Глава 10. Окончание
Воскресенье, 6 декабря 1870 года, Санкт-Петербург
Нюша рассмеялась. А Прыжов обрадовался за нее: значит, потихоньку в себя приходит. Страшный ей выдался день — нападение Мишки, унижение от Шелагурова, а впереди похороны предстояли. Дай бог ей все выдержать. Хорошая она. И очень, очень милая, подумал он.
— Значит, так. Водку больше не пей, — строго сказал Лёшич повару.
— Как это? Дохтур, вы ошибаетесь. Водка-то тут при чем? Она спереди выходит. А что болит, сзади. Спереди-то у меня полный порядок, правда, Мотя?
— Тьфу на тебя! — воскликнула та.
— От водки бесы хмелеют, оттого в животе и прыгают, — попытался придумать понятное повару объяснение Прыжов.
Не рассказывать же дремучему человеку про поджелудочную железу, про то, как воспаляется она у горьких пьяниц.
— Как же? Как же без водки? — Повар, упав на колени, пополз к киоту с иконами. — Господи, не дай пропасть, дозволь дожить до Чистого четверга. Самолично соль освящу, молитву прочту как следует.
— Соль уже не поможет, слишком далеко черевунья твоя зашла. — Лёшич попытался как можно более дипломатично высказаться о сомнительном средстве, на которое совершенно напрасно возлагал надежды больной.
Повар в ответ развернулся от икон и пополз к последней надежде — к Ваське. Может, он что еще присоветует?
— Прав дохтур, — почесав макушку, изрек возница. — Ежели ужо двадцать раз бегаешь, плохи твои дела.
— Помоги! Помоги! Христом Богом прошу. Детишкам твоим крем-брюле пошлю.
— Обещаешь?
— Клянусь.
— Емельку Бандорина помнишь?
— Что на балалайке играет?
— Отыгрался ужо. Как ты, брюхом маялся. А теперь помер весь.
— Чур тебя, чур.
— Упроси егойную вдову купальской травы тебе дать. Я и сам нарвал бы, да тварь такая к могиле не подпустила.
— Какой-какой травы? — переспросил Лёшич.
Про «четверговую соль», якобы лечившую от всех болезней, слышал, и не раз. «Заготовляли» ее в Чистый четверг — насыпали обыкновенную каменную соль в горшок, втыкали туда зажженную свечу и, прочтя молитву, ставили под образа. А вот про «купальскую траву» слышать не доводилось.
Васька охотно рассказал:
— Собирают ее на Ивана Купальского [73] между утреней и обедней. Потому что от мертвецов в те часы сила супротив болезни исходит. От чего преставился, от того трава с могилы и поможет.
Лёшич помотал головой — чего только не придумают!
Добыгин приказал кухарке доложить о нем. Буквально через несколько мгновений из глубин роскошной квартиры раздались радостные вопли:
— Нашли! Нашли! Я же говорила, ступай в полицию. Для того и создана, чтоб искать. Но ты никогда, никогда меня не слушаешься. Ночь из-за тебя не спала. А теперь мигренью страдаю.
С каждой секундой вопли становились сильнее, пока наконец не распахнулась дверь и в прихожую не ворвалась хозяйка, Антонина Митрофановна Парусова. Таких обычно называют аппетитными, потому что отсутствием аппетита не страдают. Возраст Парусовой определить было затруднительно из-за тусклого освещения и толстого слоя косметических средств на лице, но никак не меньше пятидесяти пяти.
— Я так счастлива, — с ходу заявила Добыгину Антонина Митрофановна, забыв поздороваться. — Стоила сумасшедших денег. Даже представить не можете каких. Вам за всю жизнь столько не заработать. А это чудовище, — Парусова указал рукой на супруга, появившегося следом, — спокойно, будто платок потерял, заявил: «Не волнуйся, найдется». Сколько ни гнала, в полицию не шел. Садился в кресло и храпел. Ужас! Для того ли я вышла замуж?
Ксенофонт Иванович Парусов, притулившись к косяку, глядел на Добыгина грустными глазами, словно призывая: «Терпи, брат, терпи. Тебе недолго. А представь, как тяжко мне».
Супруга его продолжала тараторить:
— И где? Где нашли? Почему молчите? Отвечайте немедленно. Не мнитесь, как гимназистка. Я готова испить сию чашку до дна. В кафешантане, да? Ксенофонт там певичек лапал? Ксенофонт, как ты посмел? И это после всего, что я для тебя сделала?
Ксенофонт Иванович сделал попытку встрять, даже какой-то звук издал, но полковник его не расслышал из-за Антонины Митрофановны, не прекращавшей верещать:
— Всю себя отдала тебе без остатку. И что в ответ? Городовой, миленький, умоляю, отправьте это ничтожество на каторгу. Навсегда, на целую неделю. Пусть походит в кандалах, пусть прочувствует.
Добыгин кашлянул, чтобы прервать надоевшее словоизвержение. Но не тут-то было!
— Вы что, больны? Это немыслимо. Почему не прислали здорового? У вас, верно, чахотка? Я так ее боюсь. Сестра двоюродная сдуру заразилась и через год скоропостижно умерла. Убирайтесь, убирайтесь немедленно. Нет, стойте, запонку отдайте.
— Да нет у меня никакой запонки! — гаркнул Добыгин и, не переводя дыхания, представился: — Участковый пристав полковник.
— Полковник? — перебила его Парусова. — А по лицу городовой. У моего первого мужа дядя тоже полковник. Странное совпадение, не так ли? Впрочем, нет, дядя давно умер. И первый муж следом. — Не прерываясь ни на секунду, Антонина Митрофановна вытащила платок и вытерла под глазом. — Внезапно, не предупредив, помер. Бросил одну-одинешеньку. Не поверите, словом стало не с кем перекинуться. Потому и вышла за замухрышку.
— Тонечка, ну помолчи хоть минутку, — взмолился Ксенофонт Иванович.
Одет он был в дорогой костюм английской шерсти, на жилете переливалась в свете керосиновой лампы золотая цепочка, но согбенная фигура, заискивающая манера говорить, пришибленный взгляд выдавали в нем мелкого чиновника, так и не сделавшего карьеру, зато удачно женившегося. Только вот удачно ли?
— Как смеешь приказывать? После всего, что рассказал полковник, ты должен молчать, — накинулась на мужа Парусова.
— Полковник еще слова не вымолвил, — возразил Дмитрий Иванович. — А ведь пришел по делу.
— Откуда знаешь? Ты с ним знаком? С этим чахоточным? Боже! Он тебя заразил. Врача. Срочно врача. Танька, Танька! — крикнула Парусова кухарку.
Но та не откликнулась, и Антонина Митрофановна ринулась на кухню.
Полковник перевел дух.
— Ксенофонт Парусов, титулярный советник в отставке, — скороговоркой представился хозяин. — Умоляю, говорите быстрее.
— Вы вчера брали извозчика? — скороговоркой спросил Добыгин.
— Да, у Царскосельского вокзала.
— В котором часу?
Парусов покраснел:
— Около полудня. Но прошу вас, тсс, между нами. Тоня считает, что в Петербург я прибыл в шесть вечера.
— И где вы были с двенадцати до шести?
— Ну… понимаете. У одной знакомой. Там, верно, запонку и обронил.
— Когда приехали к знакомой, извозчика отпустили?
— Нет, он меня ожидал. Оленька, бедняжка, в таком глухом месте живет, саней там не сыщешь.
— Извозчик вам знаком?
— Нет, нет, в первый раз возил.
— Опознать его сможете?
— Ну конечно…
— А показания дать в суде?
— Какие показания?
— О событиях вчерашнего дня.
— Шутите?
Воскресенье, 6 декабря 1870 года,
Новгородская губерния, усадьба Титовка
— Наелись? — спросил Шелагуров.
Сашенька кивнула.
— Тогда в путь. Иначе не успеем в Подоконниково до похорон. Кстати, хотел спросить, вдруг знаете? Почему вскрытие не сделали в Петербурге?
— Вскрытие как раз делали. Но не удосужились осмотреть глаза.
— Зачем их осматривать?
— Считается, что в них можно увидеть убийцу.
— Ах да, слыхал об этом. Вернее, читал. Помню, однажды у нас гостил кузен супруги, начинающий литератор, зачитывал нам главы из своего романа. Как раз про этот метод написал.
— Как зовут вашего родственника?
— Гуравицкий, Андрей Гуравицкий.
— Неужели он вернулся? — задал риторический вопрос Шелагуров, когда Сашенька все ему рассказала. — Да как посмел?
— Он был знаком с Пшенкиным?
— Понятия не имею. — Помещик достал из жилета часы и взглянул на стрелки. — Боюсь, придется просить судью об эксгумации, на похороны уже не успеем.
— Нюша обязана попрощаться.
— А вы? С Нюшей-то все понятно, с доктором — тоже. Но зачем сюда приехали вы, ваше сиятельство?
Столь очевидный вопрос княгиня давно уже ожидала и ответ продумала заранее:
— Мой муж присяжный поверенный. По мере сил помогаю ему в делах. Он будет защищать извозчика Стрижнева, обвиненного в убийстве Петра Пшенкина.
— Погодите-ка. Если назначен адвокат, значит, доказательства уже собраны, составлен обвинительный акт, а материалы переданы в суд. Петьку убили в пятницу, сегодня воскресенье. Однако! Ну и скорости у столичных сыщиков. Можно обзавидоваться.
— Быстро не значит качественно. Стрижнев невиновен. И я намерена открыть убийцу.
— Но как?
— Доктор считает, что в последние секунды жизни Петр Пшенкин смотрел в лицо убийцы. И, значит, оно отпечаталось в его глазах. Если мы сумеем его разглядеть, Стрижнев спасен.
— Мы? То бишь ваш доктор действует не в интересах следствия, а в интересах защиты?
Сашенька вынуждена была кивнуть.
— И значит, предписания от следователя у него нет.
Княгиня и это подтвердила.
— А я-то голову ломал, почему староста не вступился за судебного доктора. Фрол ведь сильно труслив. Когда я поймал его за вырубкой… Эврика! — вскричал вдруг Шелагуров. — Придумал, как обойтись без судьи. Применим-ка метод Петьки Пшенкина.
Александр Алексеевич позвонил в колокольчик:
— Фимка, Фимка!
Шаркая ногами, в столовую вернулся старик-камердинер с листочком в руке.
— Почта? — удивился помещик.
— Нет, дохтур мазь от коленей прописал. Нижайше прошу купить в Новгороде.
— Давай рецепт. — Шелагуров забрал листок. — Сани запрягли? Скажи кучеру, едем в Подоконниково.
— Огромное вам спасибо, Александр Алексеевич, — обворожительно улыбнулась Шелагурову княгиня, когда слуга вышел. — Была уверена, что не откажете.
— Разве существует на свете мужчина, способный вам отказать?
Сашенька хотела отшутиться, но поняла, что сказано всерьез — в глазах Александра Алексеевича читался интерес. Обычный, мужской.
Она, как всегда, отшутилась:
— Зато я способна отказать любому.
Хотя уверена в том не была. Шелагуров ей тоже понравился.
Глава 11, в которой Яблочков лишается «ремингтона»
Воскресенье, 6 декабря 1870 года, Новгородская губерния, усадьба Титовка
— Что за метода Петьки Пшенкина? — спросила Сашенька, когда кучер, заботливо закутав княгиню и Шелагурова медвежьими шкурами, хлестнул тройку.
Помещик настоял, чтобы княгиня села к нему:
— Зачем ехать втроем, стиснувшись, словно сельди в бочке? В моих санях вашему сиятельству будет просторно. Заодно разговор продолжим.
— Метода весьма проста, — начал отвечать на Сашенькин вопрос Шелагуров. — И очень эффективна. Называется шантаж. Да-да, именно шантажом Петька Пшенкин заработал себе капитал.
— И кого шантажировал?
— Односельчан. После реформ он сотским служил. И если уличал соседа в браконьерстве, в самогоноварении или в каком другом правонарушении, вкрадчиво предлагал: плати или отправлю в острог. Сосед, конечно, выбирал плату. Однако протокол с его чистосердечным признанием Петька после получения денег не уничтожал. И далее каждый месяц требовал еще и еще. У кого не было денег, платили натурой. Мешок картошки, гарнец [74] муки, кусок холста — все это можно обратить в деньги. Потому каждое воскресенье Петька ездил на рынок в Малую Вишеру, продавать что бог послал. А посылал, видимо, порядочно: по слухам, чтобы отделиться, Поликарпу «катеньку» отвалил. Для здешних крестьян это целое состояние.
— Вот мерзавец.
— Чему вы удивляетесь? Вы же видели его отца. Яблоко от яблони далеко не падает, каков поп, таков и приход. Как только Петька отделился, сразу дом построил с черепичной крышей. Вот только не довелось там пожить им с Любашей.
— Простите, с кем?
— С первой женой. Через месяц после новоселья сгорела там вместе с детьми. Дом подпалили ночью, со всех сторон, шансов спастись не было.
Сашенька схватилась за сердце:
— Господи! Какая трагедия! А Петька? Каким чудом спасся?
— Именно что чудом. В соседней деревне в ту ночь случилось конокрадство, вызвали составлять протокол.
— Сколько было детей?
— У них? Любаша, поди, и сама не знала, кто от Петьки, кто от Поликарпа.
— Поликарп пользовал свою невестку? — опешила княгиня.
— У здешних крестьян так принято. Причина проста: деревенские бабы из-за бесконечных родов к сорока годам превращаются в разбитых старух. Они бы и рады супругов ублажить, да, увы, не могут. А те еще в самом соку, полны сил и желаний. Что им делать? С кем утолить плоть? Солдатки стоят денег, которых у крестьян, как правило, нет. А невестки — вот они, даже ходить никуда не надо. Пока их мужья не отделятся, вместе со свекрами живут.
— А мужья? Как они терпят?
— Куда им деваться? Против батьки не попрешь — забреют в солдаты или прилюдно выпорют. Пока не отделятся — терпят. Тешат себя надеждой, что лет эдак через двадцать сами свекрами станут.
— А чем тешат себя власти? Это преступление.
— И как прикажете его выявлять? В каждую избу полицейского не посадишь.
— Надо издать закон, чтобы сыновей отделяли сразу после женитьбы.
— При крепостном праве многие помещики так и поступали. Но нынче… Я ведь говорил, реформа была не продумана.
— О реформе больше ни слова, — взмолилась Сашенька. — Поджигателей поймали?
— Нет. Слишком много было подозреваемых, почитай, все село. Да Петька особо и не искал, пил с горя. С утра до ночи. Я думал, сопьется. Или от сифилиса сдохнет.
— От сифилиса?
— Петька не в одиночку, с солдатками пил, они главные здесь разносчицы любострастных заболеваний.
«Надо предупредить Лёшича, — решила княгиня. — Если Петька Пшенкин страдал сифилисом, значит, и Нюша заражена».
— Но нет! — продолжил рассказ Шелагуров. — Петька оказался не из сопливых. Подался в столицу, дело завел, вновь женился.
— А деньги где взял? Вряд ли носил при себе. А дом-то сгорел.
— Говорят, ему Сенька Вязников одолжил, муж Петькиной сестры. Удивительной судьбы человек. В молодости был красив, вот Машка и влюбилась. Поликарп возражать не стал, мол, скатертью дорога. Крестьяне-то дочек не шибко любят. Почему? Корми их, расти, а что в итоге? Работница достанется другой семье. Да еще приданое за нее платить. Вязников согласился на старую перину, Поликарп остался доволен. Но сразу после свадьбы Сенька повздорил с моим отцом, и тот забрил его в солдаты. А Машка вернулась в отчий дом. Свекор-то и при Сеньке прохода ей не давал, а уж когда того забрили, не только сам насиловал, соседей приглашал. В общем, вернулась она к родителю и попала из огня да в полымя. Поликарп ее в очередь с Любашей пользовал.
— Скажите, что шутите, — в ярости сжав кулачки, сказала княгиня.
— Увы, ваше сиятельство.
— Она ему дочь…
— Повезло, что общие их детки померли все. Из-за кровосмешения рождались слабенькими, «перепекание» не помогало.
— Пере… что?
— Недоношенных детей крестьяне «доводят» до ума в русской печке. Допекают, словно каравай. Обмазывают жиром, кладут на лопату и засовывают в печь.
— Я… я… будто не в России нахожусь, а где-то в дикой стране.
— Наоборот, только сейчас вы в Россию и попали. Петербург — не Россия. Лишь ее витрина. И как в любой лавке, витрина замечательная, что говорить. Но стоит войти внутрь — сразу гниль и вонь.
— В ваш рассказ нельзя поверить. Насиловать дочек, невесток!..
— Сие снохачеством называется. Однако про Вязникова недорассказал. Значит, забрили его в солдаты, все считали, что навсегда, а он вдруг в шестьдесят четвертом вернулся. Комиссовали — в Польше при подавлении восстания ему штыком легкое проткнули. Из-за увечий крестьянствовать не мог, зарабатывал извозом — Поликарп ему старую клячу подарил. А потом вдруг Вязников нежданно-негаданно получил наследство — процентную лавку в Петербурге. Когда-то давным-давно, так давно, что все позабыли, его двоюродного дядьку тоже забрили в солдаты. Но ему повезло больше, нежели племяннику. В писари дядька выбился. А должность эта в армии хлебная. Скопил деньжат, потом комиссовался якобы по болезни, открыл в столице на Загородном проспекте лавку. Только вот с семьей дядьке не свезло — детишек бог не послал, а супругу забрала чахотка. На склоне лет узнал вдруг про Сеньку, что тоже бывший солдат, что сильно бедствует. И отписал ему лавку.
— Адрес Сеньки знаете? — спросила княгиня.
— Где-то был. А вам зачем? Только не говорите, что хотите перстень заложить. Дочери миллионщиков в ссудные лавки не ходят.
— Всякое в жизни бывает, — усмехнулась Сашенька. — Но вы правы, Вязников мне нужен не за этим. Хочу узнать, вдруг он или его жена знают что о Гуравицком.
Воскресенье, 6 декабря 1870 года, Санкт-Петербург
Раздав задания, Крутилин отпустил агентов, в кабинете остались лишь Яблочков с Фрелихом.
— А вы сегодня дежурите на Казанской, — огорошил их начальник.
Яблочков раздраженно затушил окурок:
— Зачем охранять эту…
Крутилин постучал ложечкой по стакану, мол, не заговаривайся.
— Но послушайте, Иван Дмитриевич, раньше Желейкиной действительно грозила опасность, — не унимался Арсений Иванович. — Однако теперь, когда Ломакин мертв…
— Я обещал ее охранять, — напомнил ему начальник.
— Кому? Княгине Тарусовой? — с насмешкой спросил Яблочков. — Не знал, что она теперь командует сыскной.
— Теперь знаешь. А что касается Желейкиной… Баба сильно напугана. Придется недельку-другую…
— Недельку-другую? Да вы с ума сошли.
— Шо ты сказал? А ну встать! — рявкнул возмущенный Крутилин. — Смирно!
Яблочков с Фрелихом поднялись и нехотя вытянулись.
— Задание понятно?
— Так точно.
— Тогда бегом.
Но вскоре на Казанскую пришлось отправиться и самому Ивану Дмитриевичу. Первым делом опросил швейцара, которого час назад какой-то мастеровой звезданул кистенем в лоб.
— Опиши-ка его, голубчик: рост, волосы, носит ли бороду?
— Не разглядел я его, ваше высокоблагородие. Как дверь открыл, сразу просвистело промеж глаз.
Опросы лиц, находившихся в квартире, тоже результатов не дали. Кухарка, услышав за дверью: «Полиция», сразу ее открыла, решив, что пришли проверять дежуривших полициантов. Ей в глаза кинули горсть перца, поэтому нападавших она тоже не разглядела. Яблочков, услышав подозрительный шум, выскочил в коридор, успел выкрикнуть: «Руки вверх», и тоже был обездвижен кистенем. Выбежавший следом Фрелих, оценив обстановку, выстрелил в потолок, в нападавших стрелять не рискнул из-за боязни угодить в Арсения Ивановича, и чуть было сам не получил пулю — один из преступников, выхватив у потерявшего сознание Яблочкова «ремингтон», выстрелил в ответ. Фрелих был вынужден ретироваться в комнату, где находились Желейкина с дочкой. Знаками велел им спрятаться за спинками кресел, сам заняв позицию за изразцовой печкой — оттуда хорошо просматривалась дверь. Однако нападавшие туда войти туда не рискнули. Когда минут через пять Фрелих осторожно выглянул в коридор, их и след простыл, только Яблочков тихо стонал, скрючившись на полу.
— Придется тебе съезжать, — сказал Крутилин Желейкиной.
— Интересно, куда? — нервно спросила женщина.
— Лучше в другой город.
— И чем там прикажете заниматься? Здешние клиенты меня знают, тамошние нет.
— Вот и славно. Чем не повод заняться наконец честным трудом.
— А вот мораль мне читать не надо. Лучше своим делом займитесь, преступников ловите. И побыстрее. Потому что никуда отсюда не поеду. Александра Ильинична обещала защиту.
— Пусть тебя и защищает. С меня довольно. Из-за тебя я чуть самого ценного кадра не потерял.
— Как приятно, вернувшись с того света, услышать похвалу начальства, — подал голос с оттоманки Яблочков.
— Жив, курилка?
— Слава богу.
— Только вот твой «ремингтон» у преступников. Боюсь, наделает теперь дел.
Воскресенье, 6 декабря 1870 года, Новгородская губерния, Маловишерский уезд, деревня Парафиевка
— Барин! — повернулся к Шелагурову кучер. — Васька-то в Парафиевку свернул.
— Зачем?
— Лошадка его луздаться [75] стала. Подкову, видать, потеряла. Васька-то, сами знаете, только про леших думает, за лошадкой ему следить недосуг. Без друзей ваших дальше поедем али их здесь подождем?
— Поворачивай. Узнаем, что случилось. В крайнем случае седоков пересадим к нам, — решил Шелагуров и уточнил у княгини: — В кузнице бывать доводилось?
Сашенька удивленно пожала плечами:
— Что мне там делать?
— Кузнец — самый главный в деревне человек. Назубрить серп, натянуть шины на тележные колеса, наковать гвоздей, выковать топор, сварить косу — все это он. А еще зубы рвет. Докторов-то в деревне нет, впрочем, об этом рассказывал. Но хоть кузнец и главный, жить ему приходится на отшибе. Потому что в горне у него всегда огонь, а значит, и пожар возможен. Если поставить кузницу посреди деревни, может выгореть вся дотла. Кстати, вот и она показалась. Вон, на пригорке сарай с бревенчатой крышей, заваленной землей. Видите?
Сашенька повернула голову.
— Зачем земля на крыше, знаете? — спросил, прищурившись, Шелагуров.
Княгиня пожала плечами.
— Обратите внимание на стены, — тоном заправского чичероне продолжал помещик. — Все они имеют наклон внутрь. Опять же против пожара. Если кузница загорится, стены сложатся как карточный домик. А сверху их завалит крыша с землей. Гениально, не правда ли? Смекалист наш мужик, все у него тщательно продумано. Четыре столба перед кузней заметили? Думаете, для украшения? Как бы не так. То станок для ковки лошадей. Глядите, Васькину лошадку туда заводят. Сейчас Онуфрий примерит ей подкову. Так что ждать нам недолго. Хоть и безрук Онуфрий, работает очень быстро.
— Без рук? Безрукий кузнец? — переспросила Сашенька.
Честно говоря, окажись Онуфрий и впрямь безруким, не удивилась бы. Там, где обитают домовые, а старики насилуют невесток, кузнецы запросто могли обойтись и без рук. Но, оказалось, над ней подшутили. Онуфрий, бородатый мужичок лет сорока, невысокий, крепкий, с широкими плечами, обеими руками стал прикладывать подкову к копыту.
— Зачем вы меня разыграли? — спросила Сашенька.
— Боже упаси.
— Или меня зрение обманывает? И у кузнеца не руки, а культи?
— «Безруким» Онуфрия называют потому, что обходится без молотобойца, — объяснил помещик. — Из помощников у него один «поддувало». Тот, кто мехи качает.
— Так бы и сказали.
Сани остановились у станка для ковки лошадей. Сашенька энергично выпрыгнула, к ней со всех ног бросился Васька:
— Не извольте беспокоиться. К па́бедам [76] будем в лучшем виде.
Княгиня раздраженно махнула рукой, потому что увидела Нюшу с Прыжовым. Те отошли от кузницы подальше, не заметив прибытия Сашеньки. Молодая вдова, видимо, озябла (или сделала вид, что озябла), и доктор нежно растирал ей пальцы.
«Влюбился, как гимназист в хористку, — разъярилась княгиня. — Только вот у хористки сифилис».
Поддерживая обеими руками подол шубы, Сашенька решительным шагом направилась к ним.
— Отойди от нее, — крикнула она, приближаясь к Прыжову.
— Сашенька? — удивился Лёшич. — Что ты тут делаешь? Я думал, вы давно в Подоконникове. Неужели и у вас подкова отвалилась?
— Как бы чего не отвалилось у тебя. Если от Нюши не отойдешь, точно отвалится.
— Да что с тобой? Какая муха укусила?
— Белая, — огрызнулась Тарусова. — Разве не видишь, сколько их вокруг? — И, перейдя на шепот, сообщила: — У Нюши сифилис.
Но Пшенкина ее услышала:
— Да как… как вы смеете? — возмутилась она.
— Шелагуров наплел? — предположил Прыжов.
— Не наплел. То правда. Здесь вообще Содом с Гоморрой. Все друг с другом совокупляются, словно кролики. А Нюшин муженек вообще ни одну не пропустил.
— Неправда, — возразила вдова.
Сашенька отмахнулась от нее:
— Позволю себе напомнить, что твоего мужа убили не в вашей супружеской постели, а в сортире у любовницы.
— Тогда тоже напомню, — не дал Нюше раскрыть рта Прыжов, — что я исследовал труп Петра Пшенкина. И никаких сифилитических поражений не обнаружил.
— Ошибся, — предположила княгиня.
— Исключено. Я свое дело знаю.
— А ты Нюше сказал, что женат?
— Про это знаю, ваше сиятельство. — Пшенкина неожиданно для Сашеньки горделиво подняла голову и уставилась на нее. Княгиня дерзкий ее взгляд выдержала, но про себя отметила, что Нюша не столь забита, как ей казалось. Характер-то у вдовушки сильный. — Но я теперь женщина свободная, кого хочу, того люблю.
— Господи, что он делает? — схватилась за сердце Сашенька, увидев что Онуфрий поднял лошади ногу и ухналями [77] стал прибивать подкову. — Ей же больно.
Нюша, вдова извозопромышленника, едва сдерживая улыбку, объяснила Сашеньке:
— Что вы, ваше сиятельство, ей щекотно.
— Это варварство!
— Тебе больно, когда ногти стрижешь? — уточнил у Сашеньки Прыжов.
— Нет.
— Копыта — те же ногти, кровеносных сосудов и нервов там нет.
Когда Сашенька с Шелагуровым снова разместились в санях, Онуфрий подошел прощаться:
— Я-то думал, с новым заказом пожаловали, — сказал он помещику. — Предыдущая-то штуковина пригодилась?
— Еще нет.
— Знатно ее наточил?
— Молодец, — похвалил Онуфрия помещик и велел кучеру: — Трогай.
Глава 12, в которой Добыгин выясняет, кто убил Ломакина
Воскресенье, 6 декабря 1870 года,
Санкт-Петербург
Чтобы снизить расходы, жители Петербурга селились как можно ближе к месту службы. По этой причине судьи, следователи и присяжные поверенные снимали жилье в Литейной части, где располагался Окружной суд.
Бражников обитал в доме на углу Баскова переулка и Надеждинской [78] улицы. Номер квартиры Добыгин, конечно же, не помнил, пришлось искать старшего дворника.
— Опять кого-то убили? — всплеснул руками тот. — Неужто Великого князя?
— Что ты мелешь, дурак.
— Дык в пятницу, когда извозопромышленника прикончили, за Петром Никанорычем городовой пожаловал. А сегодня сам господин полковник. Не иначе, министр дуба дал…
— Хватит языком молоть. Номер квартиры.
— Сорок пятая.
Добыгин пошел к парадному входу, швейцар распахнул перед ним дверь.
— Вашему высокопревосходительству не туда, во двор ступайте, а там по черной лестнице на пятый этаж, — развернул его криком старший дворник. — Петр Никанорович от жильцов нанимают.
— От жильцов? — удивился полковник. — Куда он жалованье-то девает? [79]
— Куда и все. Пропивает.
В петербургских доходных домах вынужденно соседствовали семьи с разным достатком: квартиры с окнами на улицу сдавались лицам обеспеченным, вид на дровяные сараи во дворе и запах выгребной ямы предназначались жильцам попроще. Но многим даже такая убогая квартира была не по карману, им приходилось снимать комнату (или даже угол) у основных арендаторов.
Дверь полковнику открыла служанка квартирохозяйки:
— Почивают они-с. Пьяными ночью пришли-с, вряд ли добудитесь, — сообщила она, кокетливо поправляя фартук.
От перегара дышать в вытянутой «чулком» комнате было нечем, потому первым делом Добыгин распахнул настежь окно. Свежий морозный воздух заставил Бражникова поежиться, однако разбудить не смог. Пришлось полковнику отхлестать следователя по щекам:
— А ну просыпайтесь.
Петр Никанорович пробурчал спросонья:
— Тохес, отстань…
Тогда Добыгин скинул одеяло. Вслед за ним на пол свалился Бражников.
— Тохес, какого дьявола? — возмутился Петр Никанорович, но, приоткрыв опухшие глазки, разглядел нежданного гостя. — Господин полковник?! Простите. Спросонья подумал, Тохес буянит. Мы с ним вчера отмечали… Выпить найдется?
Добыгин вытащил из шинели фляжку, с которой зимой не расставался. В ней всегда был коньяк — вдруг мороз проберет до костей? — и сунул Бражникову. Тот с жадностью присосался.
— И что отмечали? — спросил полковник, дабы поддержать разговор, потому что излагать дело, по которому заехал, было преждевременно. Нужно было сперва дождаться, когда похмелье пройдет.
— Тсс! — поднес палец ко рту Бражников. — Большой секрет. Знаете, кто Ломакина подстрелил? Тохес.
— Погодите-ка! Что за Тохес? Такого не знаю.
— Антошку? Ну как же, из сыскного, чиновник для поручений.
— Выговский? Он же летом в отставку.
— Ну да. Теперь у Тарусова помощничком. Но вчера они поругались, Тохес на шефа обиделся и в суд не пошел. А тут Ломакин с Дуплетом…
Чтобы справиться с волнением, Добыгин отобрал у Бражникова фляжку и тоже сделал глоток.
— Кто ведет следствие? Благообразов?
— Уже закрыто. Крутилин задним числом взял Тохеса сверх штата.
— Теперь понятно, — протянул полковник.
Как же он раньше не догадался, что за агент приходил с повторным обыском в Серапинскую гостиницу? Ведь Малышев описал его весьма подробно: рост выше среднего, сложение сухощавое, каштановые длинные волосы, тонкие черты лица, бороду и усы бреет. Но полковнику и в голову не пришло, что Выговский, выйдя в отставку, не бросил занятие сыском.
— А кто ему ключ от номера дал? — спросил вкрадчивым голосом полковник, хотя и сам уже знал.
Бражников молчал.
— Кто, спрашиваю? — Добыгин схватил судебного следователя за кадык. — Кто?
Себя полковник ругал последними словами. Малышев много раз жаловался, что Бражников не отдает ключ. Но Добыгин лишь посмеивался над старым сквалыгой: неужели ему жаль пару червонцев на подношение? Эх, надо было самому пойти и забрать ключ.
— Отпустите, — прохрипел Бражников.
Добыгин разжал пальцы.
— Я! Я дал ключ, — признался Петр Никанорович, отдышавшись.
— Зачем? Дружку хотели помочь?
Следователь, фраппированный столь грубым поведением полковника, заметил:
— Имею на то полное право. Адвокат, между прочим, обязан исследовать доказательства по делу.
— Имеет право? — переспросил Добыгин.
— Да-с.
— А за что плачу вам в месяц тридцать рублей? А? Чтобы вы вещественные доказательства друзьям раздавали? Можете попрощаться с деньгами.
— Ваше высоко… За что?
— Потому что ваш дружок убил нашего благодетеля. Думали, деньги с неба ко мне в карман падают?
— Я не хотел, думал… погодите… высокоблагородие, могу сообщить нечто важное…
— Вы? — спросил полковник, смерив следователя презрительным взглядом.
— Да. Сядьте, прошу. Прокурор отписал мне повторно допросить хозяина Серапинской.
— И что? Допрашивайте. В убийстве Франта Малышев не замешан. Ломакину помогал портье.
— Да, конечно, — многозначительно улыбнулся Бражников и даже подмигнул. — Конечно, портье. Но знаете… Тохес после обыска с Обуховского проспекта не уехал. Сел в сани и стал ждать.
Бражников замолчал. Полковник от волнения стал покусывать губы:
— Дальше, дальше, что? Язык проглотили?
— Дайте-ка еще из фляжечки. Коньяк у вас вкусный.
Добыгин протянул ему фляжку. Петр Никанорович от души хлебнул, крякнул от удовольствия и только потом продолжил:
— Тохес проследил за Малышевым. Видел, как вместе ездили к Ломакину.
— И что?
— Крутилин счел вас соучастником, — сообщил следователь.
— А прокурор?
— Говорит, что сие невозможно, что Крутилин очерняет вас из-за личной неприязни.
— Так и есть.
— Потому прокурор поручил допрос Малышева мне, а не Крутилину. Ну-с. Надеюсь, недоразумение снято. И мою «катеньку» отдадите в срок… Я очень на нее рассчитываю. Долги, все такое.
— Тогда почему обо всем я узнаю случайно? Почему не примчались тотчас же?
— Занят был. Но я бы непременно, клянусь. А что за дело вас привело?
— Об этом позже. Сперва о Малышеве. У него сильно расстроены нервы. Вчера жаловался, что устал от жизни, что болен, что руки готов наложить.
— Что вы говорите? — не без иронии спросил Бражников.
— Когда сие прискорбие случится, в дознании не усердствуйте.
— Давно бы так. А то водили за нос. Знал бы, что Дуплет убил Франта, Тохесу ключ не дал бы.
— Ваш Тохес еще крупно пожалеет.
— Вы что? Его хотите убить? Я… не позволю.
— Разве я разрешение спрашиваю?
— Опомнитесь, он полицейский.
— Во-первых, бывший. Во-вторых, ломакинские ребята жаждут мести. Единственное, что могу, — попросить, чтобы не на нашем участке.
— Ваше высоко…
— Заткнитесь. Слушайте дальше. Некто Афонька, приятель Стрижнева, утверждает, что тот невиновен, что есть, мол, у Ваньки инобытие [80], якобы пассажира всю пятницу возил…
— Стрижнев утверждает то же самое. Я хотел завтра поручение вам дать, чтобы проверили…
— Считайте, уже выполнил. Пассажира этого нашел. Ванька и вправду его возил, но… Теперь внимательно: в два пополудни клиент с ним рассчитался и Стрижнева опустил. Запомнили?
— А как на самом деле?
— Какая разница? Стрижнев — убийца. И в этом признается.
— Уверены?
— По дороге заеду в Съезжий дом, пригрожу, что посажу в одиночку и прикажу ее не топить.
— То бишь Стрижнев невиновен? Зачем тогда его губите?
— Потому что клиент, которого вез, не желает выступать в суде. — Добыгин нащупал в кармане шинели одну из «катенек», что выудил из Парусова. — Вот, держите, велел вам передать.
— А вдруг как с Шалиным? Ушлый адвокат отыщет вашего клиента…
— Ушлый адвокат? У Стрижнева? Не смешите…
Воскресенье, 6 декабря 1870 года,
Новгородская губерния, Маловишерский уезд,
село Подоконниково
Сани Шелагурова въехали во двор Пшенкиных за четверть часа до полудня. Собравшиеся на похороны односельчане почтительно расступились и сняли шапки.
— Доброго дня! — поприветствовал их Александр Алексеевич, вылезая из саней.
— Доброго дня, барин, — ответили все хором.
Две бабы сразу принялись обсуждать:
— Гляди-ка, приехал. И не один. С барыней.
— Неужто женился?
На крыльцо, чтобы поприветствовать дорогого гостя, выскочил Поликарп, следом вышли его жена, сыновья и староста Фрол.
— Доброго здоровья, Ляксандр Ляксеич. Спасибо, что приехали проститься с Петенькой, — скорбно произнес Пшенкин-старший.
— Царствие ему небесное, — проникновенно произнес Шелагуров.
— А барыню сослепу не узнал.
— Княгиня Тарусова, гостья моя из Петербурга, — представил Сашеньку помещик.
К уху Поликарпа наклонился староста и стал что-то нашептывать. Шелагуров одернул его:
— Эй, Фрол! Что там бормочешь? А ну громче.
Фрол испуганно заморгал:
— Я… ничего…
— Всем про то знать не положено, — ответил за него Поликарп. — Прошу дорогих гостей в дом.
Шелагуров подал руку княгине, они вместе поднялись на крыльцо. Бабы продолжали шептаться:
— Слышала? Княгиня. Стало быть, сам теперь князь.
— Совет им да любовь.
— Да какая любовь? Из-за денег он.
— Откуда знаешь?
— Плохи его дела, имение скоро с молотка продадут.
— Все ты врешь, Брандычиха.
— Чтоб мне провалиться. Ионыч Аришке рассказывал, а Степанида за углом все слышала, рассказала Макаровне, а та мне по секрету.
— И ты поверила? Макаровна твоя дура толстая!
— На себя посмотри.
— Разве я толстая? Просто зимой у меня пища в животу замерзает.
— А летом почему не тает?
— Сколько того лета? Раз и нету.
Покойник лежал в красном углу на лавке, застеленной соломой. По обычаю был обряжен в одежду, в которой щеголял на свадьбе: цветастый жилет, кремового цвета сорочку и штаны в полоску, что были в моде два года назад. Вокруг лавки, размахивая кадилом, ходил поп. Плакальщиц Поликарп нанимать не стал — зачем деньги тратить? — пусть невестки рыдают.
Шелагуров, сняв шапку, перекрестился, прошептал молитву. Священник, увидев помещика, принялся заново бубнить литию, да так громко, что у Сашеньки чуть барабанные перепонки не лопнули.
— Покойника хочешь разбудить? Тише, не глухие, — одернул батюшку Александр Алексеевич. — Эй, Фрол, поди сюда.
Староста не без боязни приблизился:
— Ты что Поликарпу на крыльце сказывал?
Фрол бросил взгляд на хозяина дома, тот кивнул, мол, говори.
— Я про… про спутницу вашу. — Староста пальцем указал на Сашеньку. — Они-с с дохтуром приехали.
— С каким? — сделал вид, что удивлен, Шелагуров.
— Сказал, из Петербургу. Петьку резать хотел.
— Ну а ты?
— Бумагу спросил, а у него нету. Потому не позволил.
— Что потом?
— Убрался он восвояси. А Нюшка, Петькина супружница, за ним.
— Позор! Стыд и срам! — подала голос старуха Пшенкина. — Петенька остыть не успел, а она задницей вертит.
— То не дохтур, Нюшкин кобель, — заявил Поликарп. — Наследство ейное хочет заграбастать.
— А ты его заграбастать не желаешь? — уточнил Шелагуров.
— То, барин, вас не касается.
— Из-за наследства доктора избил?
Поликарп с Фролом беспокойно переглянулись.
— Не было такого, — заявил Пшенкин. — Пальцем никого не тронул.
— Разве? У меня свидетели имеются.
— И у меня. Сыновья. И Фрол подтвердит.
Помещик вытащил из-за пазухи какую-то бумажку и помахал ею перед Фролом:
— Подтвердишь?
Староста молчал. Взгляд его метался: то на Поликарпа посмотрит, то на бумажку, то на бывшего барина.
— Что? Язык проглотил? Отвечай, когда спрашиваю, — велел ему Шелагуров.
— Ваша правда, барин, — скороговоркой произнес староста.
Удержать Поликарпа не успели. С криком:
— Ах ты шишо́к [81] недоструганный! — старик развернулся и ударом в ухо сбил Фрола с ног. Падая, староста Суровешкин едва не опрокинул лавку с покойником. — Я тебе щас покажу.
Поликарп попытался еще по бокам Фролу добавить, но сыновьям удалось скрутить забияку-отца.
— Оскорбление побоями при исполнении должностных обязанностей карается заключением в тюрьму на срок от восьми месяцев до двух лет, статья двести восемьдесят пятая, — напомнил Шелагуров старику.
— Не в себе Поликарп. Аль не видите, барин, первенца нашего убили? — кинулась на выручку мужа старуха.
— Что не дает ему права кидаться на людей. Сперва доктора, теперь Фрола поколотил. Придется ему вместо кладбища в кутузку.
— Пожалейте, старика, Ляксандр Ляксеич! — бросилась в ноги бывшему помещику старуха Пшенкина. — Как про Петеньку узнал, последнего разума лишился. Не ведает, что творит. Простите, простите.
— То не мне решать. Вот она — власть. — Шелагуров с усмешкой указал на Фрола. Суровешкин от неожиданности вытаращил глаза. — Но будь я на его месте, проявил бы толику милосердия к вашему горю. Если, конечно, вы в свою очередь окажете уважение супруге покойного сына.
— Вон куда клоните, — сообразил Поликарп. — То наши дела, без вас решим.
— Так я не решаю, Фролу совет даю, — напомнил Шелагуров. — А он как представитель власти обязан защищать вдову от необоснованных притязаний родственников. Правильно говорю, Фрол?
Староста испуганно кивнул.
— Сами решим, семьей, — продолжал упорствовать Поликарп.
— В семью, если будешь упрямиться, вернешься не скоро, — пригрозил ему Шелагуров. — Так что, если желаешь пребывать на свободе, про Петькино наследство забудь. Раз уж Петра отделил, деньги Нюше принадлежат. Ей и твоему внуку.
— Про внука мне тоже забыть?
— У тебя и без него внуков хватает, здешних давай воспитывай.
Поликарп замолчал. Стоял, думал. Здоровенные кулаки сами собой сжимались. Почти минуту размышлял:
— Будь по-вашему, барин.
— Погоди, не все.
— После договорим. Покойника пора выносить.
— Сперва его доктор осмотрит.
— Не дам.
— Вскрывать усопшего — грех, — поддержал Поликарпа батюшка.
— Вскрытия не будет, доктор лишь голову осмотрит, — пообещал Шелагуров.
— Слава богу, — перекрестился священник.
— Клянетесь? — глядя помещику в глаза, спросил Поликарп.
Помещик перекрестился.
— Тогда возражать не стану.
— Вот и славно. Фрол, сбегай на двор к Брандычихе, — велел Александр Алексеевич. — Там Васькины сани. А в них доктор с Нюшей. Приведи их сюда.
Нюша бросилась на колени перед лавкой, где лежал ее муж.
— Петенька, милый, — зарыдала она. — На кого покинул?
— Как иррациональна любовь, — тихо, так, чтобы слышала одна княгиня, заметил Шелагуров. — Покойный Петенька изменял ей направо-налево, наверняка бил, обижал. А она готова попасть в рабство, лишь бы с ним проститься. Я вот с Мэри пылинки сдувал, однако, умри первым, уверен, она забыла бы дорогу к моей могиле.
— Тсс, — прижала палец к губам княгиня.
— Всем выйти на пять минут, — распорядился Лёшич.
Когда изба опустела, он подошел к покойнику, снял с его век пятаки. Взяв пинцет, приподнял по очереди веки и навел лупу на глазные яблоки. Внимательно осмотрев, повернулся к Сашеньке, виновато пожал плечами:
— Ничего. Опять ничего. Взглянуть желаешь?
Княгиня покачала головой.
— Позволите? — спросил Шелагуров.
Прыжов пригласил его подойти и отдал лупу. Помещик рассматривал глаза покойника долго, но тоже ничего не обнаружил.
— Зря только ехали, — в сердцах сказала Сашенька.
Дмитрий Данилович заканчивал завтрак, когда Тертий доложил о приходе Натальи Ивановны.
— Простите за внешний вид, — извинился князь. — В это время я еще в халате.
— Это вы простите. Явилась ни свет ни заря. Но я… не знаю, что делать.
Наталья Ивановна внезапно разрыдалась, Дмитрий Данилович помог ей усесться на стул.
— Да что случилось?
— Возвращаясь от вас, мы повздорили. И Алексей… вылез из саней и ушел. Я прождала его всю ночь. Но он так и не явился. Я подумала, вдруг вернулся сюда?
— Увы.
— Да, знаю, Тертий сообщил. Но куда, куда он мог пойти? Я места себе не нахожу. Вдруг…
Наталья Ивановна опять зарыдала, не закончив мысль.
— Успокойтесь, — принялся утешать князь. — Уверен, с Алексеем все в порядке.
— Где он? Вы знаете?
— У кого-нибудь из приятелей.
Тарусов кривил душой. Был уверен, что Прыжов, по прежней холостяцкой привычке, отправился в бордель. Но этого не скажешь молодой жене.
— Дайте их адреса.
— Простите, не располагаю. У нас разный круг знакомств.
— Может, княгиня знает? Она встала?
— Дело в том… Мы тоже вчера поцапались. И она… она укатила в это, как его… Подоконниково. Во всяком случае, так сказала.
На самом деле Дмитрий Данилович не считал жену столь сумасбродной. Конечно, никуда Сашенька не поехала, а переночевала у родителя. Надеялся, что, когда сегодня явится к ним на традиционный воскресный обед, они помирятся.
— Боже!
— Что с вами?
— Разве не понимаете? Они бросили, бросили нас…
Дмитрий Данилович с ужасом понял, что Наталья Ивановна права. Однако вида не подал:
— Нет, что вы…
— Бросили и сбежали. Моя матушка как в воду глядела.
— Уверяю…
— Вы слепец. Неужели не понимаете, что ваша жена влюблена в Алексея? А я у них как кость в горле. Княгиня больше не смогла терпеть наше счастье, спровоцировала скандал и увела.
Князь встал. Ему стоило больших трудов сохранять спокойствие. Ему не хотелось верить подозрениям Натальи Ивановны, но он понимал, что они не беспочвенны. Сколько веревочке ни виться, когда-нибудь оборвется.
— Уверен, имеются другие объяснения.
— А я — нет. Раскройте наконец глаза. Что Алексей с вашей женой должны еще натворить, чтобы вы поверили? Отдаться друг другу у нас на глазах? Они с детства…
— Спасибо, знаю. Однако надеюсь, что их чувства в прошлом. Хотите чай?
— Хочу, чтоб Алексей вернулся. Потому что… Потому что беременна.
У князя едва не сорвалось дежурное «поздравляю».
— Прыжов знает?
— Нет. Матушка сказала: пока дите не начнет толкаться, мужу не говори. Плохая примета.
— Позвольте совет. Поменьше слушайте матушку. — Тарусов понимал, что вот-вот тоже сорвется. — Езжайте домой, возможно, Алексей уже вернулся.
— А если нет?
— Тогда сообщите запиской. Я завтра навещу его на службе.
— Не надо. Сама. Как только проснусь, сразу поеду.
Князь насилу выпроводил непрошеную гостью. И до обеда не мог найти себе места — неужели и впрямь Сашенька сбежала с Лёшичем?
К четырем отправился к тестю, где выяснил, что ни вчера, ни сегодня супруга там не появлялась. Даже выкручиваться пришлось: почему пришел без нее? Вернулся домой в восемь. Дети встретили вопросом «Где мама?». Пришлось врать. Вместо ужина князь напился.
Примечания
73 Древний языческий праздник в день летнего солнцестояния. Совпадает с православным праздником Рождества Иоанна Предтечи.
74 Мера сыпучих тел, равная 3,28 литра.
75 Спотыкаться.
76 К полудню, к обеду.
77 Плоские треугольные гвозди.
78 Ныне Маяковская.
79 Жалованье судебного следователя составляло 1500 рублей в год, ему также полагалась казенная квартира. Но в столице из-за нехватки таковых обычно выдавались так называемые квартирные деньга.
80 Алиби.
81 Нечистый дух.