь Крутилин сделал все возможное, чтобы сохранить его личность в секрете.
И главное! Зачем ломакинским ребятам мстить? Может, борьба между ними за опустевшее кресло началась и кто-то этими нападениями пытается заработать авторитет? Но кто? Убитого княгиней Тарусовой криминалиста опознать оказалось невозможно, пуля снесла ему половину черепа, а документов при себе он не имел. Пресловутого «Точильщика» дворники не разглядели.
— Борода рыжий, — припомнил один из них, тоже, как и Ильфат, татарин.
— Это у тебя она рыжая, хрен нерусский, — возразил ему швейцар Пантелеич, — а у «Точильщика» была русая, но с отливом.
— Ай-яй, под лавкой прятаться, как разглядел? — ответил дворник.
— Хрен с ней, с бородой, — прервал их перепалку Крутилин. — Рост у «Точильщика» какой? Высокий, низкий? Толстый он или худой?
В ответ дворник лишь пожимал плечами.
— Господин пристав, господин пристав! — закричал, подбегая, запыхавшийся господин в пенсне. — Имею важное заявление о совершенном преступлении.
— Говорите.
— Я опаздывал на вокзал, сел в сани, но извозчик отказался меня везти, а когда я начал настаивать, выкинул меня из них и шубу при этом порвал, мерзавец. Из-за него я на машину опоздал.
— Добрынский, — позвал пристав городового, — иди разберись.
— А где это было? — спросил Крутилин у господина в пенсне.
— В двух шагах от Воскресенского. Я сразу послал дворника за полицией, ждал, ждал, вконец замерз, а вы, оказывается, груши тут околачиваете.
— Номер саней запомнили?
— Конечно: шесть, шесть, семь, четыре.
— А как ваш обидчик выглядел?
— Кафтан обычного цвета…
— То бишь серый?
— Вот именно. Шапка собачьего меха, кушак лиловый…
— Рост, возраст, цвет глаз, может, шрам какой…
— Шрам. Точно шрам. Под левым глазом, полумесяцем.
— Кондратий Полушка! Извозчика, немедленно, — скомандовал Иван Дмитриевич подошедшему городовому.
Тот же номер — шесть, шесть, семь, четыре — запомнил один из дворников. Именно в эти сани прыгнул «Точильщик». Но найти их по номеру Иван Дмитриевич не надеялся, готов был биться об заклад, что номер фальшивый. И вдруг свезло.
По пути в Александроневскую часть Крутилин заскочил в Мариинскую больницу узнать о состоянии пострадавших. А если паче чаяния они пришли в себя, то и опросить. Прыжов с Выговским люди бывалые, что-нибудь важное точно запомнили.
Больница для бедных была построена в Петербурге стараниями Марии Федоровны, жены Павла Первого. После кончины вдовствующей императрицы заведение назвали в ее честь, а попечительство над ним принял ее внук, принц Петр Георгиевич Ольденбургский. Он был сказочно богат и мог провести всю жизнь в неге и лени. Но Петр Георгиевич посвятил себя просвещению и медицине. Список учебных заведений и больниц, где он был опекуном или попечителем, займет несколько страниц. По его инициативе и на его средства (только покупка и обустройство здания обошлись в миллион рублей) в декабре 1835 года было открыто Императорское училище правоведения, «кузница кадров» будущей судебной реформы.
Стараниями Петра Георгиевича для Мариинской больницы были построены новые корпуса, а для подготовки персонала открыли фельдшерское училище. Если не хватало казенных денег на покупку лекарств, принц покупал их на собственные средства.
После смерти принца Ольденбургского ему поставили памятник у главного корпуса больницы. Когда власть в стране захватили большевики, этот памятник снесли. А заодно уничтожили могилу Петра Георгиевича на кладбище в Стрельне.
Главный хирург принял начальника сыскной незамедлительно.
— Операция закончена. Пуля, как и предполагал, застряла в легком. Теперь успешно извлечена. — Хирург протянул ее Крутилину.
— Выговский вне опасности?
— Гарантировать ничего не могу. Слишком много крови потерял. Думаю, сегодняшняя ночь станет решающей.
— Могу с ним переговорить?
— Увы, он после наркоза, еще не пришел в себя.
— А что с Прыжовым?
— Ерунда, сотрясение мозга. Сунули ему камфору, сразу очнулся. Но соображает пока плохо. Представляете, жену не узнал? Хотите посетить?
Крутилин задумался: раз память к Алексею не вернулась, стоило ли время терять?
— Нет, загляну к нему вечером.
Извозопромышленник Бобонин обитал на Мостовой Каретной [95] в собственном доме.
— Жди здесь, — сказал Крутилин вознице и постучался в дверь.
Ему открыла чумазая баба в запачканном переднике.
— Где хозяин?
— Где ему быть? — удивилась баба. — У себя, чайком балуется.
Планировка дома была Крутилину знакома, бывать здесь доводилось. Только без особого толка, потому что Бобонин был очень хитер и изворотлив — все прекрасно знали, что, кроме обычных «ванек», он держал «черных» извозчиков, но привлечь его за это не удавалось. Схваченные на месте преступления блатноги на него как на соучастника не указывали, а то, что лошадка принадлежала Бобонину… так разве за то сажают? Нет такой статьи.
Крутилин с силой толкнул дверь в хозяйский кабинет, где Бобонин в одиночестве сидел за самоваром.
— Иван Дмитриевич? — воскликнул он. — Опять? Прислали бы лучше записочку, сам бы зашел. Я ведь на Большой Морской частенько.
— Что там забыл?
— Лечусь. Прямо напротив вас. Электрогальваническая лечебница доктора Гемелиана.
— И что лечишь, Ферапонт? Совесть?
— А вы по-прежнему шутник, Иван Дмитриевич, — погрозил ему пальчиком Бобонин. — С совестью у меня полнейший ажур, чиста, как невская водица. А вот нервы шалят. Спать плохо стал. В десять лягу, в два ужо просыпаюсь.
Крутилин достал из кармана револьвер:
— Кого сегодня возил Кондратий Полушко?
— Кто, кто? Впервые слышу о таком.
Крутилин спорить не стал, вместо этого выстрелил в самовар. Одна струйка кипятка из него стала литься на пол, вторая на стол. Начальник сыскной пододвинул самовар к самому краю, чтобы обжигала чресла извозопромышленника.
— Что вы… — Бобонин попытался приподняться.
Но Крутилин навел на него револьвер:
— Сидеть. Или следующая пуля твоя. Итак, кто нанял Полушко?
— Кислый.
— Кто такой? Чем занимается?
— «Котов» [96] пасет в Московской части.
— На Ломаку работал?
— Дозвольте все-таки отодвинуться.
— Валяй, но если соврешь…
— Благодарствуйте. Да, Иван Дмитриевич, вы правы, Кислый служил Ломакину. А теперича задумал занять его место.
— Погонщик «котов»? — удивился Крутилин.
— Он, знаете-с, с амбицией.
— И кто ему конкурент?
— Федька Боцман.
— У того веса побольше.
— Потому Кислый и лютует, авторитет себе набивает. Вчера шмару пытался ухандокать.
Крутилин не удержался, врезал ему в челюсть.
— И у вас нервы ни к черту, загляните-ка тоже к Гемелиану, — посоветовал Бобонин, вынимая изо рта выбитый зуб.
— Где Кислый обитает?
— Чего не знаю, того не знаю. Откуда забрать, куда отвезти, клиенты сами с блатногой договариваются.
— Где найти Полушку?
— Так вы краями разминулись. Буквально за четверть часа до вас лошаденку поставил. И сразу к крале побежал. Брюхата она, с минуты на минуту Полушеночка родит.
— Адрес?
— Чубаров переулок [97], дом Жучкова. В аккурат перед кладбищем.
«Ванька» стал ваньку валять: мол, ничего про покушение не знаю, стоял себе на Сергеевской, клиентов поджидал. А туточки выстрел, лошадь испугалась, понесла. И да! Кто-то запрыгнул в сани на ходу, но после поворота на Таврическую выпрыгнул обратно. Нет, внешность не разглядел. Насчет шубы — виноват, стоимость починки возмещу. Кислый? Первый раз слышу.
Иван Дмитриевич выслушал, вздохнул, вытащил револьвер, подошел к беременной бабе и навел ей на живот:
— Считаю до трех. Раз…
— Господин начальник, вы чего, разве это по-людски? — Полушко упал коленями на подножник [98]. — Неужто дитя загубите?
— Два…
— Нельзя, не положено, не по правилам!..
— Коли сами правил не соблюдаете, и я на них плевать хотел. Полицейских убивать нельзя. Такое правило знаешь?
Полушко, облизав пересохшие от страха губы, кивнул:
— Что полицейского хотят затемнить, не сказали. Соврали, что помощника аблоката.
— Кто с Кислым был?
— Сапог.
— Это его застрелили?
— Да, царствие небесное. Еще кто?
— Ткач.
— Ткач? Что нищими у Царскосельского вокзала верховодит? — удивился Крутилин.
— Он самый.
— Куда он исчез с Сергеевской?
— Не знаю, после покушения не видал.
— А Кислого куда отвез?
— В сторожку на Варшавской дороге, возле огородов Преображенского полка.
— Собирайся, со мной поедешь, покажешь. Там этих сторожек…
Крутилин понимал, что действовать надо быстро. Если ждать агентов сыскной или городовых из полицейского резерва, потеряешь час, а то и два. За это время Кислого успеют предупредить. Тот же Бобонин. Иван Дмитриевич ни минуты не сомневался, что извозопромышленник ему соврал. Где Кислый живет, Бобонин знает преотлично и отправил начальника сыскной к Полушко лишь затем, чтоб выиграть время.
Прихватив с собой блатногу, Иван Дмитриевич поехал на Лиговку, 42, во 2-й участок Александроневской части и потребовал от пристава предоставить в его распоряжение всех подчасков [99]. Пристав возмутился: какое ему дело до убийств в Литейной части? Почему его люди должны ловить преступников за Московской заставой? Иван Дмитриевич сломил его сопротивление буквально тремя фразами:
— Преступники посмели напасть на полицейского. Если не накажем быстро и жестоко, завтра всех нас перестреляют аки куропаток.
Однако Кислого в сторожке уже не застали.
Пожилой сторож отказывался отвечать на вопросы Крутилина, пока Иван Дмитриевич не двинул ему пару раз.
— Минут за десять до вас ушли.
— Куда?
— Не сказали.
— Сколько их?
— Восемь, включая Кислого.
— Кто, кроме них, в шайке состоит?
— Еще Сапог и Ткач. Но те спозаранку ушли и больше не возвращались.
— А ты? Тоже в шайке?
— Нет, только комнату сдаю для сборищ. Жить-то на что-то надо.
Отпустив александроневских городовых, Крутилин отправился на Рузовскую, в 4-й участок Московской части. Кислый орудовал во владениях Добыгина, значит, тот должен знать, где его искать.
Полковник изобразил возмущение:
— Вы действовали как слон в посудной лавке. Вместо того чтобы приехать сюда, составить вместе план, безо всякой рекогносцировки отправились со случайными людьми…
— Я попросил бы…
— Не перебивать. В отличие от александроневских, мои городовые Московскую заставу знают превосходно. И их там знают. А вот вторжение чужаков сразу перепугало тамошних обитателей. Поэтому… как вы сказали?
— Кислый.
— …и скрылся. Теперь придется ждать. Пройдет неделя, а то две, пока он вернется.
— Нет у нас недели, полковник. Кислого с его шайкой надо изловить в кратчайший срок. Дело чести.
— Сделаю все от меня зависящее. В том числе доложу начальству о вашем самоуправстве.
— Какому из них? Обер-полицмейстеру или Ломакину? Ах да, Ломакин мертв, кто там теперь вместо него? Боцман? А может, Кислый?
— На что, Крутилин, вы намекаете?
— Не намекаю. Точно знаю. Вы сообщник Ломакина.
— Подите вон. Вон, я сказал!
Когда Крутилин удалился, полковник вызвал Никудышкина. Не давала ему покоя фраза начальника сыскной: «Совершено покушение». Что сие означало? Убит Выговский или нет?
— У тебя, кажется, приятель в Четвертой Литейной части.
— Так точно! Кондрат Добрынский.
— На Сергеевской сегодня стреляли. Выясни, жива жертва или нет. На вот на извозчика. — Добыгин кинул полтинник.
Никудышкин обернулся за час:
— Стреляли в помощника адвоката. Слава богу, жив. В Мариинке сейчас, сделали ему операцию.
— А про операцию как узнал?
— Кондратий как раз старшего дворника допрашивал, а тот только из больнички вернулся.
Еще через час полковнику захотелось по нужде. Накинув шинель, он выскочил во двор. Но, открывая нужник, почувствовал в своем кармане чужую руку. Повернул голову — Кислый. И опять с револьвером. Но теперь с его собственным, который только сегодня полковник вытащил из несгораемого ящика, чтобы не попасться Кислому как вчера.
— Заходите, ваше благородие, располагайтесь, не то портки обмочите, — толкнул его внутрь Фимка.
Пришлось беседовать в тесноте и зловонии.
— Паспорт мне нужен новый, — заявил Фимка.
— Зачем?
— А то не знаешь? Ищут меня. Разве Крутилин не по мою душу приезжал? А мне в Тамбовскую надо, и побыстрее.
— Зачем?
— За подмогой. Родичей там — целая деревня. Братья, дядьки, племянники. И все как я, калиброванные, на волка с голыми руками ходят, здешней шпане не чета. Местных-то послушать: мерзее их на свете нет, душегуб на душегубе. А на поверку, тьфу, фантики от конфект. Как узнали, что Крутилин с облавой едет, разбежались по кустам. Нет, с такими Питер не удержишь.
Добыгин от неожиданности поперхнулся. Экий Наполеон выискался. Да где? В отхожем месте.
— Ты не хмыкай. — Кислый ткнул под ребро полковника револьвер. — Ты еще тамбовских не знаешь. Но скоро узнаешь. И Крутилину бока порвем, и Боцману. Всем! Раз это я за Ломаку рассчитался, значит, теперь король.
— А кто сказал, что рассчитался? Выговский жив.
— Как жив? Рухнул как подкошенный.
— А доктора из Мариинки его подлатали, теперь снова как огурчик.
— Врешь.
— Никудышкин только что оттуда. Своими глазами видал, — соврал полковник.
— Значит, придется сперва туда. А ты, полковник, шевели-ка эполетами. Через час вернусь за паспортом.
— Погоди. Паспорт в канцелярии обер-полицмейстера нужно подписывать. Сегодня не получится. Завтра приходи, в полдень. И в больничку пока не ходи, тебя по всему городу ищут. Лучше ночью.
Немного поколебавшись, Дмитрий Данилович достал из ридикюля жены тетрадку, пролистал до нужных страниц…
Дочитав, запустил дневником в стенку. Сашенька, его Сашенька, муза и жена, мать детей и лучший друг, отдалась первому встречному! Без чувств, по велению внезапной похоти.
Зачем? Почему? Что он сделал не так, чем не угодил? Да, он влюбчивый, ветреный, иногда увлекается… Впрочем, как все. Как все мужчины. Не потому, что безнравственен, а потому, что так распорядилась природа: жена далеко не всегда имеет физиологическую возможность приласкать мужа, поэтому тот вынужден ей изменять.
В кабинет постучали.
— Да, да! — крикнул князь.
Вошел Тертий:
— К вам госпожа Прыжова.
Господи, он и забыл про нее!
— Здравствуйте, ваше сиятельство, — с порога затараторила Наталья Ивановна. — С утра ждала Алексея на Пятой линии. И вас ждала. Вы обещали…
— Сядьте, пожалуйста.
— Вы что-то знаете?
— Да, присядьте.
— Нет, я выдержу, на все готова. Я права? Они сбежали?
— Все много хуже. Алексей в больнице. Он ранен.
Дмитрий Данилович успел подхватить Наталью Ивановну, упавшую в обморок. Нашатырный спирт вернул ее в чувства.
— Лешенька жив?
— Старший дворник, он отвозил Алексея в больницу, сказал, что жизни Прыжова ничто не угрожает.
— Мне надо туда, я должна быть с ним.
— Но в вашем положении…
— Ерунда.
Наталья Ивановна попыталась привстать, но вынуждена была снова опуститься в кресло.
Князь хотел уговорить ее остаться. Хотя бы ненадолго.
— Я не могу вас отпустить.
Но Наталья Ивановна истолковала его слова по-своему:
— Правда? Спасибо. Не смела просить вас сопроводить меня в больницу.
Дмитрий Данилович хотел ее разубедить, но быстро передумал. Если останется дома, непременно напьется. Лучше уж совершить благое дело, отвезти беременную к раненому мужу.
— Насчет Выговского обрадовать нечем. Состояние его критическое. А вот здоровью нашего дорогого коллеги ничто не угрожает, — заверил Тарусова профессор. — Всего лишь разбита бровь, ушиб на скуле, небольшое сотрясение, сломаны ребра. Я разрешил супруге забрать его завтра домой.
— Кому? — насторожилась Наталья Ивановна.
— Супруге. Она у него в палате.
— Супруга я! — вскочила бывшая гувернантка.
Профессор смутился:
— Как скажете, вероятно, ослышался. Наверно, сестра.
— У Алексея нет сестры. — Наталья Ивановна взяла Тарусова за руку. — Идемте к нему немедленно.
Доставив в больницу Выговского и Прыжова, извозчик Терентий помчался к хозяйке, новоявленной извозопромышленнице Пшенкиной, дабы известить, что мужчина, с которым она приехала на машине, ранен. Анна Никитична, не мешкая, отправилась в больницу. Когда в палату вошли Тарусов с Натальей, вытирала Лёшичу лицо.
— Это ты назвалась женой? — с ходу спросила Прыжова.
Нюша повернулась объяснить, что иначе пускать не хотели, но не успела. Наталья вцепилась ей в волосы:
— Дрянь, шлюха, самозванка!
— Наташа, — попытался привстать на постели Прыжов, но из-за сотрясения мозга не смог, предметы и обстановка по-прежнему плыли перед глазами.
— Вот тебе, вот! — кричала Наталья Ивановна, продолжая таскать Нюшу за косы.
Тарусов пытался обхватить Прыжову, чтобы успокоить ее, но та словно обезумела. На помощь пришли другие больные. Наталью, крепко держа за руки, усадили на стул. Истрепанная Нюша пошла к двери.
— Постой! — крикнул ей Прыжов. — Не уходи.
Тарусов, находясь за спиной Натальи Ивановны, попытался знаками убедить друга, что Нюшу задерживать не стоит, что надо дать супруге успокоиться.
Пшенкина повернула голову.
— Останься, прошу, я все для себя решил, — попросил ее Прыжов и взглянул на супругу. — Наталья! Все! Баста! Прости, мы разъезжаемся.
Услышав эти страшные слова, Прыжова вскочила со стула и побежала к двери, Нюша в испуге сжалась: вдруг снова нападет? Однако Наталья Ивановна промчалась мимо. Вслед за ней из палаты выскочил Тарусов. Он нагнал Прыжову в коридоре:
— Послушайте, у Алексея сотрясение. Он не понимает, что говорит.
— Не надо, не лгите.
— Я вас провожу.
— Нет.
— Но…
— Боитесь, что руки наложу? Не беспокойтесь. У меня тут, — Наталья похлопала себя по животу, — самое дорогое.
Князь вернулся к Прыжову:
— Ты поступил необдуманно, безответственно. Наталья…
Дмитрий Данилович собирался сообщить о беременности, но Алексей его перебил:
— Диди, я каждый день вижу смерть. Чужую! А сегодня вдруг посмотрел в глаза собственной. Никак не предполагал, что она рядом, что ходит по пятам. Потому больше разменивать жизнь на то, что якобы должен, не стану. Буду жить как хочу. Мы с Натальей ошиблись. Так надо ли мучить друг друга? Ради чего? Она молода, привлекательна, найдет хорошего человека.
— Как ты не прав…
— Возможно. Но спорить о том не собираюсь. Ты ведь знаешь, Антон при смерти…
— Да.
— Надо сообщить Лизавете…
— Кому?
— Твоей бывшей стенографистке.
— Зачем?
— Они встречаются. Не знал?
— Нет.
— Поезжай к ней, сообщи.
— Кто? Я?.. Не смогу. И вообще, мне надо к Сашеньке. Ты, верно, не знаешь, спасая тебя, она застрелила… застрелила преступника.
— Знаю. Как она?
— Спит.
— Тогда съезди к Лизе. Или придется мне.
— Как вы меня мучаете, — схватился за голову Дмитрий Данилович.
Бурный роман князя с графиней-стенографисткой чуть не закончился разводом с супругой [100]. Расстался Дмитрий Данилович с Елизаветой некрасиво и потому всячески ее избегал. Что далеко не всегда получалось — ушлая графиня жила теперь с его отцом, Данилой Петровичем. Их связывала вовсе не любовь, а взаимная выгода: старший Тарусов любил роскошь и изысканную еду, но, увы, средств на привычный с младых лет образ жизни не имел. У Лизы же Волобуевой деньги имелись, однако ее происхождение было сомнительным, да и титул она получила в результате скандала. Без покровительства Данилы Петровича, который представлял ее троюродной племянницей, в свет бы не попала.
В высшее общество Лиза Волобуева стремилась не из-за тщеславия, а из-за денег, из-за «бешеных» денег. Крупные тузы — министры, их товарищи заместители, Великие князья и прочие приближенные Его Императорского Величества — ведали распределением подрядов. А молодая графиня пыталась их обольстить. Когда это удавалось, подряды отходили ее партнеру — купцу Горностаеву. А Лизе перепадал щедрый процент. Кое-что доставалось и князю Даниле Тарусову — он умело играл роль дядюшки-сводника, а при необходимости мог дать графине ценный совет.
Войдя в особняк на Ковенском, Дмитрий Данилович велел, чтобы о нем доложили. Его провели к Даниле Петровичу.
— Неужели про отца вспомнил? — заворчал старый князь. — Повезло мне, что мир не без добрых людей. Приютили на старости лет. Не то жил бы под забором. Тебе-то на меня плевать.
— Здравствуйте, отец.
— Рад видеть, сынок. Как поживают… — Данила Петрович запнулся, позабыв, как звать невестку и внуков.
— Спасибо, здоровы.
— Садись, в ногах правды нет. Выпьешь? — предложил Данила Петрович, пытаясь понять, зачем сын пожаловал.
Неужели долг стрясти? Точно! Прознал, что у отца дела идут в гору, и пришел стребовать деньги. Сколько же он должен? На протяжении последних пятнадцати лет Данила Петрович при каждом удобном случае норовил облегчить карманы сына то на пятерку, то на десятку. Значит, тысячу, никак не меньше. Согласится ли Лизунчик выплатить за него этот долг?
— Нет, спасибо. По правде говоря, я к графине.
— Она все еще очень зла на тебя. Не торопись. Подожди полгодика. Потом отойдет, простит. Кто знает, может, и под одеяло снова пустит.
— Прекратите, отец. Я должен ее видеть немедленно по очень важному делу.
— Ой, не знаю, не знаю, — приподнялся с кресла Данила Петрович. — Попробую уговорить.
Прошло минут двадцать, прежде чем Лиза вышла. Дмитрий Данилович отметил, что бывшая возлюбленная стала еще красивее и волнительнее.
— Чем обязана? — спросила графиня, протягивая руку в длинной перчатке. На ее лице читалось презрение.
— Антон ранен. Доктора говорят, что вряд ли доживет до утра.
Лиза опустилась в кресло. Тарусов схватил со стола рюмку с коньяком, из которой пил отец:
— Выпейте.
— Что произошло? — спросила Лиза, отказавшись от коньяка. — Антон ушел утром, сказал, что на службу.
— В него стреляли возле моего дома.
— Кто?
— Неизвестно.
— Он в больнице? В какой?
На протяжении тысячелетий уход за больным осуществляли родственники — давали лекарства, прописанные лекарем, кормили с ложки, меняли белье, проветривали помещение. С принятием христианства часть забот о больных взяла на себя церковь. При монастырях открывались госпитали и больницы, уходом в которых занимались монашествующие. Их называли сестрами или братьями милосердия.
Однако в России сестры милосердия (сердобольные вдовы) приступили к служению лишь в 1813 году [101]. Их направляли в лечебные учреждения из Вдовьих домов, открытых в обеих столицах стараниями вдовствующей императрицы Марии Федоровны. В эти дома принимали для призрения вдов офицеров и гражданских лиц, состоявших в классных чинах. Но многие из призреваемых были еще в силах, и, чтобы не оставлять их в праздности, Мария Федоровна учредила разряд сердобольных вдов. Вступившим в него полагались привилегии — прослужившим более 10 лет назначалась пенсия, детей сердобольных учили за счет Вдовьего дома, хорошо зарекомендовавших себя в больницах женщин направляли ходить за больными в частные дома, что неплохо оплачивалось.
Однако, несмотря на самоотверженное служение, сердобольным не хватало медицинских знаний. Поэтому после окончания Крымской войны (106 сердобольных вдов трудились в симферопольских госпиталях, 20 из них умерли от заразных болезней) и в России, и в Европе стали открывать учебные заведения для подготовки фельдшеров и медицинских сестер, которые постепенно заменили сердобольных вдов. В 1886 году их дежурства в петербургских больницах окончательно отменили.
— Пуля пробила легкое, застряла в мягких тканях. Но мы ее извлекли. Однако, — хирург поглядел на «скорбный лист», аспидную доску, прикрепленную к кровати, чтобы вспомнить имя-отчество больного, — Антон Семенович потерял много крови. Шансов, что переживет эту ночь, мало.
«Пить», — услышала Лиза тихий шепот Антона Семеновича.
— Тонечка, милый, очнулся? Слышишь меня?
— Пить, — снова повторил Антон Семенович.
— Доктор, дайте воды.
Хирург огляделся, но графина не увидел.
— Пойду поищу сердобольную.
Нашел ее минут через десять.
— Где вы шляетесь? — накинулась на нее Лиза. — Раненый хочет пить.
— Одни хочут пить, другие — жрать, мне что, разорваться? — стала руки в боки неприятная рябая тетка в коричневом платье с золотым крестом на груди.
— Софья Спиридоновна кормила лежачих, — вступился за вдову хирург. — Их, сердобольных, всего восемь на всю больницу.
— Семь, — поправила его Софья Спиридоновна. — Анфиска заболела, сегодня пашем без нее.
Ведро с водой нашлось за занавеской. Сердобольная зачерпнула в ковшик воды, подошла к Выговскому и поднесла к его губам. Несчастный не столько напился, сколько облился.
— Что вы делаете? — возмутилась Лиза.
— Что положено. Я что, нянька? Хочет пить — пусть пьет, не хочет — пусть голову не морочит.
Лиза выхватила у нее ковшик, приподняла Выговскому голову и очень аккуратно напоила.
— Как вам не стыдно, — стала она ругать сердобольную. — Больной перенес операцию.
— В этой палате все после операции. И все ходють под себя. Потому водой их и не поим.
— Что? Доктор, как же это? Это бесчеловечно! — воскликнула Лиза.
Хирург пожал плечами. Мол, наше дело разрезать и зашить, уходом занимаются другие.
— А можно для моего друга персональную вдову нанять? — спросила графиня.
— А как же! — Софья Спиридоновна, словно по волшебству, сразу стала сама любезность. — Где Вдовий дом, знаете?
Лиза покачала головой.
— У Смольного собора, — объяснила сердобольная. — Езжайте туда с самого утра.
— Но доктор говорит, кризис случится ночью…
Сердобольная пожала плечами:
— Начальство только до полудня принимает.
— Так что же делать?
— Если поклянетесь, что наймете лично меня, так и быть, глаз с вашего друга не спущу, — пообещала Софья Спиридоновна и тут вдруг заметила лужицу под соседней койкой. — Это еще что такое? Который день вне сознания, а все прудит и прудит. Когда же сдохнешь?
Лиза развернулась и решительным шагом направилась к двери, за ней засеменил хирург. В коридоре графиня сердито ему заявила:
— Сама буду ухаживать.
— Что вы, нельзя. Во-первых, не положено, во-вторых, нужен навык.
— Навык имеется. Мой отец служил врачом, я ему помогала. Бориса Фаворского знаете?
— Из Обуховской больницы?
— Мой брат.
— Вот как! Но…
Лиза открыла ридикюль и достала оттуда стопку «катенек»:
— И я готова сделать пожертвование больнице.
— Пойдемте к профессору.
Вечерние доклады агентов оказались неутешительными: Кислый как в воду канул, ни одного из подопечных сутенеров сегодня не посетил; Ткач у Царскосельского вокзала не появлялся, в излюбленном трактире — тоже.
— Боцман назначил встречу на завтра в десять утра, — сообщил старший агент Фрелих, которого Крутилин отправил днем договориться.
— Почему не сегодня?
— Сына крестил. Пьян сильно.
Лизу заставили надеть одежду заболевшей Анфисы.
— Вдруг принц Ольденбургский с проверкой пожалует, — пояснил причину маскарада профессор.
— Ночью? — удивилась графиня.
— Старик давно не спит по ночам, разъезжает по больницам с проверками, — посетовал начальник отделения.
Софья Спиридоновна, увидев Лизу в коричневом платье и золотым крестом на зеленой ленте, хмыкнула:
— Раз будешь здесь, мне тут делать нечего, в других палатах тоже забот хватает.
И к послеоперационным больным больше не заходила.
И у передних ворот больницы, что с Литейного, и у задних, которые с Надеждинской, выставили городовых.
Как же проникнуть в больницу?
Фимка решил подождать золотарей. Каждую ночь, словно тени, сошедшие из ада, они проникали в город, чтобы освободить его от нечистот. А значит, и в больницу должны были наведаться.
Увидев сани с огромными бочками, Кислый вышел на середину Надеждинской.
— Чего тебе? — спросил вынужденный остановиться золотарь.
Фимка достал револьвер, изъятый у Добыгина:
— В больничку мне надо. Если поможешь, оставлю в живых.
— Так я не туда.
— Но городовые про это не знают. Давай, поехали.
Сторож больницы лишь спросил:
— А где Митяй?
— Напился, — ответил Кислый.
— С кем не бывает, — покачал головой заспанный сторож и стал открывать ворота. Городовые проводили въехавшие сани равнодушными взглядами.
У главного корпуса завернули налево.
— Тормози, — приказал Фимка.
— Тпру! — крикнул золотарь.
Сани остановились. Фимка запустил вознице в висок кистенем — надо ведь не только попасть, но и выбраться из больницы. Где находится палата для послеоперационных, Кислый знал. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Полгода назад одну из шмар снял нахальный клиент и избил так, что неделю работать не могла. Вдобавок отказался платить. Фимка этого клиента разыскал и сильно покалечил, во всяком случае, к бабам ему ходить теперь было незачем. Но и сам пострадал, клиент его ножом по спине полоснул. Зашивали Кислого как раз в Мариинке. И те пару дней, что там провалялся, скрасила ему одна из сердобольных. Софушка из послеоперационной палаты.
В широком больничном коридоре было темно, но Фимка без труда нашел нужную дверь. Приоткрыл, а там тьма кромешная. Видно, Софушка вышла. Пришлось дожидаться.
Кроме Выговского, Лизе пришлось ухаживать еще за двумя десятками оперированных. С непривычки она быстро устала. Убедившись, что Антон Семенович по-прежнему спит, подхватила ведро с помоями и понесла во двор, подсвечивая себе дорогу керосиновой лампой. Когда зашла обратно в палату, ее обхватили сзади:
— Софушка, это я!
Лиза развернулась и увидела здоровенного мужика, судя по одежде, рабочего или мастерового. Тот тоже удивился:
— А где Софушка?
— В седьмой палате.
Но вместо того, чтобы извиниться и уйти, мужик оскалился нехорошей улыбочкой:
— А ты покрасивше будешь.
У графини забилось сердце, лампа в ее руке задрожала. Улыбочка грязного мужика ничего хорошего не предвещала.
— Давай, вдовушка, поворачивайся. Времени в обрез.
— Простите, но я подобным не занимаюсь. Пройдите направо по коридору, через пару дверей найдете Софью Спиридоновну.
— Ты мне не указывай. — Кислый схватил ее за плечи и развернул.
— Помо…
Фимка зажал Лизе рот, а к виску приставил револьвер:
— Не ори, не то мозги вышибу. Поставь лампу и подыми платье…
Лизе пришлось подчиниться. Пока Кислый возился у нее за спиной, она думала о том, что изнасилование — сущий пустяк по сравнению с тем, что произойдет дальше. Ведь этот бугай не за ласками явился. Зачем для ласок револьвер?
— А ты молодец, вдовушка. Дело бабье знаешь. Зря только в сердобольные пошла. У меня заработаешь много больше, — бормотал Кислый. — Приходи-ка через недельку в трактир на Бронницкую. Спроси Кислого. Это я. Уф, все! — Фимка шлепнул Лизу по ягодицам. — Как зовут?
— Лиза.
— Друга я ищу, Лиза. Его к вам привезли. Ранен он, подстрелили нехорошие люди. Подскажи, где лежит, а то его не вижу.
— Я никого не знаю, пришла вечером.
— Тогда бери лампу, ищи по фамилиям на досках. Я бы сам, да грамоте не обучен.
— И кого? Кого искать?
— Выговским звать. Ну, что встала, кобыла? Ищи, говорю. — Для убедительности Фимка потряс револьвером.
Лиза дрожащей рукой указала на кровать.
— Точно он? — засомневался Кислый — Почему морда забинтована?
— Упал неудачно. Только он, ваш друг, без сознания. Приходите завтра.
Фимка размышлял, ножом добить или выстрелом. Решил, что лучше ножом — шума меньше. Да и подвел его сегодня револьвер, зря он Ромку-покойничка не послушался. Подошел к кровати и воткнул нож прямо в сердце.
Потом поглядел на Лизу, та стояла, зажав рот руками. Кислый вытащил кастет, подошел и ударил. Вдруг начнет верещать? Ему еще выбраться из больницы надо.
Лизе снился кошмарный сон. Кто-то гнался за ней, догнав, схватил за юбку, она упала, ударившись головой о каменный пол, потом почувствовала тошноту, сумела приподнять голову и облегчить желудок.
Тут графиня проснулась. Голова ее кружилась. Опершись на кровать, Лиза встала. В палате было темно — Кислый забрал керосиновую лампу с собой. Лиза полезла в карман, достала серники, зажгла свечку, что лежала на столе, заставила себя посмотреть на тело с ножом в груди. Преодолевая тошноту с головокружением, вышла в коридор. И там закричала. Сильно, надрывисто, как мать над мертвым ребенком.
— Помогите! — крикнула она и, обессилев, села на пол.
Очнулась от запаха нашатыря.
— Узнаете? — спросил мужчина в больничной пижаме. — Доктор Прыжов, приятель Антона Семеновича. Он нас как-то знакомил.
Лиза кивнула, хотя припомнить доктора не сумела. По коридору, вереща, бегали сердобольные вдовы, разбуженные больные толпились у палаты для послеоперационных.
— Пойдемте. Расскажете, что произошло, — предложил Прыжов.
Опершись на его руку, Лиза встала. Выслушав ее, Прыжов подозвал дежурного врача:
— Немедленно пошлите на Кирочную за Крутилиным. И до его приезда никого в палату не впускать.
Примечания
82 Троекратное произнесение «Аминь».
83 Геморрой.
84 Болезнь, которая началась в дороге.
85 Сыпь по всему телу.
86 Не имеющее господской усадьбы.
87 Согласно современной нумерации дом 81.
88 Пять рублей.
89 Ныне площадь Восстания.
90 Ныне проспект Чернышевского.
91 Убить полицейского.
92 Ныне Потемкинская. До 1871 года современные Таврическая и Потемкинская улицы назывались одинаково.
93 Полицейский.
94 «Черный» извозчик который возит исключительно преступников.
95 Ныне улица Черняховского.
96 Сутенеров.
97 Ныне Транспортный переулок.
98 Коврик.
99 Уже сменившиеся городовые, которые должны отбыть при участке еще 6 часов посте ухода с поста.
100 Подробнее – роман Валерия Введенского «Мертвый час».
101 29 декабря 1813 года 16 вдов были впервые назначены на дежурство в Мариинскую больницу для бедных.