Большой зал ресторана был забит почти до отказа: свободных столиков не наблюдалось и, судя по всему, не ожидалось. Это, впрочем, неудивительно: «Зеркало» давно успело прослыть одним из самых популярных заведений, и сюда стремились не только обеспеченные горожане.
Гости заранее бронировали места, ради этого приезжали даже из соседних городов.
За последние годы ресторан превратился в нечто вроде негласного клуба успешных людей. Здесь было принято с размахом отмечать помолвки, свадьбы и юбилеи, обмывать крупные сделки и символически закреплять достигнутый успех.
Местные красавицы были уверены: если поклонник хочет выглядеть в глазах окружающих на уровне, он просто обязан пригласить их именно сюда. В общем, «Зеркало» считалось престижным, модным местом, обязательной точкой в светской жизни города.
Те же, кто относился к внешней мишуре с иронией, только посмеивались над стремлением молодёжи продемонстрировать статус друг перед другом, в результате чего столы здесь приходилось бронировать едва ли не за месяц. Однако даже они признавали: кухня в ресторане действительно на высоте, персонал обучен по первому разряду, а живая музыка создаёт редкую атмосферу.
Антон бывал здесь много раз. Он искренне любил это место, и дело было не только в том, что в их кругу считалось правильным отмечать значимые события именно здесь. Ему нравилось, что зал оставался просторным, не давил низкими потолками, но при этом удивительным образом сохранял ощущение уюта. Освещение было устроено так, что высота помещения словно растворялась в полумраке, уходя куда-то вверх.
Гость за своим столиком чувствовал себя достаточно уединённо, хотя находился в зале минимум на пятьдесят посадочных мест. В ресторане играла небольшая группа профессиональных музыкантов, которым удавалось одновременно привлекать внимание и никому не мешать. В целом это было то самое место, где приятно посидеть и по поводу, и без, в шумной компании или в одиночестве, отмечая радостное событие или подводя черту.
Сегодня Антон Громов сидел в своём любимом ресторане и как раз занимался тем, что ставил точки. Много точек — в отношениях с друзьями и близкими, в делах, в мыслях и чувствах. Перед ним на столе стояли салат, фирменный стейк, приготовленный каким-то немыслимым образом, и стакан виски. Этот набор он заказывал уже десятки раз и всегда наслаждался каждым кусочком.
Но сегодня почти не чувствовал ни вкуса, ни запаха любимых блюд. Вяло поковырявшись в тарелке, он отложил нож, откинулся на мягкую спинку дивана и взял стакан. Янтарная жидкость привычно скользнула в горло, но вместо того, чтобы приятно обжечь и разлить по телу тепло, заставила Антона поперхнуться.
«Похоже, не выйдет ни нормально поесть, ни выпить, ни отвлечься», — криво усмехнулся он про себя. «А я ведь собирался устроить себе шикарный прощальный ужин… Жаль. Очень жаль. Судя по всему, ближайшие лет десять мне светят разве что пельмени — и то самые дешёвые». При слове «пельмени» в голове шевельнулось старое, казалось бы, давно забытое детское воспоминание.
Вся семья, заранее предупреждённая о важном событии, собиралась на кухне вокруг большого круглого стола. В центре красовался таз с домашним фаршем по особому рецепту, и все дружно лепили пельмени. Столешница постепенно заполнялась бесконечными рядами аккуратных тестяных полусфер с мясом внутри.
Бабушкины получались идеальными, словно отштампованными; мамины — чуть менее ровные, но изобильные; отцовские — большие, «по-мужски», с щедрой порцией начинки, местами выглядывающей наружу. Его собственные, Антошкины, лежали отдельной группкой на маленькой доске — корявые, похожие на рябых колобков из теста и фарша.
Лепили всегда много, долго и весело, с разговорами и шуточными спорами. Затем следовала обязательная дегустация — чьи изделия вкуснее и аккуратнее. Антошкины «уродцы» неизменно получали приз зрительских симпатий. Сам он без тени сожаления отдавал свои пельмени родным, а себе накладывал бабушкины и родительские и уплетал их до отвала. Это блюдо было его безусловным фаворитом.
«Интересно, лепят ли сейчас дома пельмени?» — вдруг подумал он, пытаясь до мелочей вспомнить их вкус. На миг даже прикрыл глаза. Открыв, с явным отвращением посмотрел на стейк и отодвинул тарелку.
— Антон, ты? Здравствуй, Антошенька! — услышал он знакомый женский голос. Хозяйка голоса отличалась до боли узнаваемой манерой растягивать слова и придавать фразам игриво-капризный оттенок, так будто говорила не взрослая женщина под тридцать, а ошеломительная подросток-девчонка.
Когда-то это казалось ему очаровательным. Теперь вызывало только раздражение.
— Здравствуй, Кристина, — Антон поднял голову и посмотрел на молодую женщину, приближавшуюся к его столику с ослепительной улыбкой. У неё были густые, пышные волосы, падавшие роскошными локонами на плечи, полные губы, длинные ресницы и ещё более длинные блестящие ногти. Всего этого было так много, что сомнений в натуральности данного богатства не возникало ни у кого.
— Как же приятно тебя видеть! — пропела она. — Всё такой же красивый, как всегда! Я так рада! А то ходят слухи… говорят, ты всё, ну просто всё потерял!
Она театрально прижала руки к груди, закатила глаза и продолжила притворно заботливым тоном, в котором откровенно слышалась насмешка.
— А ты, я смотрю, сидишь себе спокойненько, ужинаешь, словно ничего не случилось. Правда, совсем один. Совсем не похож на себя: такой одинокий, печальный красавец — прямо так и тянет тебя усыновить.
«Интересно, осталось ли в ней хоть что-то своё, кроме кожи на ушах?» — невозмутимо подумал Антон, рассматривая бывшую.
Она, кажется, уловила его пристальный взгляд, слегка поёжилась и решительно опустилась за его стол напротив.
— Ты, Антошенька, зря так на меня смотришь, — заявила она, ослепительно улыбаясь ярко накрашенными губами. — Ты теперь вообще не имеешь на это права.
— С чего бы это? — он приподнял бровь.
— Напомнить, что именно мои деньги были вложены в твои… — он щёлкнул пальцами в поисках слова и, чуть склонившись к ней, договорил вполголоса: — …в твои «язык рома». Так что я, как инвестор и частичный собственник, имею хоть право поглазеть.
— Всё шутишь? — Кристина скривила губы в ироничной ухмылке. — А я слышала, тебе сейчас вообще не до шуток. Правда, что закрываешь фирму?
— А что ещё говорят? — лениво поинтересовался он.
— Много чего, — с удовольствием протянула она, откидываясь на спинку стула. — Говорят, дом продаёшь. Машины у тебя за долги забирают.
— А вот и нет, — он почти весело рассмеялся. — Тебя сильно дезинформировали. Всё немного иначе. Дом у меня действительно забирают, а вот машины — это я их продаю.
— Ну да, конечно. Это, безусловно, меняет дело, — Кристина растянула губы в неестественной улыбке, основная задача которой была продемонстрировать идеальный ряд белоснежных зубов.
— Послушай, а мой любимый бильярдный стол? — её глаза лукаво блеснули. — Тоже под нож? Продаёшь?
— Что ты, дорогая, — Антон даже не попытался скрыть сарказм. — Твой любимый бильярдный стол я передам в музей местного гламура. Пусть выставят там как почётный экспонат.
— Знаешь, я рада, что чувство юмора ты не потерял, — она качнула головой, явно стараясь не нарушить безупречную симметрию локонов. — А вот с аппетитом у тебя, смотри-ка, не очень. Странно. Ты же всегда ел за двоих, что бы ни происходило. Кстати, Антошенька, у тебя денежки-то есть, счёт оплатить? А то, может, тебе подкинуть — в память о нашей великой любви?
Он глубоко вдохнул, подавляя острое желание схватить эту размалёванную, насквозь фальшивую куклу за её роскошные, но чужие пряди и выставить из зала.
— Спасибо, Кристиночка, — холодно ответил он. — Я твои заботы ценю, но деньги у меня есть. Даже с учётом той суммы, которую ты выжала из меня на прощание.
— Да? Ну смотри, я же как лучше хочу. Мы ведь не чужие люди, — она сладко улыбнулась. — И вообще, мы тут все за тебя переживаем. Ты звони, если что, милый.
Ослепительно улыбнувшись ещё раз, Кристина поднялась и, демонстрируя победоносную осанку, направилась к выходу.
Антон задумчиво проводил её взглядом. Уму непостижимо: он прожил с этой женщиной почти два года и по крайней мере в начале их отношений воспринимал её как очаровательную непосредственную девушку. Теперь вспоминать об этом было и смешно, и стыдно. Кристина, конечно, мстительная стерва и могла бы прикусить язык, учитывая, сколько он в неё вложил — деньги, драгоценности, прочий гламурный хлам.
Но дело даже не в её злорадном кудахтанье, а в том, что, судя по словам, о его проблемах уже судачит весь город. О его банкротстве не просто знают — его обсуждают, смакуют, передают подробности из уст в уста. Да и бог с ними. Через несколько дней он всё равно потеряет всё, что ещё ему принадлежит, да к тому же останется должен приличную сумму. Жизнь, по большому счёту, можно считать законченной: он действительно всё проиграл.
Кристина, произнося своё «всё потерял», даже не подозревала, насколько близка к истине. Только речь шла не о счетах, машинах и домах. Ни она, ни кто-либо из того круга, в котором он вращался последние годы, не знали и не могли понять: самые страшные потери Антона не имели отношения к деньгам и имуществу. Он и сам осознал это совсем недавно, и это понимание навалилось на него тяжёлой плитой, перекрывшей воздух.
Бесконечная гонка за деньгами, успехом, престижем и мнимыми удовольствиями настолько затянула его, что мир вокруг исказился до неузнаваемости. Одни ценности вытеснили другие. Люди, которые были ему действительно дороги, незаметно ушли из его жизни, растворились, уступив место случайным спутникам последнего периода.
Теперь искусственный мир, в котором он обитал, рухнул, и Антон с ужасом обнаружил, что стоит в пустоте: ни семьи, ни друзей, ни любви, ни надежды.
«А если закончить всё сразу?» — неожиданно чётко сформулировалась мысль. — «Разом — со всеми сомнениями, мучениями, страхами».
Что его вообще ждёт дальше? Жизнь в съёмной конуре? Поездки в переполненном общественном транспорте на работу с зарплатой за месяц, равной сумме его недавних двухдневных трат? Взгляды окружающих — смесь удивления, сочувствия, злорадства и усталые, потерянные глаза родных? Сколько он это выдержит? И стоит ли вообще начинать?
Антон взял со стола почти пустой стакан. Тут же, словно из воздуха, рядом возник хорошо знакомый официант.
— Антон Владимирович, что-нибудь ещё? — спросил он дежурно-вежливым тоном, с натянутой улыбкой.
— Слушай, Игорь, принеси мне коньяка. Что-нибудь настоящее, — устало произнёс Антон.
— Могу предложить коньяк двадцатилетней выдержки, великолепный напиток, — услужливо отозвался официант.
— Отлично. Давай, — кивнул Антон.
— Значит, бокал коньяка, — уточнил парень в фартуке.
— Какой бокал, Игорь? — Антон усмехнулся. — Несите бутылку. Целиком. Есть что отметить. Я начинаю новую жизнь, только пока не решил, как распрощаться со старой, — он криво улыбнулся.
— Бутылку?.. — парень запнулся, смутился и слегка побледнел. — Но, Антон Владимирович… с нашей наценкой бутылка стоит почти тридцать пять тысяч.
— И? — не понял Антон.
— Простите… Просто… понимаете, тут… говорят… — официант явно мучился, подбирая слова. — Вы не обижайтесь, пожалуйста. Я знаю, вы наш постоянный гость, но… если что, недостачу ведь из моего кармана вычтут…
Антон мысленно поблагодарил судьбу за то, что давно разучился краснеть.
— Понятно, — тихо сказал он. — Ты тоже слухи слышал. И теперь боишься, что я не смогу заплатить за бутылку, верно, Игорь? Немного себе позволяешь.
— Простите, Антон Владимирович! — заторопился официант. — Я не хотел вас обидеть, правда. Просто… ну, вы же понимаете…
Пальцы Антона дрожали. Стараясь, чтобы это осталось незаметным, он достал портмоне и бросил на стол несколько крупных купюр. Через несколько минут перед ним стояла дорогая бутылка коньяка, которая уже казалась совсем не нужной.
«Боже, до чего я докатился», — подумал он. Мальчишка-официант, который ещё недавно смотрел на него снизу вверх, как на небожителя, мчался исполнять любой каприз, теперь сомневается в его платёжеспособности. Антон живо представил, как хватает злополучную бутылку и бросается к выходу, а Игорь за ним, размахивая фартуком. Картинка показалась настолько абсурдной, что его прорвало: смех вышел громким, хоть он и пытался его сдержать. Люди за соседними столиками начали оборачиваться.
После визитов Кристины и Игоря стало окончательно ясно: ни о каком расслаблении и спокойном осмыслении происходящего речи быть не может. Любимый ресторан в один момент опротивел, захотелось уйти, закрыться от людей и остаться одному — в крайнем случае с коньяком наедине.
Антон взял со стола так и не открытую бутылку, поднялся… и замер. В стороне, за несколькими столиками от него, он увидел женщину.
Он всегда любил женщин и не представлял жизни без женского присутствия. Будучи красивым, обаятельным парнем, а затем таким же мужчиной, он неизменно пользовался успехом у противоположного пола, охотно принимал внимание и сам щедро отвечал на него. Это никогда не было секретом для тех, кто его знал.
«Антошка у нас, похоже, бабник», — вздыхала мать, когда до неё доходили вести о новых романах двадцатилетнего сына.
«И что? Нормальный мужик должен быть чуть-чуть бабником», — смеялся в ответ отец, подтверждая слова тем, что тут же заключал жену в объятия.
Ирина, мама Антона, с сомнением смотрела на своего шутника-мужа, который за двадцать пять лет совместной жизни не отошёл от неё ни на шаг, и качала головой.
Впрочем, сам Антон, похоже, тоже не переходил допустимые границы, и упрекнуть его было особо не в чем. Став самостоятельным и быстро сделав карьеру, начав зарабатывать серьёзные деньги, он считал внимание женщин к себе естественным и вполне заслуженным. Романов у него было немало, за исключением одного достаточно долгого периода.
Тогда, к удивлению и самому себе, и окружающим, для него существовала только одна женщина во всём мире. Но и этот, почти монашеский по его меркам период, в итоге закончился.
Женщины в его жизни попадались разные: юные и опытные, умные и не слишком, ослепительно красивые и просто миловидные, откровенно корыстные и наивно благодарные. Опыт общения с противоположным полом у Антона Владимировича Громова был весьма богатый.
Но вот чего в нём было совсем мало — так это момента тихого, почти детского восторженного оцепенения, такого, какое он испытал сейчас, слушая негромкий гул голосов, звон посуды и лёгкую эстрадную мелодию где-то на заднем плане.
Есть особенные женщины, которые выделяются из любой толпы так же, как роза — из зарослей чертополоха. Их красота — не в чертах лица и не в пропорциях фигуры, а в повороте головы, линии профиля, завитке волос, едва намеченном силуэте. Глаза таких женщин могут быть скрыты волосами, вуалью, ресницами или вовсе закрыты, но их взгляд всё равно умудряется пронзать насквозь и притягивать.
Они не делают ничего, чтобы привлечь внимание, но цепляют его прочно и безоговорочно. Именно такая женщина сейчас сидела за столиком в нескольких метрах от Антона.
Он медленно выдохнул и опустился обратно на своё место. Уняв сердце, пару раз стукнувшее сильнее обычного, украдкой посмотрел в нужную сторону.
Она сидела к нему почти спиной, лишь чуть повернув голову. Антон видел линию плеча, руку с тонким запястьем, лежащую на столе, длинные тёмные волосы, свободно ниспадавшие на плечи и почти полностью скрывавшие лицо.
Со своего места он мог рассмотреть только скулу, изгиб ресниц и длинную шею, прикрытую прозрачным шарфом. Женщина, судя по всему, внимательно слушала собеседника напротив и едва заметно кивала.
Через пару минут её рука чуть приподнялась, кончики пальцев легко коснулись края бокала с вином. Антона бросило в жар. Он мучительно хотел увидеть её лицо и в то же время странно боялся этого.
Он опасался, что, стоит ему увидеть черты, магия разрушится, и вместо созданного воображением неземного существа окажется обычное земное лицо с привычным набором желаний и пороков.
Неожиданно она поднялась из-за стола. Так и не повернувшись к нему, но теперь Антон мог увидеть её фигуру целиком. Стройная, хрупкая, и при этом в линии плеч и в гибкой узкой спине угадывалась скрытая сила.
Она легко переступила с ноги на ногу, подняла руку и закинула волосы за ухо. Антону показалось, что он сходит с ума. Он видел эту женщину впервые, но был абсолютно уверен, что знает наизусть каждый её жест — особенно эту привычку поправлять волосы, каждый изгиб тела. Всё это наполняло его таким сильным и искренним чувством, какого он давно не испытывал.
Ему мучительно захотелось просто подойти и сказать: «Я люблю вас. Это звучит странно, но мне кажется, я любил вас всегда. Поверьте мне, пожалуйста, и позвольте это доказать».
Но что он сейчас может предложить такой женщине? Поехать вместе на машине, которую завтра заберут за долги? В дом, который фактически уже принадлежит банку? Даже если довести фантазию до конца и предположить, что она согласится (ну а вдруг в мире всё-таки есть место сказкам и чудесам?), что будет дальше?
Незнакомка и её спутник — высокий, статный молодой мужчина в отличном костюме — очевидно о чём-то договорились. До Антона донёсся негромкий, мелодичный смех женщины с едва заметной хрипотцой. Смех показался до боли знакомым. Он почувствовал, как на лбу выступили капельки пота.
Наконец она изящным движением просунула руку под локоть спутника и повернулась лицом к Антону.
Он посмотрел на неё и на мгновение закрыл глаза, понимая: зрение лишь подтвердило то, о чём его сердце кричало ещё до этого.
Их взгляды встретились.
Это была она. Их встреча в ресторане лишь подтвердила то, что Антон когда-то уже понял: в его жизни есть одна женщина, после которой всё вокруг кажется блеклым.
Антон вырос в счастливой семье, где люди по-настоящему любили и уважали друг друга. Отец, Владимир Громов, был журналистом в одном из ведущих изданий страны и большую часть времени проводил в поездках по стране и миру. Его жена Ирина работала врачом в больнице, часто дежурила сутками и возвращалась домой, как она шутила, «без задних ног».
При таком бешеном ритме могло бы показаться, что семейная жизнь должна была пострадать, но всё вышло наоборот: чем меньше супруги виделись, тем сильнее дорожили друг другом. Познакомились они ещё студентами и с тех пор были практически неразлучны. Когда у Ирины не оказалось собственного жилья, Владимир привёл её в родительскую квартиру, где к тому времени жила только его мать, давно овдовевшая жена профессора. Квартира была просторной, места для молодых хватило без труда.
Планировалось, что это временно, пока не обзаведутся своим уголком, но годы шли, и они продолжали жить втроём — Володя, Ира и мать Владимира, Анна Григорьевна. И что удивительно, всем троим было вместе хорошо. Стоило кому-то задержаться, как его тянуло обратно, в их маленький, но очень уютный мир.
Отношения в семье сложились редкостно гармоничные. Сын сильно любил мать, а она отвечала ему нежностью, в которой не было ни слащавости, ни удушающей опеки — спасали ирония и сложный характер пожилой женщины. Анна Григорьевна относилась к сыну и невестке как к детям — умным, талантливым, но абсолютно беспомощным в бытовых вопросах.
— Мои бездари даже ребёнка родить не могут, — ворчала она. — Видно, так и помру, внуков не дождавшись. Для того чтобы ребёнок появился, надо же хоть иногда дома бывать. Желательно обоим родителям сразу.
Между Ириной и Анной Григорьевной сложились отношения, совершенно не похожие на привычный конфликт «свекрови и невестки». Это было скорее похоже на связь матери и приёмной, но от того не менее любимой дочери.
Анна Григорьевна сама по себе была фигурой примечательной. Много лет она преподавала иностранные языки в одном из вузов, разработала собственную оригинальную методику, защитила докторскую и теперь, по её собственному выражению, находилась в состоянии «профессорской вдовы глубокой консервации». Привыкшая одним движением брови усмирять шумную студенческую аудиторию, дома она фактически была главой семьи. Ни Владимир, ни тем более Ирина с этим не спорили; более того, всех всё устраивало.
Наконец, спустя пять лет совместной жизни у Ирины и Владимира родился сын — почти чудом, как язвительно заметила Анна Григорьевна. Антон рос крепким, активным и очень смышлёным ребёнком. Поскольку Ирина откровенно мучилась без своей, как она говорила, проклятой, но любимой работы, бабушка первой отказалась от идеи долгого декрета и при первой возможности «выпустила» Ирину обратно в больницу.
В результате Антон с раннего детства оказался под её влиянием. Уже к десяти годам он свободно болтал на двух иностранных языках, имея уникального репетитора-полиглота в лице собственной бабушки. Владимир и Ирина по-прежнему много работали и довольно быстро решили, что Антон останется их единственным ребёнком.
Мальчик рос под надзором бабушки, исправно выполнял школьные задания, читался книги, немного хулиганил и в целом был нормальным школьником, довольным жизнью.
Время от времени Анна Григорьевна строгим, преподавательским тоном читала сыну и невестке нотации насчёт их недостаточного участия в воспитании. Особенно доставалось Владимиру.
— Упустим парня, — тяжело вздыхала она. — Ему нужно мужское воспитание. И нечего морщиться, дорогой сын. Неправильно, когда мальчишка с одной старой бабкой целыми днями сидит.
При этом слово «бабка» никак не вязалось с реальным видом Анны Григорьевны: высокая, полная сил женщина почти семидесяти лет, всё ещё красивая и безупречно одетая, она совершенно не походила на стереотипную старушку. Да и Антон не засиживался дома: он постоянно куда-то торопился, что-то придумывал, занимался мальчишескими делами.
Когда Антон учился в десятом классе, Анна Григорьевна неожиданно объявила внеплановое «родительское собрание».
— Так, дорогие мои дети, — строго и торжественно начала она, обращаясь к сыну и невестке. — Я всё понимаю: у вас работа, дела, грандиозные планы по спасению мира. Но в вашей жизни есть кое-что не менее важное, о чём вы, судя по всему, забыли. Поэтому официально предупреждаю: парень у нас вырос сложный.
Тревога, прозвучавшая в её голосе, стала неожиданностью для родителей. Снаружи всё выглядело благополучно: Антон учился нормально, до отличников не дотягивал, но и провалов не допускал. По некоторым предметам, особенно по иностранному, его успехи были выдающимися. В остальном он был крепким середняком, о котором учителя говорили, что тот мог бы учиться гораздо лучше.
Для Антона вообще было характерно состояние лёгкой несобранности: он не умел по-настоящему увлечься чем-то одним и довести дело до внятного результата. За годы школы он перепробовал массу занятий — от типичных мальчишеских до довольно необычных.
Сначала была художественная школа, но к изобразительному искусству он быстро остыл: терпения для скрупулёзной прорисовки деталей у него не нашлось. Потом всерьёз увлёкся футболом, но, начав регулярно получать по ногам, решил, что это удовольствие не для него. За футболом последовали секция самбо, гитара, скалолазание, курсы программирования и многое другое.
Каждый раз всё повторялось по одному сценарию: Антон с азартом брался за новое дело, несколько месяцев занимался с увлечением, затем интерес постепенно угасал, темп падал — и в итоге он бросал очередное хобби. Где-то задерживался подольше, где-то едва выдерживал пару недель, а результатом каждый раз оставались немножко навыков, знание терминов, умение поддержать разговор на тему — и всё.
С самооценкой у него проблем не было никогда. В любой компании он быстро выходил в число лидеров, неважно, шёл ли речь о подготовке песни к школьному смотру, сборе макулатуры, обсуждении подарка однокласснику или выяснении отношений между классами.
Антон был высоким, крепким, хорошо сложенным и обладал яркой внешностью. К старшим классам он превратился в откровенно красивого юношу: карие глаза с чуть насмешливым прищуром, прямой нос, высокий лоб, на который небрежно падали густые тёмные волосы, и кожа без единого прыща, когда большинство его сверстников отчаянно боролись с подростковыми проблемами.
Значение внешности в этом возрасте сложно переоценить. Красота и уверенность в себе сделали из Антона самоуверенного гордеца, а юношеский максимализм добавил ко всему этому жёсткие, порой хамоватые нотки. Именно об этом пыталась предупредить Анна Григорьевна, тревожно наблюдая за внуком.
— Мам, — протянул Владимир, выслушав её. — По-моему, ты всё драматизируешь. Нормальный Антошка парень. Ну да, балбес. Ну, ляпнет иногда лишнее. Но это же подростки. Они все в этом возрасте такие. А ты его сразу в «трудные» записала.
— Послушай, Володя, — резко ответила она. — Я сказала, что сочла нужным. Твоё дело — услышать меня или нет. Для начала просто спроси у своего сына, кем он собирается стать. Один-единственный вопрос. Между прочим, у него выпускной класс на носу.
— Ну как кем? — искренне удивился Владимир. — Мам, да ты меня совсем за дурака держишь. Неужели я настолько не знаю собственного ребёнка? Антон давно решил, он будет поступать в мед, и я его в этом полностью поддерживаю.
— Вынуждена тебя разочаровать, — холодно произнесла она. — Ты действительно совсем не знаешь своего ребёнка. В мед он уже давно не собирается. Так что так: либо ты начинаешь с ним говорить и пытаешься что-то понять и исправить, пока ещё есть шанс, либо я прекращаю с вами общаться.
— Ладно, только не нервничай, — поспешно заговорил Владимир, заметив, как мать нахмурилась. — Я с ним обязательно поговорю, обещаю. И вообще, я постараюсь проводить с ним больше времени, честное слово.
— Не поздновато ли, а? — иронично прищурилась она. — Не уверена, что ты уже ему нужен. Как и мы все.
Ирина, всё это время растерянно переводившая взгляд с мужа на свекровь, вдруг расплакалась.
— Не реви, — строго сказала Анна Григорьевна. — Поздно уже плакать. Да и не помогает это делу.
Разговор отца с сыном вышел тяжёлым и нервным для обоих. Владимир с изумлением понял, что у Антона совсем другая система координат и ценностей. Перед ним сидел уже не привычный «Антошка», а взрослый человек, открыто высказывающий довольно циничные мысли и вдруг показавшийся отцу чужим и очень далёким.
— Пап, ну какой мед? — лениво растягивая слова, произнёс Антон. — Я же не сумасшедший. Шесть лет напрягать мозги в институте, потом десять лет горбатиться за гроши в грязи и крови и, может быть, годам к сорока выйти на тридцать тысяч в месяц? Спасибо. У меня одна жизнь, и даже если бы их было девять, как у кошки, я бы всё равно задумался.
Владимир слышал, как простые слова «учиться» и «работать» сын заменяет презрительными «напрягать мозги» и «горбатиться», и невольно думал об Ирине, которая больше двадцати лет проработала врачом.
— А мама? — тихо спросил он. — Как же наша мама?
— А что мама? — раздражённо отозвался Антон. — Причём тут она? Мама жила в другое время. Тогда людей было за что любить, лечить их, наверное, хотелось. А сейчас не хочется. Лично мне точно.
— А чего тебе хочется? — спросил Владимир.
— Зарабатывать деньги, — спокойно ответил Антон. — Я хочу уметь зарабатывать. Сейчас смысл есть только в этом. Если у человека есть деньги, у него будет всё остальное.
В его голосе звучала твёрдая уверенность в собственной правоте, и Владимир вдруг понял, насколько бессильны его поздние попытки воспитывать взрослого мужчину с жёстким характером.
После школы Антон поступил в институт на экономический факультет, выбрав специальность «менеджмент организации».
— Что ж, Ир, — бодро говорил Владимир жене, — по крайней мере, это понятно. Время сейчас такое. Антошка — просто человек своего времени, вот и всё.
К середине учёбы Антону неожиданно вручили ключи от двухкомнатной квартиры. Это был итог многолетних накоплений Ирины и Владимира, к которым добавился серьёзный вклад Анны Григорьевны, продавшей ценную библиотеку покойного мужа.
— Научных работников в ближайшее время в нашей семье не ожидается, — усмехнулась она. — В гроб эти фолианты с собой не заберу, а взрослому парню нужно своё жильё, пока он нас всех окончательно не возненавидел.
После окончания института Антон устроился в крупную торговую компанию. Начинал он обычным торговым представителем с небольшой клиентской базой. Парень оказался талантливым, с прекрасной речью и безотказным обаянием. Настойчивости ему тоже было не занимать, а та самая целеустремлённость, которой не хватало в детстве, будто ждала своего часа.
Уже через год он стал лучшим торговым представителем компании, получил собственное направление и несколько сотрудников в подчинение. Работал без отпусков и выходных, почти во всём себе отказывая, включая личную жизнь. Через три года его назначили начальником отдела продаж, еще через два — коммерческим директором.
Владелец бизнеса был человеком непростым, но умел ценить талант и трудолюбие. Молодой мужчина из интеллигентной семьи, с высшим образованием и двумя иностранными языками, сделавший карьеру буквально на глазах у коллектива, вызывал его симпатию. Антон был красив, элегантен, уверенно держался на переговорах и стал отличной визитной карточкой фирмы. Директор с удовольствием наблюдал, как Антон на безупречном английском ведёт переговоры с иностранными партнёрами или с первого слова обезоруживает капризных чиновниц, встречая их в идеально сидящем деловом костюме.
Еще через пару лет Антон, уже известный в своей сфере коммерческий директор с хорошими связями, почувствовал, что созрел для собственного дела. Без серьёзных кредитов не обошлось, но он был уверен в себе и команде и без промедления начал свой бизнес.
Зарабатывать он стал более чем достойно и наконец почувствовал вкус настоящих денег. За несколько лет сменил несколько машин, объездил престижные зарубежные курорты и окунулся в жизнь, которая когда-то казалась пределом желаний. Неотъемлемой частью этой жизни были рестораны, ночные клубы и женщины.
Со временем, когда всё это превратилось в рутину, Антон заметил, что после клубов у него болит голова от шума и духоты, от бесконечных шуток и разговоров окружающих буквально сводит скулы, от ресторанной еды — желудок, а общее состояние всё чаще напоминает скуку и апатию. Девушки, отличавшиеся, казалось, только длиной ног и цветом лака на ногтях, сменяли одна другую, не оставляя в его жизни ни малейшего следа. С родителями и бабушкой он виделся всё реже, будто между ним и семьёй росла невидимая стена.
Однажды в выходной день празднование юбилея одного из крупных партнёров плавно перетекло в ночную гулянку с переездом в клуб. Всё шло по привычному сценарию. Спустя несколько часов Антон почувствовал себя плохо: стало душно, в голове поднялась тяжёлая хмельная волна, захотелось тишины, воздуха и одиночества.
Он с трудом выбрался из объятий очередной пассии и незаметно вышел на улицу. Ночь клонилась к утру, над городом поднимался ещё бледный, но неумолимый рассвет. Накануне было тепло, но к ночи заметно похолодало, и легко одетый Антон быстро продрог. Чтобы согреться и хоть немного прийти в себя, он прибавил шаг, направляясь в сторону дома.
Чем ближе было утро, тем плотнее становился туман, и вскоре он оказался в густой молочной дымке. Мир будто замер или вовсе исчез: ни звука, ни движения.
Антон вдруг остро почувствовал себя совершенно одиноким — и в то же время не один: рядом было что-то таинственное, неизвестное и, возможно, опасное. Ему одновременно стало и страшно, и интересно.
И вдруг совсем рядом, в нескольких шагах, туман разошёлся, словно кто-то изнутри прорвал в нём отверстие, и из молочной пелены прямо на Антона вышла белая лошадь.
— Всё, доигрался, — испуганно подумал он. — Людям в крайнем случае белочка мерещится или зелёный змий. А ко мне — белая лошадь. Хотя, что уж там, зато красиво.
Лошадь действительно была великолепна: абсолютно белая, без единого пятнышка, с длинной шелковистой гривой и гордо поднятой головой. Она двигалась грациозно, словно танцевала — каждое копыто на долю секунды задерживалось в воздухе. Антон восхищённо вздохнул: белая лошадь, танцующая в тумане, выглядела как кадр из фэнтези. Он даже вгляделся в её морду, пытаясь убедиться, что из лба, на всякий случай, не торчит рог.
«А вдруг это и правда единорог?» — пронеслось в голове. — «Тогда сразу понятно, откуда ночью в центре города белая лошадь. Единороги же такие — появляются, где захотят и когда вздумается».
Потом вспомнил: по легендам, они показываются только девушкам и обязательно невинным, и хмыкнул, поразившись собственным познаниям в фольклоре.
«Какой бред лезет в голову с похмелья», — подумал он, с облегчением уцепившись за эту трезвую мысль.
И тут он её увидел.
Рядом с лошадью, держась за повод, шла девушка. Невысокая, хрупкая, почти растворённая в тумане, она до этого момента просто не попала ему в поле зрения: всё внимание забрала лошадь. Увидев её, Антон замер.
Сказка продолжалась: рядом с белой лошадью, которая, несмотря на здравый смысл, всё ещё вполне могла оказаться единорогом, из тумана возникла эльфийка.
Тёмные гладкие волосы свободно спадали ей на плечи, а ноги, казалось, и вовсе не касались земли. Девушка словно плыла в тумане, лишь намечая шаги едва ощутимыми прикосновениями к мостовой.
Антон тряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение, и мысленно поклялся завязать с алкоголем и ночными кутежами.
В этот момент он не выдержал и оглушительно чихнул.
Сказка моментально рассеялась. Эльфийка удивлённо посмотрела на его сгорбленную, помятую фигуру и вполне земным, хотя и очень мелодичным голосом сказала:
— Будьте здоровы.
Лошадь, как будто поддерживая хозяйку, мотнула головой и недовольно фыркнула, демонстрируя самую обычную, лишённую волшебных рогов голову.
Антон растерянно выдохнул: «Спасибо…» — и невольно залюбовался парой перед собой. Девушка казалась хрупкой, почти воздушной, но при этом уверенно удерживала на поводу огромное сильное животное, и никаких сомнений не возникало: лошадь безоговорочно слушалась свою хозяйку. Светлые и серые глаза необычно контрастировали с гладкими тёмными волосами, уголки губ были чуть приподняты, и казалось, что она вот‑вот улыбнётся.
Через секунду она действительно улыбнулась, приветливо махнула ему рукой и пошла дальше. Антон неожиданно ощутил, будто у него отнимают что‑то невероятно прекрасное.
— Подождите, подождите, пожалуйста! — не выдержал он.
Он со всех ног бросился за ними, догнал и зашагал рядом с девушкой, пытаясь заглянуть ей в лицо.
— Извините, что пристаю к вам, но можно я вас провожу? Мало ли что, всё‑таки ночь… — выдохнул он.
— Скорее уж мы вас проводим, — ответила она, искоса глянув на него.
Антон вдруг понял, что ему совершенно всё равно, кто кого провожает. Главное, что он может идти рядом с этой удивительной парой и чувствовать себя по‑детски счастливым.
— Как поздно вы гуляете, — заметил он, только чтобы разорвать тишину.
— Задержались за городом на празднике, — спокойно объяснила она. — Видите ли, мы с Бьянкой подрабатываем на морковку и сахарок. Она их обожает. Задержались, пришлось возвращаться пешком.
— С Бьянкой? — переспросил он.
— Её зовут Бьянка, — сказала девушка, ласково проведя ладонью по морде лошади, между ноздрями.
— О, как мартини, — нелепо сострил Антон и тут же покраснел. — Простите, глупая шутка.
— «Бьянка» по‑итальянски — «белая», вот и всё объяснение, — она слегка пожала плечами. — Простите, но нам нужно поторопиться. Всего вам доброго, уважаемый ёжик в тумане.
Она тихо прыснула, легко оттолкнулась от земли и словно невесомая, как пушинка, вспорхнула в седло. Антону даже показалось, что она взлетела.
— Где я могу вас найти? — почти с мольбой спросил он.
— На ипподроме, — ответила она, пожав плечами и тронув лошадь ногами.
Поредающий, но всё ещё плотный туман проглотил всадницу и её лошадь, сначала превратив их в зыбкие силуэты, а потом и вовсе растворив в серой дымке. Антон ещё долго стоял на месте, вслушиваясь в постепенно затихающий цокот подков по асфальту.
Следующие несколько дней он откровенно маялся от какого‑то странного, но очень сильного чувства. Вдруг резко опостылевший офис с его мёртвым, перегнанным через кондиционеры воздухом и бесконечными делами, раньше казавшимися интересными, теперь раздражал до невозможности. Телефонные звонки, лица людей, на которых было написано одно‑единственное слово — «деньги», вызывали отвращение.
«Неужели я теперь такой же?» — спрашивал он себя, глядя по утрам на собственное отражение в зеркале. «И у меня на лбу та же печать? Неужели, глядя на меня, люди думают только о том, сколько на мне можно заработать?»
И всякий раз в этот серый, липкий мир врывался образ девушки на белой лошади, окружённой туманом, и сразу становилось светлее, хотелось улыбнуться. Наконец, бросив всё, он сел в машину и поехал на ипподром.
Старое здание, вероятно построенное ещё в начале прошлого века, встретило его суетой, шумом, непривычными запахами и особой атмосферой, которая бывает только там, где люди и животные живут и работают бок о бок. Антон поднялся на трибуну и принялся жадно разглядывать всё вокруг, надеясь увидеть лошадь и девушку, чей образ не давал ему покоя уже несколько дней.
«Вот дурак», — ругал он себя. — «Даже не спросил, как её зовут…» Тогда ночью ему почему‑то и в голову не пришло узнать её имя: казалось, у этого полуэфемерного, почти неземного существа просто не может быть обычного земного имени. Ну не может же эльф зваться какой‑нибудь Машей или Катей.
И вдруг он увидел её. Она сидела верхом на другой лошади, но Антон мгновенно узнал её. Уже казалось, что он отличит её фигуру в любой толпе.
Он сбежал с трибуны к барьеру, отделявшему поле от зрителей. Девушка вела лошадь неспешным шагом вдоль трибун, и тут Антон понял, что не знает, как к ней обратиться. Кричать: «Эй, девушка, дурацкая девушка!» — было бессмысленно, она даже не обернётся.
И вдруг, сам себя удивив, он заорал, размахивая руками и подпрыгивая на месте, как ненормальный:
— Здравствуйте! Здравствуйте! Это я! Я, ёжик в тумане!
Она повернула голову, с удивлением вглядываясь в его лицо, вспоминая, и наконец широко, весело улыбнулась и помахала ему рукой.
— Здравствуйте, ёжик! — откликнулась она.
И Антону показалось, что в пасмурный день вдруг выглянуло солнце.
Минут через тридцать она подъехала к барьеру, у которого он всё это время терпеливо маячил, и легко спрыгнула с лошади. Он невольно залюбовался ей: стройные ноги в невысоких сапожках, белые лосины, подчёркивающие фигуру, узкий жакет, делавший силуэт ещё более точёным. Образ завершали перчатки и шляпка, напоминающая укороченный цилиндр.
Антон заметил, что большинство наездников щеголяли в каких‑то нелепых шлемах, уродующих их пропорции, но его прекрасная «амазонка» — а он уже мысленно называл её только так — носила удивительно элегантный головной убор, который ловко сидел на волосах, собранных сзади в узел. Для полного сходства с романтичными всадницами прошлых эпох ей не хватало разве что вуали.
— Вы такая красивая, — он пошёл в атаку без лишних вступлений.
Ему отчаянно хотелось заинтересовать её, удержать в своём мире, не позволить вновь раствориться в каком‑то недоступном ему пространстве. Она удивлённо посмотрела на него и положила ладонь на барьер. Изящная, но сильная рука сразу притянула взгляд. Коротко остриженные ногти на тонких пальцах буквально завораживали.
Он уже и забыл, что у женщины могут быть не пятисантиметровые когти всех цветов радуги, облепленные стразами, а просто аккуратные живые ногти. В их мужской компании даже шутили, что такие длинные ногти приклеивают, чтобы крепче держать жертву, и это уже не ногти, а настоящие когти. Антону до дрожи в коленях захотелось взять эти маленькие ладони, прижать к своему лицу.
«Что со мной происходит?» — с изумлением прислушивался он к самому себе.
— Милая амазонка, — начал он, стараясь вернуть привычную уверенность, — я ведь даже не знаю, как вас зовут.
— Вы для этого приехали? — она улыбнулась. — Меня зовут Нина, так что можете считать задачу выполненной.
— О нет, Нина, простите, — быстро заговорил он. — Я хотел пригласить вас поужинать в ресторан.
Это была привычная фраза, отточенная годами в его прежней среде и действовавшая безотказно на женщин любого возраста.
— Спасибо, но я не хожу по ресторанам, — спокойно сказала она, без тени кокетства. — Так что, если это всё, мне нужно идти.
— Нет‑нет, не уходите, — торопливо перебил он. — Но что же делать, если мне очень хочется побыть рядом с вами?
Слова были удивительно просты и искренни и впервые за много лет означали ровно то, что он чувствовал. Нина удивлённо взглянула на него и на мгновение задумалась.
— Ну что ж, тогда пройдёмте, мы приглашаем вас на ужин, — наконец сказала она. — Правда, не в ресторан, а в конюшню. Но ведь это не важно, правда?
Она лукаво посмотрела на него, и Антон истово закивал. Потом они кормили лошадей, и тёплые бархатные губы животных дышали им в ладони, нежно перебирая морковку и сахар. Умные глаза коней смотрели на людей с мягким снисхождением, как будто спрашивая: «Ну что, самопровозглашённые цари природы, как вам там, на троне, на который вы сами себя посадили, не жмёт?»
Антон, словно во сне, не отходил от своей феи ни на шаг, а когда пришло время прощаться, он сказал:
— Нина, сегодня был один из лучших дней в моей жизни. Можно я приду ещё?
— Конечно, приходите, — воскликнула она. — Вообще, кто однажды привязался к лошадям, уже никогда не сможет без них.
«Мне кажется, я уже не могу без тебя», — хотелось ответить Антону, но он промолчал.
Нина была мастером по конному спорту: иногда выступала на соревнованиях, но большую часть времени тренировала лошадей и занималась с детьми, обучая их выездке. Мир Нины для Антона был не просто другим, отличным от его привычной реальности — это была словно другая планета. И сама Нина казалась инопланетянкой.
С ней всё было иначе: по‑другому смотрелись любимые фильмы, еда стала вкуснее, краски мира — ярче. Оказалось, что у разных цветов есть свой запах, а от скрипичной музыки к горлу подкатывают слёзы. Выяснилось, что иногда, чтобы сказать очень многое, достаточно просто промолчать, а кучей слов можно убить самую простую мысль.
— Нинка, я люблю тебя, — восторженно произнёс он через полгода их отношений.
Нина стала первой девушкой в его жизни, которую он привёл к родителям и бабушке.
— Блаженная, — вынесла свой категоричный вердикт Анна Григорьевна, довольно улыбаясь. — Её обидеть — всё равно что ребёнка ударить.
Мама с отцом тоже улыбались — впервые за много лет. Простой, тёплой улыбкой, как тогда, когда маленький Антон прыгал между ними, держась за их руки.
Антон и Нина поженились — совсем не так, как он когда‑то представлял свою свадьбу. Скромно и просто. По просьбе Нины он отказался превращать их личный день в дорогую и пышную показуху.
Однажды Нина спросила:
— Антон, а ты не хотел бы ребёнка?
— Хотел бы, — искренне ответил он. — Очень. Только, Нинок, давай немного подождём, ладно? Я хочу, чтобы у нас было всё, понимаешь? Мне нужен ещё год, чтобы заработать настоящие деньги.
— Но у нас же уже всё есть, Антон, — мягко возразила она. — У меня есть ты, у тебя — я. Что тебе ещё нужно?
— Ниночка, это всё, конечно, правильно, но этого мало, — упрямо сказал он.
Нина сомневающе покачала головой, но спорить не стала.
Через полгода его зам, заодно частый компаньон по прежним развлечениям, заметил:
— Скучный ты стал какой‑то, Антон. Не появляешься нигде. Наша компания по тебе скучает. Девочки всё время спрашивают.
Он наклонился ближе и вполголоса добавил:
— Вообще‑то, иногда сходить налево ещё ни одному верному супругу не мешало. А то форму растеряешь.
Терять «форму» не хотелось; жалко было имиджа прожигателя жизни. Тихое счастье с Ниной стало казаться пресным, лишённым привычной остроты и опасности. Антон снова начал развлекаться так, как было принято в его кругу. Нина всё видела, но, как ни старалась, ничего изменить не могла.
— Да ладно тебе, Нинка, перестань, — отмахивался он. — Я, между прочим, работаю целыми днями — для тебя. Имею я право расслабиться после работы?
Это стало началом конца.
Однажды на очередной клубной вечеринке, куда Нина отказывалась идти под любым предлогом, он сильно напился и принял какие‑то таблетки. То, что последовало, оказалось для них обоих роковым.
— Что с тобой, Антон? — Нина смотрела на него широко раскрытыми глазами.
— А‑а‑а, святая Нинель! — ухмыльнулся он, едва стоя на ногах. — Вот, привёл тебе хорошую знакомую, познакомься.
Он вытащил руку из кармана; в пальцах были зажаты кружевные женские «атрибуты».
— Упс! Надо же, она не вся пришла, где‑то по дороге растерялась, — проворчал он. — Чего смотришь? Ну что ты на меня смотришь, а?
Нина молчала, и его окончательно понесло.
— Как же ты мне надоела со своей правильностью, верностью, любовью! — заорал он. — Неужели не понимаешь, что всё это невыносимо скучно? Скучно, Нинка!
Он кричал, будто зверь, бесился от того, что она молчит.
— Ты даже не женщина, ты ходячая добродетель! Иногда мне кажется, что от твоей святости я сам в евнуха превращаюсь. А ты сама… ты даже ребёнка родить не способна!
Нина качнулась, будто сейчас упадёт, но выпрямилась, собравшись, и молча ушла в комнату. Антон продолжал пьяно пялиться в бессмысленно прыгающие картинки на огромном экране.
Через какое‑то время Нина вышла, еле волоча за собой большой чемодан.
— О‑о‑о, — встретил её Антон глупым смехом. — Исход святой кобылки из конюшни греха. Надеюсь, ты там моего ничего не прихватила — на долгую память.
— Остановись, Антон, — Нина подняла голову и посмотрела на него так, словно видела впервые.
Но ни язык, ни мозг ему уже не принадлежали.
— Ну и катись, вали к своим жеребцам, — продолжал он. — Только учти, если рассчитываешь что‑то у меня отжать — даже не надейся. Уйдёшь так же, как пришла, налегке. Привет белой лошадке!
— Прощай, бедный ёжик… — прошептала Нина, оглянувшись, с болью и жалостью посмотрела на него, затем вышла и навсегда закрыла за собой дверь.
На следующий день Антон проснулся с ощущением, что голова оторвётся, стоит только пошевелиться. Жуткая тошнота и головокружение едва не довершили начатое. Сказанное Нине вспоминалось отрывками, но липкое чувство мерзости и грязи не отпускало. Хотелось отмыться, откреститься — но было поздно.
Он пытался поговорить с Ниной, объясниться, но, не добившись ничего, в какой‑то момент махнул рукой: апатия и безразличие взяли верх. После её ухода жизнь снова понеслась прежним яростным темпом, и Антон не сразу заметил, как стремительно катится вниз.
Одна попойка перетекала в другую, дни путались с ночами, и он уже не понимал, заканчивает очередной загул там же, где начал, или в другом месте. Женщины сменяли одна другую, ничем не отличаясь, ничего не давая взамен и требуя всё.
Со временем в его жизни появилась роскошная Кристина, которая всерьёз взяла его «в оборот» и за два года совместной жизни выжала из него кучу денег и остатки мужского достоинства.
Неожиданно тяжело заболел отец: врачи поставили диагноз — неоперабельный рак. Жизнь всей семьи превратилась в бесконечную борьбу за каждый день, но Антон в этой борьбе участвовал мало. Он лишь изредка наведывался к родителям, а потом в больницу, с пустыми, выхолощенными словами поддержки.
Несмотря на предостережения бывшего начальника, у которого когда‑то начинал карьеру, Антон заключил договор с сомнительным перевозчиком и для закупки огромной партии товара взял крупный кредит. Во время доставки всё было украдено и заменено контрафактным товаром, и Антона обвинили в крупной афере.
Он сидел в кабинете и изучал повестку в прокуратуру, когда раздался звонок.
— Антон, — голос матери звучал хрипло, словно каждое слово давалось с болью. — Я знаю, ты занят, как всегда, но ты должен, обязан приехать к папе в больницу. Ты очень давно не был у него. Ему хуже. Он просил передать, что хочет тебя видеть.
— Да‑да, мам, конечно, — рассеянно отозвался он, не отрываясь от документа. — Я приеду. Сегодня не смогу… Завтра. Нет, завтра тоже не получится. На следующей неделе обязательно, обещаю. Ладно, мам, извини, некогда.
Доехать он так и не успел. Владимир умер на следующий день. На похоронах Антон не нашёл в себе смелости посмотреть в глаза ни матери, ни бабушке в инвалидном кресле.
Вид Анны Григорьевны, всегда энергичной, стремительной, а теперь прикованной к сиденью, потряс его. Он сбежал с кладбища, и, как ему показалось, почти никто этого не заметил.
Через несколько месяцев всё было кончено. Едва избежав срока, Антон остался должен огромную сумму за товар, неустойки и кредиты. Продажа всех активов — фирмы, загородного дома, обеих машин — только позволила погасить тело долга. Его бизнес и деловая репутация были уничтожены.
…Нина стояла посреди ресторана, опираясь на руку незнакомца, и смотрела на Антона. Она не изменилась — будто только вчера вышла из густого тумана с белой лошадью. Антону вдруг стало невыносимо больно. Очевидно, она поняла это по его лицу: Нина всегда знала, когда ему плохо.
Что‑то шепнув спутнику, она мягко высвободила руку и подошла к столику Антона. Легко, бесшумно села напротив — на тот самый стул, где полчаса назад сидела Кристина. Казалось, мир только что показал Антону свою тёмную, грязную, порочную сторону, а теперь для контраста посадил напротив чистоту и свет, предлагая выбрать, к какой стороне принадлежит он сам, Антон Громов.
— Здравствуй, Антон, — произнесла Нина своим чистым, почти прозрачным голосом.
— Здравствуй, Нина, — прошептал он.
— Тебе плохо, — сказала она, не спрашивая.
— Да, мне плохо, Нина, — честно признался он. — Я заблудился в тумане и, кажется, уже навсегда.
— Ты всегда был ёжиком в тумане, — улыбнулась она. — Но хватит блуждать, пора выходить на солнышко. Я знаю, ты сможешь.
— А белая лошадка ждёт ёжика там, за туманом? — спросил он, прекрасно понимая ответ и вовсе не рассчитывая его услышать.
Было очень больно, как будто прямо сейчас с него содрали кожу, которую он нарастил на себе за годы ненастоящей, мёртвой жизни. Но эта боль была странно целительной: она возвращала ему способность чувствовать.
Нина тихо покачала головой, положила на его руку свою ладонь — тёплую и сухую, всё с теми же коротко остриженными ногтями, будто делилась с ним силой, — потом поднялась и ушла. Но тепло от её улыбки и прикосновения осталось.
«Что за ужас я себе напридумывал?» — подумал он. «Если меня не станет, что будет с моими близкими?»
Отца он уже потерял, но у него оставались любимые женщины, ради которых нужно жить, которые любят его, несмотря ни на что, и ждут дома. Он начнёт всё сначала. Завтра же поедет к маме и бабушке и будет просить прощения за годы гордыни, забывчивости, жадности и глупости. И его простят. Вот это и будет настоящее счастье.