Убийца из прошлого. Валерий Введенский. Главы 7-9

Глава 7, в которой званый ужин заканчивается семейными ссорами

Суббота, 5 декабря 1870 года,

Санкт-Петербург

Субботнее заседание Окружного суда закончилось очередным триумфом Дмитрия Даниловича. Публики на сей раз пришло предостаточно, злые языки даже утверждали, что судья Фитингоф вчера нарочно отложил дело, дабы сегодня Тарусов смог насладиться победой при полном зале.

На вопрос «Зачем это Фитингофу?» сплетники многозначительно закатывали глаза. Мол, неужели сами не понимаете?

В отличие от Дмитрия Даниловича, начальник сыскной Крутилин уехал из суда расстроенным: портье, которого собирался опросить после заседания, на него не явился, а посланный тотчас в Серапинскую гостиницу Яблочков вернулся ни с чем. Выяснил лишь, что вчера портье неожиданно взял расчет и убыл в неизвестном направлении.

Иван Дмитриевич корил себя за то, что упустил мерзавца. Следовало еще вчера его опросить, да не сложилось. После происшествия у Тарусовых Крутилин сперва отправился к прокурору. Тот, ознакомившись с письменными показаниями княгини Тарусовой и девицы Желейкиной, самолично допросил внештатного агента сыскной полиции Выговского и распорядился следствие против него не начинать ввиду отсутствия преступления. После чего начальник сыскной отправился на доклад к обер-полицмейстеру, где выслушал благодарность:

— Не мытьем, так катаньем мы от Ломакина избавились, — произнес со значением Федор Федорович.

Даже по рюмке выпили. Но в представлении Выговского к ордену отказал категорически:

— Еще чего. Пусть радуется, что вылез сухим из воды.

А вот самому Крутилину орден пообещал. После чего окрыленный Иван Дмитриевич помчался к Ангелине. Эх, надо было сперва на Обуховский проспект заскочить…

Анна Васильевна считала брак дочери мезальянсом, ведь ее Наташа, хоть и бесприданница, дворянка, а Прыжов всего-навсего купеческий сын. А то, что с ним в дом вернулся достаток, считала само собой разумеющимся.

Для того и существуют на свете мужчины, чтобы женщин содержать.

Узнав про приглашение Тарусовых, стала настаивать, чтобы дочка сказалась больной:

— Прежде чем по гостям шастать, манерам своего Лешку обучи, — зудила она все утро Наталье Ивановне.

— Но Тарусовы знают его давно, у них мы и познакомились, — возразила та.

— На свою беду.

— Не говорите так, маменька.

— Ходить туда не следует. Во всяком случае, пока. Раньше твой Лешка сам по себе был. А теперь муж. Ежели ляпнет что, нас опозорит.

Однако переубедить дочь Анна Васильевна так и не смогла. И тогда пошла на хитрость — перед самым уходом молодых внезапно «вспомнила», что ее незабвенный Иван Митрофанович во время поста визитов не делал, и попробовала настоять, чтобы Прыжовы остались дома. Алексей не сдержался и обругал тещу. Наталья Ивановна, хотя и поехала с ним, всю дорогу проплакала.

Тарусовы не постились, но для гостей расстарались: суп á la Provansale со стерлядью и гренками, разварная щука с картофельными котлетами под клюквенным соусом, пироги с грибами и капустой, икра паюсная, маринованные угри, а на десерт миндальный торт.

После ужина, когда удалились дети, разговор зашел о сегодняшнем процессе:

— В злоключениях Шалина виноват исключительно следователь Бражников, — заявил Дмитрий Данилович. — Он должен был сразу обыскать нумер. Сразу!

— Подозреваешь злой умысел? — уточнила Сашенька.

— Нет. Обыкновенная халатность [32]. Будь Бражников соучастником, помогать Выговскому не стал бы.

Сам Антон Семенович на званом ужине не присутствовал — исполнял данное Бражникову обещание: они вместе закатились в публичный дом, заказали ящик бургундского и абонировали на ночь малышку Жаклин.

— Ох уж этот Бражников, — усмехнулся Прыжов. — Лень его когда-нибудь погубит. Сегодня из-за нее он проспорил мне бутылку вина. Уже слыхали о двойном убийстве на Введенском канале?

Дамы пожали плечами. Диди почесал затылок:

— Где извозчик застал жену с любовником?

— Точно.

— И задушил обоих.

— Да нет, не задушил… — поправил доктор.

— Разве?

— Жену пытался, но не вышло.

— Верно! Вспомнил. Обоих ломом…

— Да. Так Бражников в заключении и написал. Но, как выяснилось, на место преступления Петр Никанорович не выезжал, трупы осмотреть не удосужился, а выводы про орудие убийства сделал по протоколам наружной полиции. Насчет извозопромышленника Пшенкина городовые оказались правы: рана на его голове действительно нанесена тупым цилиндрическим предметом, лобная кость вдавлена внутрь черепа, ткань имеет размятие по центру. А вот у Стрижневой…

— Дорогой, — одернула доктора супруга, — хватит с нас шокирующих подробностей. В обществе про трупы не говорят.

Права была матушка, ох права. Неотесанный мужик, вот он кто.

— А о чем там говорят? — с трудом сдерживая ехидство, уточнила Сашенька.

Наталья Ивановна запнулась. В отличие от княгини, на приемах и балах ни разу не была.

— Ну… о погоде, общих знакомых… Обо всем, что не скучно.

— Если вам скучно, ступайте к детям, — предложила ей Александра Ильинична.

Прыжова прикусила губу: она-то надеялась, что после замужества ее сиятельство будет относиться к ней как к ровне. Но стоило открыть рот, как ей тут же указали на прежнее место, не преминув напомнить, что она их бывшая гувернантка.

Возмущенная Наталья повернулась к мужу. Неужели не заступится?

— И вправду, дорогая, — из самых лучших побуждений (зачем ей знать подробности преступлений) поддержал Сашеньку Прыжов. — Сходи к Володе, он так тебя любит.

От обиды у Натальи Ивановны увлажнились глаза. Зачем она сюда явилась? Чтобы служить всеобщим посмешищем? Но делать сцену не стала. Потом с мужем разберется, дома. Даже нашла силы мило улыбнуться:

— Нет, хочу побыть с тобой.

Сашенька усмехнулась:

— Значит, продолжай про трупы. И поподробнее, — велела она Прыжову.

— Стрижневу муж сперва пытался задушить, но она сильно сопротивлялась, ей даже удалось вырвать ремень из его рук — о том свидетельствует ободранная в кровь кожа на пальцах жертвы, — продолжил судебный доктор. — И тогда обезумевший от ревности Ванька Стрижнев ударил жену по голове. Но не ломом, нет. Проникающая в теменную кость рана имеет четкую прямоугольную форму: длина около вершка, ширина в его половину, глубина — почти четыре [33].

— Клинок? — предположил Диди.

— Дай дорасскажу, сам все поймешь… В сгустке крови, вытекшей из раны, я разглядел под микроскопом хлопья черного цвета.

Присяжный поверенный задумался: что бы это могло быть? А вот его жена догадалась сразу:

— Сажа?

— Правильно.

— Стрижневу убили кочергой?

— Тебя бы в следователи, — похвалил княгиню судебный медик. — А вот Бражников начал спорить. Мол, если кочергу в санях не нашли, она ни при чем.

— Бражников — лентяй, — со свойственной ей категоричностью заявила княгиня. — Гнать таких из следствия надо.

— Что ты, — возразил князь. — Пусть ленятся на здоровье, пусть ошибаются, да почаще. Нам, адвокатам, сие только на руку.

— Судебным медикам тоже, — поддержал друга Прыжов. — Я предложил Петру Никаноровичу пари, что в доме Стрижневых найду кочергу со следами крови. И выиграл бутылку красного вина.

— Неужели полиция не заметила при обыске испачканную кочергу? — удивилась Сашенька.

— А она не была испачкана, Стрижнев ее вытер. Но моя верная «ищейка» — перекись водорода — кровь «учуяла» сразу.

Вытекшая из организма кровь быстро меняет цвет: сперва из красной превращается в коричневую, затем становится желто-зеленой. Установить, кровь это или нет, судебные медики не умели до середины девятнадцатого века.

Но в 1853 году австрийский исследователь Людвиг Тейхманн-Ставларский обнаружил, что если в смесь соленой воды и уксуса капнуть кровью, то после кипячения в растворе образуются микроскопические кристаллы, которые он назвал гемами. Тейхманновская гемпроба тут же была взята на вооружение судебными экспертами, но, увы, точной не была — если одежду с подозрительными пятнами успевали до исследования прокипятить, результата она не давала.

Более простой и надежный способ обнаружения крови с помощью перекиси водорода (при реакции кровь вспенивается) предложил в 1863 году немецкий химик Шенбайн [34].

— Так мы с Бражниковым оказались на месте преступления, — продолжил Прыжов.

— Ах, вот почему опоздал к обеду, — поняла Наталья Ивановна.

— Ну да. Я же объяснил: задержался на службе, — напомнил супруге Прыжов.

— На службе? Думаешь, не знаю, что осмотр места преступления в твои обязанности не входит?

— Я действовал в интересах правосудия. Разве мог допустить, чтобы убийцу двух человек оправдали из-за ошибочного заключения следователя?

— А о маме ты подумал? Из-за твоего опоздания у нее чуть язва не открылась.

— Нет у нее никакой язвы. Сколько раз повторять? — взорвался Прыжов. Пресловутая язва сидела у него в печенках. — Анна Васильевна нарочно ее выдумала, чтобы мы ходили по струнке.

— У матушки боли. Она страдает. А ты бесчувственное существо. Тебе наплевать.

Сашенька с большим удовольствием наблюдала за ссорой новоженов: как она и предполагала, этот брак сразу затрещал по швам. Зря они его заключали.

— Боли пройдут, если Анна Васильевна будет соблюдать диету. Поменьше есть сладкого, соленого, кислого…

— Уже куском хлеба нас попрекаешь? — взвилась Наталья Ивановна.

Дмитрий Данилович попытался обернуть все в шутку:

— Что вы, Наталья Ивановна? Вы неправильно поняли Алексея. Доктора почему-то уверены, что лучше нас знают, как нам питаться. Представьте, он и мне диету прописал.

— Пить поменьше коньяка, — объяснила княгиня, недовольно поглядывая уже на третью после ужина рюмку.

— Давай про это не будем, — отмахнулся от супруги Диди и повернулся к Прыжову. — Так что вы еще нашли у Стрижневых?

— Кроме кочерги, ничего, — признался Алексей: он был расстроен, что семейный раздор вышел наружу. — Разве что…

Он потянулся к саквояжу с медицинскими инструментами, с которым не расставался, даже когда шел в гости, и вытащил из него книгу в дорогой коленкоровой обложке:

— Вот, валялась под кроватью. «Пьесы Шекспира» в переводе на русский. Странно, не правда ли?

— Что в том странного? Что их переводят на русский? — принялся в своей манере разглагольствовать Диди. — Согласен, Шекспира надо читать в оригинале. Но, увы, не все знают староанглийский.

А Сашеньку словно молния ударила. Как это возможно? Ведь все, абсолютно все детали совпадают: и в романе Гуравицкого, и на Введенском канале убиты извозопромышленник и его любовница; и там и сям в преступлении подозревается муж — извозчик, у которого в санях находят лом и ремень, а в убогом жилище — томик Шекспира.

Совпадение? Творческое озарение? Или же…

Нет! Конечно, нет! Гуравицкий — не убийца. Всего лишь безвестный литератор, поденщик, не разгибающий спину от зари до зари. Чтобы прокормиться, ему приходится писать так много, что некогда придумывать сюжеты. Вот и берет их «из жизни», с пылу с жару, вставляя в роман.

Но откуда Гуравицкий мог узнать про томик Шекспира? Ведь Лёшич нашел его только сегодня, несколько часов назад.

Пока Сашенька размышляла, спор мужчин продолжался:

— При чем тут староанглийский? — развел руками Прыжов. — Дело в другом. Никто из Стрижневых грамоте не обучен, других книг в доме нет. Ни одной. И эту до сегодняшнего дня никто не видел — я и старуху опросил, и мальчишек.

— А зачем ты ее забрал? — спросил Дмитрий Данилович.

— Приобщить ее в качестве вещественного доказательства Бражников отказался, де, к делу отношения не имеет. А оставить старухе книгу не рискнул, она ею печку растопит. Жалко. Шекспир.

— Дай-ка, никогда на русском его не читал. — Князь раскрыл и с ходу начал декламировать на разные голоса: –

ОТЕЛЛО: Ага, прелюбодейка! В моих глазах о нем ты смеешь плакать!

ДЕЗДЕМОНА: Не убивай, а прогони меня!

ОТЕЛЛО: Смерть, смерть блуднице! [35]

— Как ужасно! То ли дело в оригинале…

— Погоди, — не дав возможности князю повторить диалог, но уже на староанглийском, перебил его Прыжов. — Ты ведь случайно открыл на этой странице?

— Нет, там закладка лежала.

— На гибели Дездемоны?

— Да.

— Не может быть!

— Почему?

— …Чертовщина какая-то…

— Алексей, — опять возмутилась Наталья Ивановна, — не смей поминать лукавого.

Прыжов раздраженно от нее отмахнулся:

— Конечно, чертовщина: в доме убитой мужем женщины откуда ни возьмись появляется «Отелло» Шекспира с закладкой на сцене удушения. Как иначе сие объяснить?

— There are more things in heaven and earth, Horatio, than are dreamt of in your philosophy [36], — таки сумел продемонстрировать свое идеальное произношение князь. — Думаю, сей «ларчик просто открывался». Это месть Бражникова за проигранную тебе бутылку.

— Что? Нет! Невозможно. Он что, по-твоему, на вскрытие приехал с томиком Шекспира?

— Почему нет? Петр Никанорович ленив, однако не глуп. Не зря ведь Выговский так его ценит. Расследуя убийство из ревности, Бражников решил освежить в памяти великого барда, листал его по дороге в морг. А потом решил над тобой подшутить…

— Хотите, все объясню? — спросила с торжествующей улыбкой Сашенька.

Всегда приятно оказаться самой умной. Загадка, конечно, не из легких, голову пришлось поломать. Но объяснение княгиня придумала преотличное и, что самое главное, изящное и понятное: безвестный литератор Гуравицкий жаждет славы, мечтает стать новым Гоголем, Тургеневым, Толстым… И ради этого идет на подлог — заимствовав для «Убийцы из прошлого» события на Введенском канале, добавляет к ним крохотную деталь — томик Шекспира. Затем, после публикации, пробирается в дом Стрижневых и подкладывает его под кровать, рассчитывая, что, когда книжку обнаружат, вокруг его романа разразится шумиха, а автора сочтут провидцем.

— Шекспира уже после убийства подложил туда писатель Гуравицкий, — объяснила Сашенька.

— Не слышал о таком, — признался князь, снова разливая коньяк по рюмкам.

— И я, — заявил Прыжов.

— Думаю, Гуравицкий — псевдоним, — предположила княгиня. — Обычно у литераторов их несколько.

— Давай-ка с главного: зачем он это сделал? — перебил ее доктор.

И торжествующая Сашенька близко к тексту пересказала вторую главу «Убийцы из прошлого». Эффект был ошеломляюший: у мужчин вытянулись лица.

— Когда ты это прочла? — взволнованно спросил Прыжов.

— Вчера в коридоре Окружного суда.

— Не путаешь? — уточнил на всякий случай Тарусов. — Вдруг сегодня?

— Я похожа на дурочку? — обиделась княгиня.

Наталья Ивановна вздрогнула, но указать княгине на невоспитанность не рискнула.

— Что ты, — пошел на попятную Дмитрий Данилович. — Не хотел тебя обидеть. Однако учитывая вчерашние треволнения, нападение на квартиру… Подобные события могут вывести из себя кого угодно. Даже человека с устойчивыми нервами.

— Считаешь, что у меня они неустойчивые?

— Ничего подобного не говорил.

— Подразумевал…

— Успокойтесь, — крикнул Прыжов. — Давайте разберемся. Первый вопрос: как называется газета?

— Да в чем дело? — вскочила княгиня. — Объясните, наконец.

— Ты, верно, сочла, что, раз Гуравицкий успел вставить в свой роман события на Введенском канале, они случились несколько дней назад? — предположил Прыжов.

— Ну да.

— А Стрижневу с Пшенкиным убили вчера, — огорошил Сашеньку доктор. — Вчера вечером.

— Не может быть! Не может быть, — повторила княгиня. — Ты уверен?

— Я похож на дурачка? — кисло усмехнулся Прыжов.

Лицо Натальи Ивановны стало свекольным, но и мужа поправлять она не стала, дабы не обидеть княгиню.

— Как это возможно? — всплеснула руками Александра Ильинична. — Выходит, Гуравицкий убийца?

— Я с выводами не торопился бы, — заметил Диди. — Надо сесть, промочить горло и все обсудить.

Сашенька опустилась на стул, мужчины тоже.

— Ты так и не сказала, в какой газете… — напомнил князь.

— Название не запомнила, — призналась Александра Ильинична. — Если честно, даже на него не взглянула.

— Название можно выяснить в Публичной библиотеке. Туда все-все газеты поступают, — напомнила Наталья Ивановна. — Надо лишь пролистать подшивки за последнюю неделю.

— Спасибо, — искренне поблагодарила за идею Сашенька. — Завтра этим займусь.

— Нет, — твердо возразил Диди. — Больше никаких расследований. Ты обещала!

— Я просто схожу в библиотеку.

— Знаю я это «просто схожу». Потом ты отправишься в редакцию, затем куда-нибудь еще, в результате тебя привезут на телеге, хорошо, если живую. Нет! Баста! Пусть в этой чертовщине разбирается Бражников. Ему за это жалованье платят.

Наталья Ивановна при новом упоминании лукавого опять вздрогнула, но и князя одернуть не решилась.

— Бражников? — не поверила тому, что услышала, Александра Ильинична. — Ленивец Бражников? Да он и пальцем не пошевельнет.

— Согласен. Бражников уверен, что убийца — Стрижнев, — поддержал княгиню Прыжов.

— Мы обязаны помочь Стрижневу, — решительно заявила Сашенька.

— С какой стати? Пусть этим займется его адвокат, — возразил Тарусов.

— Надеюсь, им будешь ты.

— Not for toffee [37], — опять перескочил на английский Дмитрий Данилович.

— Но почему? О таком деле можно лишь мечтать. Представь: когда расскажешь суду про Гуравицкого, газеты станут писать о тебе на первых полосах.

— А толку? Гонорар кто заплатит? Извозчик Стрижнев? Нет, финита! Хватит с меня безгонорарных дел.

— Но…

— У нас трое детей…

— У Стрижнева тоже трое, — напомнила князю жена. — Их мать убита, отцу грозит каторга за преступления, которые он не совершал.

— А вдруг совершал? Вдруг роман Гуравицкого не признание преступника, а всего лишь совпадение? В истории сыска такое бывало. В тысяча восемьсот…

— Свои байки расскажешь в другой раз, — не дала увести разговор в сторону Сашенька. — Совпадения случаются, но в этом деле их чересчур.

— А вдруг Гуравицкий обладает даром предвидеть будущее? — не собирался сдаваться Тарусов. — Ведь неспроста он пишет именно фантастические романы.

— Я должен признаться, — сказал Прыжов с серьезным видом.

Все замолчали.

— Подумай хорошенько, я лицо процессуальное. — Диди снова сделал попытку свести разговор к шутке.

— Сомнения в виновности Стрижнева у меня имелись и до рассказа Сашеньки про газету, — начал Лёшич. — Слишком уж много необъяснимых фактов.

— Ты снова про томик? — зевнул Диди.

Доктор помотал головой:

— Не только. Убийства из ревности случаются чаще всего. Они столь же обыденны и банальны, как серость петербургского неба: муж внезапно узнает об адюльтере и в помешательстве убивает изменницу с любовником. Но теперь всем этим необъяснимым фактам нашлось объяснение.

Диди смотрел на него с удивлением. У княгини и без того глаза горели, она опять рвалась в бой, жаждала окунуться в новое расследование. Зачем Прыжов подливал масло в огонь? Неужели не понимал, к чему сие приведет?

— Помните, я упоминал, что кожа на пальцах Стрижневой содрана в кровь? — спросил доктор. — Так вот, первый необъяснимый факт: на ремне, изъятом в санях ее мужа, следы крови отсутствуют. И мелких частиц кожи, как я ни вглядывался в окуляр микроскопа, тоже не обнаружил. Второй необъяснимый факт: если Стрижнев убийца, зачем он орудия преступления спрятал в собственных санях? Почему не выбросил?

— Из-за бедности, — пояснила доктору жена, сама хлебнувшая лиха после смерти родителя. — Чтобы купить лом и ремень, ему пришлось много работать.

— Согласен, — сказал Тарусов.

Наталья посмотрела на него с благодарностью и, вдохновившись поддержкой, продолжила:

— Алексей, ты ведь сам сказал, Стрижнев неграмотен. И следовательно, газет и криминальных романов не читает. И приемов, с помощью которых полиция раскрывает преступления, не знает. Ему бы и в голову не пришло, что сани обыщут.

— Браво, Наталья Ивановна, — захлопал в ладоши Дмитрий Данилович. — Рад, что поддержали. Ведь когда эта парочка объединяется, — Тарусов указал на жену и Прыжова, — противостоять им сложно.

Александра Ильинична с прищуром посмотрела на бывшую гувернантку, которая самодовольно улыбалась. Ну погоди, голубушка, еще не вечер, хорошо смеется тот, кто наносит удар последним. Бедняга Лёшич! Она ведь его предупреждала, что Наталья Ивановна только с виду кроткая. На самом деле она — ядовитая змея, которая обовьет ему шею и в конце концов задушит.

— Хорошо. Допустим, Стрижнев спрятал улики по глупости. — Доктор сделал вид, что согласился с доводами супруги. — Но тогда почему вместе с ломом и ремнем он не скрыл кочергу? Почему ее просто вытер? Как ты это объяснишь?

— Кочерга велика и в ящик не влезла. — Поддержка князя окрылила Наталью Ивановну.

— Лом поместился, а кочерга нет? — удивилась Сашенька.

— У Стрижнева нашли не лом, а его обломок длиной в пол-аршина [38], — объяснил ей Дмитрий Данилович, — во всяком случае, так утверждают газеты. И значит, еще раз «браво» нашей очаровательной гостье.

Князь тут же был награжден выразительным взглядом супруги. Ишь каков! «Наша очаровательная гостья». Как только язык его повернулся? Впрочем, встретив сегодня Наталью в прихожей, он ляпнул и того чище: «Как же вам идет замужество!»

И почему у мужчин так и текут слюнки на молоденьких?

— Вынужден разочаровать вас, — сказал Прыжов, окинув взглядом жену и друга. — Я проверил: кочерга в санях поместилась бы.

— Что ж, тогда у меня в запасе другое объяснение, — заявил Дмитрий Данилович. — Кочерга имеется в каждом доме, не так ли?

— Да, — подтвердил Прыжов.

— Вот и причина, по которой Стрижнев не стал ее прятать. И, кстати, оказался, прав. У полиции кочерга подозрений не вызвала. И если бы не ты и твоя перекись…

— А ремень? Он ведь тоже имеется в каждом доме, — не дав ему закончить, парировал Прыжов.

— Ремень — да. Но вот лом — нет. У меня его нет и никогда не было, — сообщил князь.

— Ты живешь в доходном доме, лед перед которым скалывают дворники. А Стрижневы снимают избушку на краю города. Без лома, особенно зимой, им не обойтись. А вот дорогой ремень… Зачем они его купили? Купили и ни разу не надели.

— Берегли к празднику, — предположил князь.

— Напомню еще раз то, с чего начал: пятен крови на ремне нет. Почему?

Тарусов пожал плечами.

— Вот то-то и оно. Ни один из этих фактов, включая томик Шекспира, объяснить невозможно, если убийцей считать Стрижнева.

— Хорошо, что напомнил. — Тарусов подошел к столу, взял карандаш и сделал пометку в блокноте «Поручить Выговскому выяснить у Бражникова про томик Шекспира: подкинул или нет». — Пари не желаешь?

— Нет. Потому что уверен, убийца — Гуравицкий. Вернее, тот, кто скрывается под этим псевдонимом. Хладнокровный, циничный, заранее продумавший все детали и рискнувший их обнародовать до совершения преступления. Потому что полиции он не боится, напротив, глумится над ней.

— Ты про то, что Крутилина Кобылиным обозвал? — уточнил Тарусов. — Подумаешь! Меня однажды секретарь в суде поименовал Тарасовым.

— Надо было видеть, как ты взвился, — напомнила мужу Сашенька.

— Разве?

— Разве что ногами не топал. Лёшич, рассказывай дальше…

— Итак, поставим себя на место Гуравицкого. Пшенкин со Стрижневой были физически крепкими людьми. Как ему справиться с ними в одиночку? Застрелить? Но тогда обвинить в преступлении Стрижнева будет невозможно. Ведь определить, из какого револьвера выпущена пуля, мы все еще не умеем [39]. А Гуравицкий хотел, чтобы у полиции сомнений в вине Стрижнева не было. Вот почему он совершил убийство в одно время, а не прикончил любовников по очереди. Вот почему хотел использовать два орудия, а не одно. Найденные вместе ремень с ломиком не оставляли Стрижневу шансов доказать свою невиновность. Но Гуравицкому не повезло. Татьяна Стрижнева задушить себя не дала. И Гуравицкий был вынужден убить ее первым попавшимся предметом. Кочергой! Но почему, почему, вас спрашиваю, Гуравицкий не подкинул кочергу в сани Стрижневу?

Прыжов посмотрел на Сашеньку, та сидела с невозмутимым видом.

— От дома Стрижневых до Царскосельского вокзала пешком минут пять, не более, — продолжил излагать свою версию доктор. — Кажется очевидным, что после убийства Гуравицкий отправился туда, сел в сани к Стрижневу и во время поездки засунул улики в ящик. Но нет! Гуравицкий обдумал преступление заранее и пришел к выводу, что может не застать Стрижнева у вокзала в нужное время. И, кстати, оказался прав. С полудня до самого задержания в полдевятого вечера Стрижнев был в разъездах.

— Ты хочешь сказать, что Гуравицкий подкинул улики заранее? — поняла Сашенька.

— Да, да!

— Ты гений. Браво, Лёшич! — теперь захлопала в ладоши княгиня.

Наталья Ивановна отвернулась, чтобы никто не увидел ее слез. Она знала о прежних чувствах Прыжова и Тарусовой и сильно ревновала.

Потом Тарусовы с Прыжовым часто вспоминали это озарение доктора. Ведь, не зная многих деталей, он точно описал действия преступника.

Дмитрий Данилович недовольно приподнял брови. До этого дня «гением» супруга называла только его, и услышать такую оценку в адрес Прыжова было неприятно. Что-то вертелось у князя на языке, но ухватить это он не мог. На выручку опять пришла Наталья Ивановна:

— Но пардон… как это возможно? Сперва надо убить, только потом можно подсунуть улики.

— Достаточно купить два одинаковых ремня и два ломика, — не дала ей договорить Сашенька.

— Но на ломике кровавые пятна! — напомнила Наталья Ивановна.

Тарусов поморщился. Зря, ох, зря Наталья это сказала. Сейчас Прыжов с Сашенькой ее по стенке размажут.

— На заднем дворе любой мясной лавки всегда найдется лужа крови, надо лишь обмакнуть в нее ломик, — объяснил жене Лёшич.

— А как же твой хваленый микроскоп? — удивилась Наталья Ивановна. — Неужели, взглянув в него, ты не отличишь кровь неразумных существ от человеческой?

— Увы, нет, — признался доктор.

До начала двадцатого века отличать кровь животного от человеческой ученые не умели. И преступники этим пользовались. При обнаружении у них на одежде или в жилище подозрительных пятен нагло заявляли, что это кровь зарезанной курицы или овцы. Опровергнуть их слова было невозможно.

Над решением этой проблемы бились лучшие умы, то и дело публиковались статьи об открытии долгожданного метода [40], но ни один из них на практике не подтверждался, пока в 1899 году петербургский патологоанатом Федор Чистович не обнаружил, что, если кролику ввести в вену коровье молоко, в его организме синтезируется некое вещество для защиты от чужеродного белка. И если это вещество выделить и капнуть им в молоко, оно свернется. Загадочное вещество было названо им преципитином.

Через год молодой немецкий ученый Пауль Уленгут решил продолжить опыты Чистовича и выяснить, вступает ли противокуриный преципитин в реакцию с белками других птиц. Оказалось, что нет, против каждой птицы кролик синтезирует свое собственное защитное вещество.

Понимая, какое значение может иметь его открытие для судебной медицины, Уленгут тотчас приступил к опытам с белками человека и млекопитающих. Одновременно с ним подобные исследования проводились и в других лабораториях, но Уленгут успел первым опубликовать результаты и закрепить за собой авторство метода [41].

Через год случился еще один прорыв в исследованиях крови. Уже несколько десятилетий до этого хирурги, пытаясь возместить кровопотерю у раненых, пытались перелить им донорскую кровь. Изредка сие помогало, но в большинстве случаев приводило к летальному исходу. А почему — никто не знал. Загадку разрешил австрийский врач Карл Ландштайнер [42]. Он выяснил, что люди делятся на четыре группы по типу крови, которая течет в их жилах. И переливать больному можно кровь только его группы. Чуть позже, уже вместе с коллегами, Ландштайнер открыл еще одну важнейшую характеристику крови — резус-фактор.

Эти научные достижения немедленно взяли на вооружение сыщики. Отговорки про кровь животных больше не принимались, эксперты теперь могли точно установить, человеческая кровь или нет. А если следствие располагало пятнами крови подозреваемого, исследования на группу и резус-фактор резко сужали его поиск. Однако в качестве решающего доказательства подобные экспертизы судами не принимались, потому что идентифицировать человека по пятнам крови было нельзя. Эту задачу решила лишь ДНК-дактилоскопия [43].

— Лёшич! Лёшич! А ты в глаза Пшенкину заглянул? — спросила Сашенька, внезапно вспомнив одну из последних строчек из романа Гуравицкого.

Прыжов схватился за голову:

— Нет, забыл. Стали спорить с Бражниковым из-за кочерги, вылетело из головы.

— Зачем в них смотреть? — удивился Дмитрий Данилович.

— Гуравицкий, то бишь человек в ватерпруфе, — пояснила Сашенька, — не отказал себе в удовольствии увидеть ужас в глазах Верещакина. А так как на сетчатке отпечатывается…

— А-а-а, — понял, о чем толкует жена, Диди. — Оптография… Забудь! Чушь, ерунда. Сейчас поясню.

Князь подошел к столу, открыл ящик письменного стола, достал оттуда лупу и подал Сашеньке:

— Наведи на мой глаз. Что видишь?

— Собственную руку, лупу, себя.

— То есть свой силуэт?

— Да.

— Но ты заранее знаешь, что видишь себя. А теперь представь, что владелец силуэта тебе неизвестен. Сможешь ли ты его описать, опознать при встрече?

— Не уверена, — призналась Сашенька.

— А если вдруг опознаешь, как сие использовать в суде? Руководствоваться твоими словами?

— Изображение со зрачка можно попытаться зафиксировать на фотопластине, — ответил за княгиню Прыжов. — Я подавал прошение, просил оснастить морг аппаратом…

Легенда о том, что в глазах жертвы можно разглядеть изображение убийцы, бытовала с древности. О ней вспомнили в 1860 году, когда в Англии произошло таинственное убийство: трехлетний Сэвил, младший сын Сэмюэля Кента, утром 30 июня был найден мертвым в выгребной яме. И хотя расследование возглавил лучший детектив-инспектор Скотленд-Ярда Джонатан Уичер, раскрыть преступление ему не удалось [44]. Нерасторопность полиции возмутила общественность, Уичер был вынужден уйти в отставку, и вместо него за расследование взялись частные сыщики. Один из них и предложил осмотреть роговицы убитого мальчика. И хотя его идея была отвергнута — захлебнувшийся в нечистотах Сэвил не мог никого видеть перед смертью, за нее ухватились ученые. По всей Европе начались эксперименты, доктора и профессора стремились хоть что-нибудь разглядеть в глазах умерших и казненных.

Способность сохранения изображений на сетчатке была названа оптографией, а сами изображения — оптограммой. Вера в новый метод была очень сильна, но вот результаты опытов неизменно разочаровывали. Даже при фотографической съемке не удавалось разглядеть ничего, кроме анатомического строения сетчатки. Все сенсационные изображения, о которых периодически объявляли, после тщательных проверок оказывались подделкой. Однако исследования не прекращались — веру в торжество оптографии поддерживали бульварные газеты и беллетристы. Даже Жюль Верн в романе «Братья Кип» оправдал главных героев посредством фотоснимка глаз жертвы, в которых были запечатлены подлинные преступники.

Лишь в 1924 году вопрос об оптографии был закрыт — немецкий профессор Г. Поуп сумел доказать, что изображение на сетчатке сохраняется не больше трети секунды.

— Значит, ты адепт оптографии? — удивленно спросил у доктора Дмитрий Данилович.

Прыжов кивнул:

— Уверен, за этим методом будущее.

— И ты всегда осматриваешь покойникам зрачки?

— Да.

— И каковы результаты?

— Пока никаких. Лишь неясные смутные очертания. Черт побери!

Наталья Ивановна прикрыла лицо руками.

— Как же я так опростоволосился? — схватился за голову Лёшич. — Пшенкина надо было осмотреть обязательно. Ведь всегда неизвестно, что видел убитый в свой последний миг. Падая, он мог упереться взглядом в небо, потолок или землю. Именно из-за этого, уверен, оптография пока буксует. Но Пшенкин умер мгновенно. А убийца стоял прямо перед ним. Если бы я не отвлекся на Бражникова, уверен, совершил бы открытие.

— Ошибку можно исправить, — заявила Сашенька.

— Нет, увы, — сокрушенно признался Прыжов.

— Это еще почему?

— Завтра третий день, похороны, я подписал разрешение.

— У Стрижнева — трое детей, — напомнила княгиня. — Они потеряли мать. Не дай им лишиться отца. Не ленись, езжай утром на кладбище…

Прыжов пытался знаками удержать жену, мол, не вмешивайся, но терпение Натальи Ивановны уже лопнуло:

— Не смейте командовать моим мужем. У него завтра неприсутственный день. Единственный на неделе.

— Ничего, сами сводите матушку к заутрене, без него, — не дала ей договорить Сашенька.

— Это вас не касается. — Наталья Ивановна вскочила, в который раз отругав себя за то, что не послушала мать. Незачем было идти сюда. Незачем. — Алексей, уходим.

— Скатертью дорога, — напутствовала ее Сашенька.

Алексей поднялся за женой, однако на прощание попытался объяснить Сашеньке, почему ошибку нельзя исправить:

— Пшенкина не в Питере хоронят, на родине, Новгородская губерния, Маловишерский уезд, село Подоконниково. Название очень смешное, потому и запомнил.

— В Новгородской? Это ведь далеко. Не успеют довезти тело.

— Успеют. Вдова сказала, от станции недалеко…

Услышав эти слова, Сашенька, словно гончая, потерявшая след и вдруг чудом его снова почуявшая, рванула из кабинета. Быстрей, быстрей к старшему сыну. Евгений обожал географию, у него на стенах висело несколько подробных карт губерний.

— Дорогая, ты куда? — спросил вслед стремительно удалявшейся супруге Дмитрий Данилович. — Гости уходят. Думаю, тебе надо извиниться перед Натальей.

Сашенька, хоть и спешила, обернулась:

— Напомни об этом в Прощеное воскресенье.

Дмитрий Данилович раскрыл было рот, чтобы усовестить жену, но она с такой силой хлопнула дверью, что желание пропало.

— Тартюф, святоша, ишь хвост распустил перед этой курицей, — ругала княгиня мужа, двигаясь в потемках по коридору.

— Что, простите? — вскочил дремавший на сундуке Тертий.

— Пока не выйду от Евгения, уличную одежду Прыжовым не выдавай, — велела Сашенька.

— Где шубы? — в который раз спрашивал у Тертия Дмитрий Данилович.

Камердинер в ответ лишь потирал щеку, половину которой занимал вчерашний синяк:

— Не помню, ваше сиятельство. После кастета провалы у меня в памяти.

— Провалы? Это по твоей части, — раздраженно сказал князь Прыжову.

— Так! Закрой глаза, — велел Тертию Лёшич. — Вытяни руки. Сожми правый кулак, теперь левый. Высунь язык. Понятно! Сотрясение. В постель, немедленно.

— А как же шубы? — плача, спросила Наталья Ивановна.

— Не волнуйтесь, что-нибудь придумаем, — успокоил ее князь. — Наденете пока наши, а когда доедете, велите извозчику отвезти их назад.

— Еще чего! — раздалось из коридора.

Сашенька! Какая нелегкая ее принесла? Князь надеялся, что спать легла. Не дай бог, опять станет задираться к Наталье.

— Тертий, ты разве не помнишь, куда я приказала положить их шубы? — многозначительно спросила княгиня.

Тот хлопнул себя по лбу:

— Ах да!

— Немедленно их принеси! Лёшич, я выяснила. Подоконниково в десяти верстах от станции Веребье, в час ночи туда отходит курьерский.

— Значит, это ты приказала спрятать одежду? — накинулся на нее доктор. — Мы тут битый час торчим.

— Ты едешь или нет?

Лёшич отрицательно покачал головой.

— Тогда я еду сама. — И княгиня опять удалилась, на сей раз к себе.

Нет бы Наталье Ивановне прижаться к мужу, положить ему голову на плечо и задумчиво помолчать. Вместо этого она устроила сцену:

— Ты позволил надо мной издеваться, выставил меня на посмешище!..

— Пойми, у ее сиятельства расстройство, она вчера пережила нападение.

— Жаль, что ее не убили.

— Замолчи.

— Она вываляла меня в грязи. А ты… разве не аплодировал ей?..

— Прошу, не надо. Ты ведь знаешь, я всем обязан Стрельцовым [45]. И ты обязана. Александра Ильинична взяла тебя на службу, была добра. Мы не встретились бы, если б не она.

— И слава богу! Проклинаю тот час, когда переступила порог ее дома, когда увидела там тебя. Зачем ты женился? Ты ведь не любишь меня. Любишь ее! Вот и катись!

— Наташа…

Прыжова выхватила у мужа трость и огрела извозчика:

— Останови.

— Давай поговорим, — сделал попытку к примирению Алексей.

— Вылезай!

— Ната…

— Убирайся…

Извозчик слушал, усмехаясь в усы. Чудно у них, у господ. Коли в бабу бес вселился, совестить ее бесполезно. Двинуть надобно между глаз, а потом вытащить на снег и попинать для острастки. Только тогда бес отпустит. А барин вместо этого зайчиком скачет, хвостик поджав.

Прыжов забрал протянутую трость, взял саквояж, вылез из саней, сделал шаг к вознице, сунул рубль:

— Отвезешь, как договаривались, Девятая линяя, дом пятнадцать. И проследи, чтобы дворник пустил барыню в дом.

Ямщик вздохнул, ну что за тюфяк? Сунул монету в полушубок и стеганул кобылку.

Сани понеслись. Прыжов провожал их растерянным взглядом, пока они не скрылись за поворотом.

— Никуда тебя не пущу, — в это же самое время заявлял жене Дмитрий Данилович.

— По какому праву?

— Я твой муж.

— У меня отдельный паспорт.

В конце минувшего лета Сашенька застала мужа со стенографисткой. Их брак не распался чудом. Одним из условий княгини был отдельный от мужа вид. Вот и пригодился.

— Ехать в Новгородскую на ночь глядя… Глупость, безрассудство!

— Глупость волочиться за профурсетками. Но ты же волочился. Чем я хуже?

— Господи, сколько можно припоминать. Мы давно помирились.

— Это не значит, что я тебя простила.

— Ах так? И как мне заслужить прощение?

— Поехали вместе.

Конечно, отпускать Сашеньку одну Тарусов не хотел, но и идти на поводу тоже.

— Завтра не могу. Фанталов просил о срочном рандеву.

— Предлагаешь отложить чужие похороны?

— Возьми с собой Тертия.

— Верхом на кровати? Ты забыл? Ему прописан постельный режим.

Алексей поджидал Сашеньку на дебаркадере [46] Николаевского вокзала. Настроение у него было отвратительное. И все из-за проклятущей тещи. Зря Прыжов радовался, что они ровесники и по этой причине легко найдут общий язык. Увы, за пять лет, прошедшие со смерти супруга, Анна Васильевна сильно изменилась. Стала властной, капризной, не терпящей возражений ни от кого — ни от единственной дочери, ни тем более от ее мужа. Теща помыкала им, издевалась, разве что в угол не ставила. Алексей поначалу терпел, потом стал давать отпор. Наталья металась между дорогими людьми, в результате перессорилась с обоими.

Может, Сашенька права? Может, и впрямь они не пара?

На дебаркадере было ветрено, Прыжов повернулся спиной к вокзалу, чтобы не задувало. Потому не заметил, как подошла Тарусова:

— Лёшич? Решил проводить? Тронута до печенок.

— Наталья по дороге вошла в амбицию, устроила сцену. И вот, я здесь. Готов ехать.

— Право, не стоит. Пропустишь заутреню. Я себе не прощу.

— Послушай, хватит. Разве ты не этого добивалась?

— Когда мужчина уступает, потому что выгнала другая, это — не победа, а оскорбление.

— И все же… Я врач, судебный эксперт, патологоанатом. Кому, как не мне, исследовать труп? Да и никто тебя не подпустит к нему! Давай билет. И езжай домой. Диди, верно, сходит с ума.

— У него был шанс. Но ему важнее Фанталов. Так что едем вместе.

— С ума сошла?

— Чья репутация тебя волнует? Моя или твоя?

Глава 8, в которой княгиня Тарусова узнает про доманю и хохликов

Воскресенье, 6 декабря 1870 года,

Новгородская губерния, Маловишерский уезд, станция Веребье

Сашенькиным соседом по купе (Прыжов приобрел себе билет второго класса) оказался подвыпивший штабс-капитан, который сразу сообщил, что весь день праздновал повышение в чине и ночью намерен продолжить.

Конечно, с очаровательной княгиней. За каких-то четверть часа он успел рассказать ей дюжину неприличных анекдотов, заказать ведерко с шампанским и несколько раз многозначительно подмигнуть. Сашенька отправилась к обер-кондуктору и пожаловалась, что завтра ей рано вставать, а грядущий день обещает быть тяжелым. Ей надо хорошенько выспаться, но с таким соседом не получится.

Обер-кондуктор развел руками: переселить княгиню было некуда, как назло, все купе первого класса заняты. Однако в одном из вагонов пустовало семейное отделение, и он спросил: не согласится ли ее сиятельство перейти туда? Конечно, с соответствующей доплатой. Пришлось Сашеньке раскошелиться.

— Мой друг путешествует вторым классом. Могу я пригласить его?

— Конечно, ваше сиятельство, — с пониманием улыбнулся обер-кондуктор. — Если хотите, сбегаю за ним.

Лёшич явился взбешенным.

— Спасибо, конечно, за приглашение, но хочу поставить точки над i. Мои чувства давно умерли…

— Мои тоже. Потому и пригласила. Но если тебе нравится спать сидя, ступай назад. Спокойной ночи.

И доктор, подумав, остался.

Свисток, протяжный вой, машина сбросила ход перед станцией. Алексей пробудился, достал хронометр, поднес к глазам. Нет, слишком темно. Лишь когда подъехали к платформе и сквозь запотевшие окна замелькали фонари, он смог разглядеть положение стрелок. Потом перевел взгляд на здание, против которого остановился вагон. Станция Бурга. Отлично! Курьерский следует строго по расписанию, и через час им выходить. Пора будить княгиню.

Прыжов вспомнил, как в детстве он срывал в саду фиалку и щекотал ею спящую Сашеньку. Чем бы заменить цветок? Алексей порылся в объемистом ковровом саквояже и вытащил оттуда новую беличью кисточку. Художники используют такие для написания акварелей, патологоанатомы — чтобы удалить с кожных покровов грязь. Лёшич аккуратно провел кисточкой по щекам Сашеньки. Княгиня тут же проснулась, вскочила и выглянула в окно:

— Что? Станция? А раньше разбудить не мог? Мне еще причесаться, попудрить носик…

— Часа будет достаточно?

— Что? Мы не выходим? Зачем разбудил? Я спать хочу.

Лёшич придал голосу серьезность:

— Из соображений безопасности на следующем перегоне спать пассажирам не рекомендуют. Потому что может возникнуть необходимость быстро покинуть вагон. Слыхала про Мстинский мост?

— Который сгорел в прошлом году?

— Да, воспламенился от искр, что летят из-под паровоза.

— Но ведь его восстановили.

— А искры летят по-прежнему. И нам предстоит по нему ехать.

— Да, Лёшич… Умеешь ты пожелать «доброго утра». Лучше бы я спала в неведении.

— Скажи спасибо, что нам не надо ехать через Веребьинский мост. Сколько там случилось крушений!..

Веребьинский овраг породил известную легенду о «царском пальце». Якобы император Николай Первый перед строительством железной дороги самолично провел на карте прямую линию между столицами, но там, где его палец придерживал линейку, получился небольшой изгиб.

На самом деле самодержец мечтал соединить железной дорогой не только Петербург, Тверь и Москву, но и Великий Новгород. Однако инженер П. П. Мельников [47] сумел убедить его, что лишние восемьдесят верст путей до Новгорода обойдутся слишком накладно. И император разрешил строить по прямой: при астрономическом расстоянии между столицами в 598 верст [48], длина железной дороги составила 604 версты.

Самой большой проблемой строителей стал глубокий и широкий Веребьинский овраг. После долгих обсуждений решили перекинуть через него мост высотой 25 и длиной 277 саженей [49] с уклоном в восемь градусов. Но после первых же испытаний стало понятно, что груженому составу мост не преодолеть. Поэтому первые годы эксплуатации все поезда на станции Бурга «делились пополам» и преодолевали овраг по очереди. Позднее стали применять тягу двумя паровозами, или, как тогда выражались, «двойную траксу». Обратное движение (со стороны Москвы) тоже было небезопасным — составы, двигаясь с горки, настолько разгонялись, что им не всегда удавалось в Веребье затормозить.

Из-за этих проблем в 1881 году, уже позже описываемых в романе событий, построили новый участок в обход Веребьинского оврага. Вот так и появился пресловутый «царский палец», который к императору Николаю Первому, умершему задолго до строительства обхода, никакого отношения не имел.

Слава богу, Мстинский мост преодолели без происшествий. И вот наконец станция Веребье. Велев Сашеньке ожидать на вокзале, Лёшич отправился на поиски вдовы извозопромышленника Пшенкина. Пассажирский поезд, на котором она следовала вместе с гробом [50], прибыл в Веребье всего лишь за пятнадцать минут до курьерского, и Прыжов лелеял надежду перехватить Пшенкину прямо на станции, чтобы произвести требуемый осмотр прямо на месте. Тогда они с Сашенькой могли бы успеть на встречный курьерский, а значит, в Питер прибыли бы в половине третьего дня.

Прыжов к утру успокоился. Что он хотел доказать Наташе? Что волен поступать, как в голову взбредет? Зачем тогда женился? Летал бы вольным ветерком. Но теперь, раз завел супругу, он должен был учитывать ее мнение, потакать капризам, тешить самолюбие, ублажать! И Наташу, и ее матушку… чтоб той провалиться!

— Кого ищем, барин? — окликнул Прыжова мужичок в длинном овчинном тулупе, мимо пошевней [51] которого Лёшич пробежал уже в третий раз.

— Ты, случайно, не видел, с пассажирского гроб сгружали?

— Было такое, — подтвердил мужичок, сплевывая шелуху от семечек.

— И где он?

— Ужо на пути в Подоконниково. Поликарп Петрович с сыновьями встречал, погрузились в один миг. Горе-то какое! Первенца потерять!

Мужичок в который раз сплюнул, а Прыжов вздохнул. Теперь, если очень повезет, в столицу прибудут к полуночи.

Мужичок понял его вздох по-своему, снял треуху и перекрестился:

— Царствие тебе небесное, Петр Поликарпович.

— Придется ехать в Подоконниково, — произнес Лёшич.

Мужичок оживился:

— Тогда прошу, ваше благородие.

Прыжов покосился на узкое сиденье, на котором можно было ехать только полулежа:

— Я с дамой… Что-нибудь попросторнее есть?

— Попросторнее все уехало. — Мужичок обвел рукою площадь перед станцией, на которой еще несколько минут назад стояло несколько саней. — Один я, горемычный, остался.

— Стало быть, на похороны? — осведомился Васька, так звали мужичка, заботливо укрывая седоков двумя зипунами и тулупом.

— Угу, — кивнул доктор.

— То бишь знакомцы с Петром?

— Нет, я из полиции, имею задание осмотреть тело, — признался Прыжов.

— Из полиции? Ой как свезло…

Гибель Петра Пшенкина, о которой в селе узнали из телеграммы от вдовы, породила множество слухов и предположений. Весь вчерашний вечер смерть односельчанина обсуждалась в местном кабаке. И вошедший в пьяный раж Васька поспорил на полуштоф, что извозчик Стрижнев Пшенкина не убивал.

— Дозвольте тогда вопрос, ваше благородие. Извозчик этот…

— Стрижнев?

Васька кивнул, мол, про него толкую:

— Признался или нет?

— Нет.

— А что я говорил? Значится, проспорил Пахом. И поделом. Думать надо башкой. А он чему попало верит. Мол, раз написано в телеграмме, что убийца — извозчик, значит, так и есть. Однажды, — словоохотливый Васька, заметив, что приезжие из Петербурга внимательно его слушают, решился рассказать им байку, — кабатчик наш подшутил над Пахомом, сказал ему, хе-хе, что земля круглая, будто колобок. И если из Веребье выйти на Торбино, то через год назад в Веребье вернешься, но не из Торбино, а из Бурги. Я с Пахомом аж на колокольню лазал. «Смотри, говорю, земля плоская словно блин!» А он как баран упирается. «Нет, говорит, земля — колобок». Вот дурень-то!

— Погоди, — оборвал Ваську Лёшич. — Ты с ним поспорил, что Стрижнев не виновен?

— Так точно, ваше благородие.

— А почему?

— Знаете, как рассудил? Допустим, Петруха не к Стрижневой, а к моей бы жене повадился. Стал бы я его у себя во дворе убивать? Нет! На каторгу кому охота? Я дождался бы, когда Петька на болото пойдет. За грибами или за ягодами. Там бы и убил, а болото бы тело забрало.

Прыжов хотел возразить, что в припадке неконтролируемой ревности даже самый спокойный и рассудительный человек способен на убийство. Но пока «переводил» эти мудреные слова на доступный Ваське язык, в разговор вмешалась Сашенька:

— Но если не Стрижнев, кто, по-твоему, убил Пшенкина?

— Стрижневский дворовой.

— Дворовой? — изумилась Сашенька.

— Откуда у извозчика дворовой? — опешил Прыжов.

Дворовыми в помещичьих усадьбах называли крепостную обслугу. В отличие от остальных крестьян, на волю их отпустили не сразу. Согласно Манифесту от 19 февраля 1861 года они должны были еще два года бесплатно служить барину. Но по прошествии этих лет подавляющую часть дворовых помещики просто выгнали на улицу — содержать столь многочисленную челядь после реформ стало не по карману. Трудиться на земле бывшие лакеи и горничные не умели, потому доставшиеся им наделы уступали за бесценок общине и отправлялись на заработки в города. Однако там их в услужение нанимали неохотно — как правило, дворовые были ленивы и плохо обучены.

— Раз двор имеется, значит, и дворовой в наличии, — с авторитетным видом сообщил Васька. — Нежить она везде. В бане — банник, в овне — овник, в полях полевички обитают, в лесах — лешие, в избах домовые, во дворах дворовые. Где кто приземлился, там и поселился.

— Приземлился? Откуда? — вкрадчиво, как у душевнобольного, спросил Лёшич.

— С небес, вестимо. Архангелы сбросили оттуда всю нежить вслед за Сатаной. Потому что все они его приспешники. Но сам-то Сатана тяжелый, потому что грехов у него много, вот в преисподнюю и провалился, сидит теперь там, а на коленях у него Иуда. А у нежити грехов поменьше, землю собой проломить не смогли. С нами с тех пор живут. Самый добрый из них домовой. На черного кота похож, только корноухий [52].

— Ты что, его видел? — удивилась Сашенька.

— А то как же! Как от отца отделился, сразу и обзнакомились. Ведь домовой только большакам [53] показывается. А доманя егоная моей супруге предъявилась.

— Доманя?

— Жена домового. В голбце [54] обитает вместе с хохликами.

— С кем, с кем? — не поняла княгиня.

— Дети ихние. Но сам домовой в голбце не живет, в подпечье его место. Мы завсегда туда кашу и хлеб-соль кладем. А на праздник, само собой, чашку водки ставим.

— Зачем?

— Как зачем? Задобрить, вестимо. Если поссоришься, пиши пропало. Хорошо, коли посуду разобьет. Может и струмент сломать, и окна разбить. С домового станется.

— Лучше про дворового расскажи.

— Домовому он родственник, но характер другой, дикий. Ежели скотина какая ему не понравится, будет гонять, пока не околеет. Но коли коровка ему приглянулась, то и хвост ей расчешет, и овса в ясли подкинет, и даже украдет корм в соседнем дворе, когда в своем нехватка. Лучший друг его — цепной пес. Потому что вместе охраняют двор. Если забрались воры, а большака в избе нет, дворовой должен хозяином обернуться и лиходеев убить. Теперь понятно? — многозначительно спросил Васька. — Петька пришел в чужой двор, большак отсутствовал, дворовой его за вора принял. Потому и убил.

— А жену Стрижневу кто убил? Домовой? Доманя? А может… как их… хохлики? — накинулась на Ваську раздраженная Сашенька.

Она рассчитывала, что возница что-нибудь важное знает, потому терпеливо слушала, задавала вопросы. Вдруг у Петра Пшенкина в родном селе враги имелись и как раз в пятницу кто-то из них в столицу ездил? А тут сплошная мистика.

Васька снял треуху и запустил пятерню в волнистые волосы:

— Что? И бабу убили? Я про то не знал. Тут думать надо.

— Мы торопимся, — напомнил Прыжов. — Поехали наконец.

— Сию минуту, барин.

Васька запрыгнул в пошевни и, свистнув так, что у пассажиров уши заложило, щелкнул кнутом. Сани понеслись по зимнему лесу.

— Стоит отъехать на каких-то двести верст, и словно в другой мир попадаешь, «здесь чудеса, здесь леший бродит», домовой бьет посуду, дворовой убивает воришек, — шепнула Лёшичу Сашенька. — А Васька вовсе и не возница, а Вергилий по здешнему аду.

Лёшич в ответ продекламировал из Данте:

На склоне юности моей,

Отягощенный сном,

Путь истинный я потерял

И в поисках напрасных

Забрел в дремучий лес.

Воскресенье, 6 декабря 1870 года, Новгородская губерния, Маловишерский уезд, село Подоконниково

Едва кавалькада из трех саней свернула во двор, старуха Пшенкина выбежала из избы, бросилась к розвальням, на которых привезли гроб с ее первенцем, и рухнула перед ним на колени:

— На кого покинул? Сы-нок…

Следом выбежали две молодухи в одинаковых черных платках и дружно завыли.

Вдова Петра Пшенкина Нюша, выбравшись из саней, поклонилась в пояс свекрови, но та даже взглядом ее не удостоила. Тяжело вздохнув, Нюша вытащила перевязанный тюк и сунула тестю, еще крепкому, несмотря на шестьдесят с гаком, седобородому мужику в дорогом овчинном полушубке:

— Одежда Петина. Надо переодеть его.

Поликарп Петрович нахмурился:

— Почему дома не удосужилась? Хоть обмыла?

— Когда? Тело в пять вечера отдали, еле-еле на девятичасовой поезд поспела…

— Не оправдывайся. Все одно твоя вина. У хорошей жены мужик по бабам не скачет.

Молодухи в черных платках (жены младших сыновей) дружно хмыкнули. Свекровь продолжала надрываться:

— Умоляла, не уезжай…

— Эй, мать, — окликнул ее супруг, — кончай голосить. Сына, оказывается, обмыть надо.

Трое младших братьев Петра Пшенкина вместе с отцом вытащили из розвален гроб и занесли в сени, где достали покойника и уложили у порога. Молодухи принялись стаскивать с трупа исподнее, в которое убитого обрядили в морге.

— Петьку-то зарезали! — закричала одна из них, заметив шрамы на животе.

Услышав сие, старик Пшенкин оттолкнул от гроба сыновей. Бросив быстрый взгляд на зашитый Прыжовым разрез, набросился на Нюшу:

— Ты ведь сказала, по башке его стукнули. Почему брюхо вспорото?

— Вскрытие потому что. В городе так полагается.

И получила по лицу:

— А тебе во чаво полагается. Понимаешь, что натворила? Мужа царствия небесного лишила. Теперь ему дорога в ад.

— А кто меня спрашивал? — утирая слезы, пробормотала в свою защиту Нюша.

Желание упокоиться в родном селе Петр высказал ровно неделю назад на похоронах Вязникова. Не понравилось ему Митрофаньевское кладбище:

— Разве это погост? То ли дело у нас, на пригорке вокруг церкви. А здесь болото, за оградой свалка, паровозы как оглашенные гудят. Нет, Нюшка, коли суждено будет умереть раньше тебя, отвези к родным осинам.

Но высказанную Петром волю одна только Нюша и слыхала. Запросто могла не исполнять. Тем более смерть у мужа позорной была, в сортире у полюбовницы. Ан нет, горы свернула, лишь бы выполнить последнее желание — все утро проторчала в морге на 5-й линии, на коленях умолила следователя оформить быстрее бумаги. И на тебе… Как вышла из вагона, так началось: братья мужа волками смотрят, тесть словно с каторжницей говорит. Теперь рукоприкладство…

Два года назад на свадьбе, когда Пшенкиных в первый раз увидала, вели себя по-другому: чинно, степенно, благородно. Видимо, притворялись. Или стеснялись. Отец-то Нюши им не чета, человек солидный, купец второй гильдии!

— Машка где? — спросила старуха.

— Не приехала, — посетовал муж.

— Да как же? Да я ее… — Старуха неожиданно прыгнула, оказалась возле невестки и что было сил заорала: — Почему дочь не явилась?

— Семену вчера девять дней было, — напомнила Нюша.

На самом деле девять дней было только предлогом. Мария Поликарповна наотрез отказалась ехать в Подоконниково. И Нюшу отговаривала. Да та не послушалась.

Беззубая свекровь с безумными от горя глазами и выбившимися из-под платка седыми волосами походила на Бабу-ягу.

— Сенька ей важнее брата? Анафеме сучку предам! — кричала старуха, вцепившись скрюченными пальцами невестке в шубу.

— Отпусти, попортишь вещь, — оттащил жену Пшенкин. — С Машкой опосля разберемся. Сейчас с Нюшей надо обрешить. Пошли-ка, невестушка, в хлев, разговор к тебе имеется.

Нюша помотала головой. Глаза свекра ничего хорошего не сулили. Здесь около мужа, пусть и покойного, все-таки ей было безопаснее. Возмущенный отказом, Поликарп схватил невестку за руку и выволок из сеней, бросив по дороге младшему из сыновей:

— Мишка, за мной.

Во дворе Нюша попыталась вырваться. Разве она свинья, чтобы ее в хлев волочь? Поликарп, дабы утихомирить, двинул невестку по лицу, да так, что кровь из носа пошла.

— Ишь строптивица! И чего в тебе Петька нашел? Приданого кот наплакал…

Брак случился по любви. Петька приметил будущую жену в церкви, на службе. Познакомился, стал в гости хаживать и на родителя Нюши произвел хорошее впечатление. Пусть и от сохи, но дело держал серьезное. И развивалося оно словно на дрожжах. Потому союз их отец Нюши благословил. А что приданого немного дал, так Нюша пятая по счету, где на всех набраться?

— …задница что у козы, грудь и на ощупь не найдешь, — продолжал обличать недостатки невестки Поликарп.

Представления о женской красоте у сословий отличались. Дворяне (а следом и зажиточные горожане) ценили изящный стан с осиной талией и узкими плечами, тонкие черты лица, стройные ножки, маленькие белые ручки. Крестьянским идеалом была «кровь с молоком», здоровая сильная баба с широкими бедрами, способная без отдыху рожать детей (конечно, мальчиков, чем их больше, тем больше в семье работников), с большой высокой грудью, чтобы самой выкармливать, и крепкими полными ногами.

Мишка прыснул в кулачок. Поликарп цыкнул на него:

— Что скалишься, дармоед? Тащи ее в хлев.

Молодой человек толкнул жену покойного брата кулаком в живот:

— Пошла куды велено.

У Нюши перехватило дыхание, чтобы унять боль, она прислонилась к избе, отдышалась, осмотрелась: звать на помощь некого, на улице пустынно.

И зачем она сюда приехала?

Под улюлюканье прыщавого Михаила Нюша поплелась за свекром. В хлеву ее сразу обдало навозным смрадом. Коровы, завидев хозяев, замычали, требуя еды.

— Юшку с морды сотри, — велел Нюше Поликарп. — А то засохнет. Если в церковь так придешь, опозоришь.

— За что ударили?

— Спрашиваешь неправильно. Не за что, а для чего. Для острастки. Чтоб знала, кто теперь тебе хозяин. Я! Чаво глазенки вылупила? Думала, сама себе будешь госпожа? Как бы не так. Заруби на носу: Петьку я не отделял, потому все его добро мне принадлежит.

Крестьянские дети были в полной родительской власти. Пока сын не был отделен, то есть с разрешения отца не получил право самостоятельно вести хозяйство, ему даже паспорт в волости не выдавали. И по этапу возвращали, если осмеливался на побег. Даже высечь прилюдно могли, коли родитель требовал того от схода.

— Неправда, — вырвалось у Нюши. — Петр откупился от вас.

Однако получила по лицу еще раз.

— Не смей перечить. Как сказал, так и было. А жить станешь с Мишкой.

— Что?

— Моим извозьичим промыслом он таперича будет управлять. А когда траур твой кончится, замуж за него выйдешь. Поняла?

Нюша кивнула. Если спорить — могут и убить. С Поликарпа станется.

— Ты вот что расскажи. Откуда у Петьки столько денег? Кто такой добрый ему их дал?

— Я… я не знаю…

То было правдой. В дела мужа Нюша не лезла.

— Опять врешь, — вздохнул Поликарп и в очередной раз врезал.

Дверь в хлев приоткрылась.

— Папенька, — показалась голова одного из его сыновей, — маманя зовет.

— Постереги, — велел отец Михаилу, указав на невестку, — сейчас вернусь, допытать ее надо. Знает она, откуда гроши, сердцем чую.

Когда за отцом закрылась дверь, Михаил крепкими, привыкшими к косе и сохе руками схватил Нюшу, развернул и задрал юбку.

— Ты что? — закричала несчастная вдова.

— Слышала, что батяня велел? Женой будешь. Так зачем время тянуть?

— Траур… не надо, — стала умолять Нюша. — Не надо!

Но Мишка не слушал, развязал кушак, сбросил портки, поставил Нюшу на колени, опустился сам.

«Зачем? Зачем я сюда приехала?» — думала Нюша.

Взгляд ее упал на старую лошадиную подкову, лежащую на земляном полу. Нюша схватила ее и что было сил саданула ею насильника по голове. Мишка взвыл и упал на бок.

Вскочив, Нюша ринулась прочь. Пересекла двор, выбежала на сельскую улицу. Скорей, скорей в церковь, к священнику, он поможет.

— Анна! — окликнули ее.

Вдова обернулась — к двору Пшенкиных подъехали пошевни. А в них доктор! Доктор из Петербурга! Который вчера был полон участия. Именно доктор убедил толстого следователя выписать без промедления разрешение на похороны. Но как он здесь очутился?

— Что с вами? — спросил Лёшич, выпрыгнув навстречу к вдове.

Нюша колебалась, открыться или нет, лишь долю секунды. Потому что со двора донесся крик Мишки:

— Убью!

— Хотел изнасиловать, — прошептала вдова, указывая на родственничка.

Прыжов увидел парня без штанов, что с косой наперевес бежал за Нюшей.

— Убью! Убью!

— Лёшич, берегись, — крикнула доктору Сашенька.

Она попыталась вылезти из пошевен, но без посторонней помощи ей было тяжело.

Доктор спокойно, будто парни с косой нападали на него ежедневно, заслонил Нюшу спиной и, когда Мишка подбежал, ударил того со всей силы кулаком в бровь. Михаил упал.

Сашенька крикнула Ваське:

— Руку, руку дай!

— Нет уж, лежите где лежали, деру надо давать, — сказал возница, кнутом указав на избу.

Княгиня повернула голову. Братья Пшенкины уже прыгали с крыльца, а по лесенке спускался их отец.

— Лёшич! — закричала Сашенька.

Прыжов, заметив неприятельское подкрепление, схватил в охапку Нюшу, бросил ее в пошевни и следом прыгнул сам.

— Эй, залетная! — крикнул Васька.

И лошадка его понеслась.

Примечания

32 Слово «халатность» появилось в начале девятнадцатого века. Тогда многие из дворян лишь числились на службе. Присутственные часы они проводили дома, по тогдашней моде одетые в халат. Отсюда и выражение «халатное отношение».

33 1 вершок – 4,45 см.

34 Позднее вместо перекиси водорода стали использовать бензидин в смеси с лимонной кислотой и перекисью бария (проба В. И. Воскобойникова). В настоящее время используют люминол.

35 У. Шекспир, «Отелло», перевод П. Вейнберга.

36 «Есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». У. Шекспир. «Гамлет», перевод с английского М. Вронченко.

37 Ни за какие коврижки, ни за что (англ.).

38 35,5 сайта метра.

39 Баллистическая экспертиза появилась только в двадцатом веке, после Первой мировой войны.

40 Один из них разработал приват-доцент Харьковского университета С. П. Дворниченко, защитивший в 1893 году диссертацию на тему «К вопросу об отличии крови человека от млекопитающих животных в судебно-медицинском отношении».

41 Однако в советской специальной литературе он назывался методом Чистовича-Ученгута.

42 Советская криминалистика приписывала это открытие чешскому врачу Яну Янскому.

43 Метод был открыт в 1984 году британским генетиком Алексом Джеффрисом.

44 Лишь через пять лет. в 1865 году; сводная сестра Сэвила Констанс неожиданно призналась в его убийстве. Мотивом послужила ее ненависть к мачехе, матери Сэвила.

45 Девичья фамилия княгини Тарусовой.

46 Перрон.

47 Один из руководителей строительства.

48 1 верста – 1,06 км.

49 53 м и 590 м соответственно.

50 По правилам, покойников можно было перевозить только пассажирскими поездами.

51 Сани, зашитые лубом.

52 Без одного уха.

53 Глава семьи.

54 Небольшая дощатая пристройка к русской печке на уровне лежанки.

Глава 9, в которой Пшенкины нападают на кабак

Воскресенье, 6 декабря 1870 года, Новгородская губерния, Маловишерский уезд, село Подоконниково

— Куда едем? — спросила Сашенька, оказавшись между Прыжовым и Нюшей.

— Не знаю, — признался Лёшич.

— К священнику! — всхлипнула Нюша. — Кто поможет, если не он?

На радость княгине, поездка долгой не была. Вскоре пошевни лихо затормозили у избы, украшенной еловой веткой [55].

— Доброго здравия! — крикнул Васька стоявшим у избы мужикам. — Фрол здесь?

— Где ж ему быть? — ответили те, пожимая плечами.

— Вылезайте, — скомандовал пассажирам возница.

Лёшич выбрался первым. Мужики тотчас сдернули шапки: одет приезжий солидно, вдруг начальство? Но доктор почтительного приветствия не заметил — помогал вылезти дамам из пошевен и с тревогой поглядывал на дорогу: во дворе Пшенкиных он заметил запряженные сани и опасался погони.

Нюша осмотрелась — до церкви саженей сто, не меньше.

— Куда ты нас привез? — набросилась она на Ваську.

— В кабак. Староста из него не вылезает.

— А нам надо в церковь, — заартачилась Нюша.

Васька мотнул головой:

— Не надо. Старик Пшенкин с отцом Иоанном не-разлейвода. А с кабатчиком наоборот, заклятые враги.

Кабак размещался в обыкновенной избе. Большую ее часть занимала печь, возле которой хлопотала с пирогами хозяйка. У противоположной стены располагался прилавок, за ним висели полки с аккуратно расставленными штофами, полуштофами и шкаликами. По центру доживали свой век три шатких стола, вдоль которых стояли лавки.

— Ты ведь никогда не похмелялся, — удивился появлению Васьки кабатчик, простоватый с виду мужичок: борода лопатой, прямой пробор в седых волосах, поношенная чуйка, только вот перстень на руке золотой. — Чаво налить? Водки, пива?

— Благодарствую. Я не пьянствовать. Фрола ищу.

— Считай, нашел. Вон он под лавкой. Дуська опять домой не пустила. А ты, гляжу, не один.

Кабатчик, звали его Мефодий Ионович, ловко выскочил из-за прилавка, чтобы поклониться неожиданным и, судя по внешнему виду, состоятельным гостям.

— Для господ, — шепнул он Прыжову, — бальзамчик держу. Не желаете-с? А для дам-с наливочка завсегда. Ариша! — крикнул он жене. — Тащи скатерть.

— Нам бы со старостой потолковать. — Прыжов указал на лавку, под которой лежал укрытый армяком парень. Васька тщетно бил его по щекам.

— Это мы мигом. — Мефодий Ионович выбежал в сени, вернулся оттуда с ковшиком воды, криком «Поберегись!» отодвинул Ваську и от души окатил представителя власти.

Фрол разлепил глаза, долго фокусировал взгляд, затем шмыгнул носом, утер его, закряхтел и, опираясь на лавку, встал.

— Господа к тебе… — сообщил старосте кабатчик.

— … из Петербургу, — добавил со значением Васька.

Фрол облизнул губы и сел. Лицо его было опухшим, в глазах читалась тоска невыспавшегося пьяницы. Мефодий Ионович поднес старосте наполненную рюмку и положил перед ним горбушку теплого хлеба. Фрол с отвращением поднес водку ко рту, выпил и поморщился. Закуской побрезговал — занюхал рукавом. Затем неожиданно затряс головой во все стороны, после чего спина его внезапно распрямилась, плечи развернулись, взгляд приобрел осмысленность, а руки перестали дрожать.

— Староста Суровешкин, — представился он. — Слушаю крайне внимательно.

Лёшич ткнул локтем Нюшу: мол, рассказывай, однако Васька ее опередил. События изложил на удивление толково и кратко:

— То Нюшка, вдова Петьки Пшенкина. Гроб с егойным телом привезла. А Мишка ихний портки скинул и к ней под юбку. Нюшка вырвалась и бежать, а он с косой за ней.

— Сам видел? — уточнил недоверчиво Фрол.

Васька кивнул.

— Я тоже этому свидетель, — заявил Прыжов.

Фрол не мог вспомнить, представился сей господин или нет. Спросить, что ли? А вдруг начальство? Еще тростью огреет… А что с ним за барыня в дорогой шубе?

Снова выручил Васька:

— Это доктор. Покойного Петьку приехал осмотреть.

— Понятно, — изрек Фрол и замолчал.

Не знал, что сказать и как поступить. Поликарпу был сильно обязан. И ссориться с ним не желал.

— Чего сидишь? — накинулся на Фрола кабатчик. — Езжай давай, Мишку арестуй. Или сотского отправь.

И кабатчику Фрол был обязан, почитай, каждый вечер пил у него на дармовщинку. Одна беда, не дружили меж собой оба его благодетеля, и он не знал, кому вперед услужить.

— Не по-людски это, Мефодий Ионович, — изрек наконец Фрол. — Нельзя Мишку трогать.

— Это аще почему?

— Похороны нынче у них.

— А ежели похороны, положено вдову насиловать? — накинулся на старосту кабатчик. — Нет, милок. На сей раз дело супротив Пшенкиных положить под сукно не позволю. Придется, Фрол, выбирать, с кем из нас дальше дружить.

— Не прав ты, Мефодий Ионович. Думаешь, власть только для тебя? Власть она для всех. Все с ней дружить хотят.

Васька тихо пояснил Прыжову:

— Кабатчик с Поликарпом главные на селе мироеды. Потому и грызутся.

До крестьянской реформы помещик нес полную ответственность за своих крестьян. Обязан был призревать немощных, оказывать помощь больным, погорельцам, помогать общине, если вдруг неурожай. Хоть крестьянское хозяйство было почти натуральным, кое-что приходилось приобретать: соль, сахар, чай, скот, инструменты. Деньги на эти покупки крестьяне выручали от продажи излишков, которые опять же скупал у них помещик.

Но после отмены крепостного права помещики перестали помогать крестьянам. И те постепенно попали в кабалу к богатым соседям — кулакам.

— А если бы Мишка за твоей Дуськой погнался? — язвительно спросил старосту кабатчик. — Тогда бы арестовал?

— Я ему голову оторвал бы.

— Вот! А за несчастную вдову заступиться некому. Значит, власть обязана! Так что хватит рассусоливать, езжай за Мишкой.

А Фролу не хотелось. И решил он тянуть время. Вдруг сам собой вопрос рассосется.

— Больно ты быстр, Ионыч. Сперва надобно следствие учинить, потерпевшую опросить, свидетелей.

— Так учиняй!

Староста постарался придать лицу значительность и заинтересованность, вытащил из сумки бумагу и карандаш, заученно спросил у Нюши:

— Фамилия, имя, отчество, титул, звание, сословие.

Сашенька, давно мучимая малой нуждой, подошла к хозяйке:

— Где тут отхожее место?

— Смотря для кого. Мужики на двор бегают, а я туточки. — Ариша ткнула пальцем в печной кут, где стояло старое ржавое ведро.

Сашенька скривилась. Любой, кто в кабак зайдет, первым делом ее верхом на ведре увидит.

— Лучше во двор.

— Давайте провожу.

Пройдя через сени, спустились с крыльца, по натоптанной тропинке прошли к ретираднику. Сашенька открыла дверцу и в ужасе отшатнулась — вряд ли там когда-нибудь убирали.

— Говорила же, сходите в ведро, — с укоризной сказала ей Ариша. — Мужики, когда пьяные, хуже любой свиньи. А их у нас каждый вечер тьма-тьмущая.

А Сашеньке хотелось Аришу отдубасить. Мужики-то к ней не за милостыней приходят. Последнюю копейку они с Ионычем у них изымают. Если уж сама убрать брезгует, могла бы и нанять кого.

— Сходите под себя, — предложила Ариша. — Ноги только пошире расставьте, чтоб удобнее.

— Нет уж! Пошли обратно, схожу в ведро, — ответила княгиня, размышляя о том, почему в Европе крестьяне чисты и опрятны и обитают в красивых, удобных домах. Да что в Европе… Немецкие колонисты, которые два века живут в здешних губерниях, спят в кроватях, а не на полу; скотину в избах не держат; каждый ест из собственной тарелки, а отхожие места содержат в идеальной чистоте — этим летом Сашенька снимала дачу у колонистов и в этом убедилась. Дмитрий Данилович считал, что чистота колонистов — следствие их поголовной грамотности. Мол, обучи грамоте наших крестьян, станут жить как в Европе. Сашенька с ним не соглашалась. Ведь грязь, паршивый запах, нечистоты неприятны всем без разбору: ученым и неграмотным, князьям и холопам. И даже бездушным тварям. Вот, к примеру, кот Обормот. Всегда тщательно загребает за собой экскременты в песок. И если его вовремя не выкинуть, будет сидеть и гневно мяукать. Нет, дело не в грамотности, а в отсутствии к себе уважения. Столетиями князья, бояре и их приспешники-попы внушали крестьянам, что они никто и что земная жизнь дана им лишь для страданий. Что чем больше мучаешься и терпишь, тем вернее попадешь в рай. А если так, зачем за собой убирать?

— …по… по-гнал… гнался с косой, — по слогам бормотал староста слова, которые записывал в протокол.

— Эй, Фрол, — окликнул его Васька. — Уже и ехать за Мишкой не надо. Пшенкины сами явились.

— Ой! — вскрикнула Нюша.

— Не бойтесь. Я вас в обиду не дам, — ободрил ее Лёшич.

Вдова посмотрела на него с надеждой.

Первым зашел Поликарп, на его морщинистых щеках играли желваки. Следом переступили порог его сыновья.

— Нюшенька, доченька, ты здесь, слава богу, — раскинул руки старик и двинулся к невестке. — А мы обыскались. Поехали скорее. Отец Иоанн ужо пришел, литию пора читать.

Нюша спряталась за Прыжова:

— Нет. Не поеду.

Поликарп покачал головой:

— Вот оно как. Умом дочка с горя тронулась. Ох, беда, беда, не приходишь ты одна. Нюшенька, да ты посмотри внимательно. Разве я чужой? Свекор твой. Ну, узнала? Пошли, деточка. Старуха волнуется.

Кабатчик толкнул Фрола, мол, почему молчишь? Но тот сделал вид, что дописывает протокол. Пришлось неприятный разговор начинать самому Мефодию Ионовичу:

— Жалоба у нее, Поликарп. На Мишку твоего…

— Жалоба? На Мишку? — делано удивился Поликарп. Схватить Нюшу за руку ему мешал Прыжов. Он и так попытался его обойти, и этак. — Так мы с ней не чужие. Сами разберемся, по-семейному.

— По-семейному ужо не получится. Жалоба потому что сурьезная. На острог тянет. Мишка обесчестить ее пытался.

Братья Пшенкины дружно, будто по команде, захохотали. Невесело, натужно. Как говорится, смех да и только. Потому что глаза у всех были злые.

— То клевета, — оборвал хохот сыновей Поликарп. — Мишка мой и вправду виноват, сильно виноват, но в другом. В том, что напился вчерась. Так, сынок?

Мишка, прижимавший к глазу мокрую тряпочку, подтвердил:

— Так, тятенька, так.

— И что ты пил? — спросил вдруг у парня кабатчик.

У Мишки забегали глаза:

— Эту… водку.

— А где взял? В кабак ни один из вас вчера не заходил. Откуда водка? [56] А может, не водку? Самогонку трескал?

Михаил растерянно повернулся к отцу. Но того каверзный выпад врага-кабатчика не смутил:

— На прошлой неделе я штоф из уезда привез.

— Из самого уезда? — не поверил кабатчик. — Зачем себя утруждал? Моя-то водка подешевше будет. Заходи, коли выпить захочешь, сэкономишь. А самогонку гнать не советую, подсудное это дело.

Пшенкин в ответ плюнул и продолжил рассказ про Мишку:

— Из-за того, что пьян был шибко, я его на ночь в избу не пустил, отправил спать в хлев. И под утро приснился Михаилу страшный сон: будто убийца Петьки таперича за ним явился. Вскочил он со страху, схватил косу, выбежал из хлева, а тут, как на грех, Нюша во двор вышла. Испужалась баба, бросилась бежать, а на улице этот господин. — Пшенкин пальцем ткнул в мешавшего ему Прыжова. — Схватил ее и бросил в сани. А Мишке фонарь на лоб прилепил ни за что ни про что. Вот кого в острог надобно, Фрол. Ужо выяснил, кто таков?

— Дохтур из Питера, — заискивающе сообщил староста.

— Ах, дохтур, — развязно произнес Поликарп. Личность неизвестного господина, ударившего Мишку, его беспокоила. Вдруг начальство? А доктор, пусть и столичный, угрозы не представлял. — А что он у нас позабыл? Али приболел хто?

Лёшич понимал, что Пшенкин его провоцировал. Хотел, чтобы он его оскорбил, а лучше ударил. Тогда бы сыновья Поликарпа бросились бы их разнимать, а заодно под шумок увели бы Нюшу.

Потому Прыжов ответил почти миролюбиво:

— Я прибыл сюда по поручению судебного следователя Бражникова, который расследует убийство вашего сына.

Вот черт. Доктор-то не простой, судебный.

— И что за поручение? — уже с беспокойством уточнил Поликарп.

— Осмотреть тело.

— Ужо смотрели.

— Надо еще раз.

Поликарп, хоть и неграмотен был, законы знал. Тотчас задал вопрос:

— Предписание имеете?

Лёшич вздохнул:

— Увы, нет.

— А на нет и суда нет. Ну что, Фрол, про Мишку с Нюшкой все понял?

Фрол потупился.

— Что скажешь, власть? — с угрозой в голосе переспросил старосту кабатчик.

Фрол, будто загнанный заяц, переводил взгляд с одного мироеда на другого. Потом зажмурил глаза и выпалил:

— Следствие закрыто. Мишка не виноват.

— Нет! — закричала Нюша. — Не слушайте Поликарпа. Он деньги мои хочет отнять, за Мишку замуж выйти заставляет.

— Что ж молчала? — воскликнул кабатчик.

Лицо его посуровело. И было с чего — если Поликарпу отойдут Петькины капиталы, соперничать с ним Мефодий Ионович вряд ли сможет.

— Во-во. Слышите? Я ж говорил, умом девка тронулась, — обвел присутствующих взглядом Поликарп. — Сама не понимает, что болтает.

— Да, Поликарп Петрович, истинно так, — поддакнул староста.

— Домой ей надо, прилечь.

— Конечно, конечно. Не смею задерживать.

— Не пойду, — попятилась Нюша.

— Посторонись, ваше благородие, — попросил доктора старик. — Ужель не видите, баба не в себе.

— Я, милейший, вижу прямо противоположное. И как доктор медицины заявляю: Анна…

Лёшич никак не ожидал, что его Пшенкин ударит. Потому на ногах и не удержался, полетел на пол.

— Помогите! — завизжала Нюша.

Старик схватил ее, поднял, перекинул через плечо…

И тут прогремел выстрел!

Когда дым рассеялся, Прыжов увидел, что Васька и староста лежат рядом с ним на полу, обхватив головы руками. Мефодий Ионович стоит у стола и сжимает в руке револьвер. А братьев Пшенкиных будто ветром сдуло: услышав выстрел, они сбежали. А вот Поликарп не успел. И теперь, прикрываясь от револьвера невесткой, двигался к выходу, приговаривая:

— Стреляй, Ионыч, стреляй! Попадешь в умалишенную, спасибо скажу. И ее от мучений избавишь, и нас от догляда.

Лёшич хотел броситься, вырвать Нюшу, но заметил в руках у Поликарпа отточенный сталью нож.

Выстрел раздался, когда взошли на крыльцо. Опытная Ариша (Мефодий уже не раз прекращал драки в кабаке револьвером) прижалась к стенке, чтобы с ног не сбили. Княгиня же бесстрашно распахнула дверь — случай с Ломакиным ничему ее не научил, думала лишь о том, что внутри Лёшич. Вдруг ранен?

Однако зайти в сени Ариша ей не позволила, оттащила к себе. И вовремя — братья Пшенкины промчались табуном, ничего не видя перед собой.

— Чтоб их кондрашка хватил, — пожелала им вслед Ариша и отпустила Сашеньку.

Та в два прыжка преодолела сени, отворила дверь и увидела Поликарпа Петровича, который, пятясь спиной, удерживал Нюшу. Сашенька схватила то самое ведро из печного кута и нахлобучила Пшенкину на голову. Тот от неожиданности выпустил жертву, а бросившийся вперед Лёшич Нюшу подхватил. Васька с кабатчиком, отняв нож, схватили старшего Пшенкина, вынесли на крыльцо и выкинули в сугроб.

— Ты тоже проваливай, — велел Фролу Мефодий Ионович, когда вернулся.

— Ты что? Я выпить хочу.

— Пусть Поликарп тебе и нальет. Только сперва счета в кабаке оплати. За последние полгода пятьдесят рубликов должен.

— Ионыч…

— Сорок семь лет как Ионыч. Почему Поликарпа не задержал? Он доктора ударил, ножом угрожал.

— Но не зарезал же… Горе у Поликарпа. Понимать надо.

— А ну, вон отсюда.

Фрол вскочил, схватил шапку:

— Еще пожалеешь.

После его ухода Ариша накрыла стол и напоила всех чаем с пирогами.

— Становой далеко живет? — спросил кабатчика Лёшич.

— Не очень. Только вот в Новгород его вызвали.

— Может, к сотскому обратиться?

— А… — махнул рукой кабатчик. — С него как с козла молока. Еще более пустое место, чем Фрол.

— Как сами-то здесь жить не боитесь? — покачал головой Прыжов.

— Так у меня револьвер. А еще ружье. Да и Пшенкины раньше руки не распускали, действуют всегда исподтишка. Если кто им не угодил, сарай ночью сломают или посевы потравят. А сегодня словно с цепи сорвались. — Мефодий Ионович выглянул в окно. — Кажись, уехали. И Фрола забрали.

— Значит, и нам пора, — поднялся с места Лёшич. — Мефодий Ионович, сани не одолжите? А то в Васькиных втроем мы до станции не доедем.

— До станции? — удивилась княгиня. — А как же осмотр?

— Какой, к черту, осмотр? Скажи спасибо, что живы.

— И что? Пшенкиным все сойдет с рук?

— Конечно, нет. Завтра же напишу местному губернатору. Анна Никитична, собирайтесь, поехали.

— Нет! — сказала Нюша. — Езжайте без меня. Петеньку обязана проводить.

— Но…

— Будь что будет. Мир не без добрых людей, теперь это точно знаю.

— Я вас не брошу, — решительно сказал Лёшич.

Вдова с благодарностью ему улыбнулась. Прыжов ей в ответ. Сашенька вскинула удивленно на приятеля брови. Тот в ответ покраснел.

Ну и дела. Неужели влюбился?

— Если Нюша придет на похороны, Пшенкины ее больше не выпустят, — заявил кабатчик. — А честной народ их поддержит. За сумасшедшей догляд нужен.

— Я не сумасшедшая, — возмутилась Нюша.

— Слух Пшенкины ужо запустили. Поди теперь докажи, что вранье.

— И что нам делать? — спросила Сашенька.

Стали обсуждать планы один фантастичней другого: просить командира расквартированного поблизости полка выделить роту солдат; послать телеграмму губернатору, чтоб прислал полицейский резерв.

— С лешим надо потолковать, — предложил Васька. — И с кикиморами. У них к Пшенкиным свой счет, они лес тайком вырубают.

— А езжайте-ка к Александру Алексеевичу, — предложил вдруг кабатчик. — По воскресеньям он обычно в усадьбе.

— Кто это? — спросила Александра Ильинична.

— Помещик бывший. Человек строгий, справедливый. А главное, Пшенкиным цену знает. Почти десять лет они народ баламутили, чтобы мировое с ним никто не подписывал. Шелагуров — не последний в губернии человек, земский гласный. Ни Фрол, ни становой перечить ему не рискнут. Если скажет, и Мишку заарестуют, и самого Поликарпа. А там уж как мировой судья решит, — лукаво улыбнулся в бороду Мефодий Ионович и пояснил: — Но по секрету скажу, мировой с Александром Алексеевичем приятели. Понятно? Ну что? Поедете? Я тогда не только сани, пару лошадок в придачу дам. На тройке домчитесь мигом.

И Прыжов, и Сашенька поняли, что кабатчиком не желание помочь движет, а собственный корыстный интерес. Но раз альтернативы нет, таким содействием воспользоваться не грех.

— Если Александра Алексеевича в усадьбе не застанете, сюда не возвращайтесь, — напутствовал их кабатчик. — Народ от Пшенкина угощения ждет, как-никак поминки. Боюсь, защитить не смогу.

Воскресенье, 6 декабря 1870 года, Санкт-Петербург

Милостыню у Введенского собора [57] пристав Добыгин всегда раздавал с удовольствием. Потому что, сколько здесь ни пожертвуй, все вернется сторицей. Ну ладно, пусть не сторицей, но с каждого полтинника верный рубль. Потому что знают здешние христарадники [58]: не поделишься выручкой с полковником, пойдешь по этапу к месту прописки.

Вот и сегодня после воскресной литургии семейство Добыгиных — сам полковник, его супруга, после пяти родов превратившаяся в колобок, и все их отпрыски — жертвовали направо-налево. Один из нищих, принимая монетку, задержал пальцы полковника. Добыгин поневоле всмотрелся в лицо. Ткач?

Когда покойному Ломакину требовалась встреча, именно Ткача он посылал к полковнику, потому что из всех его подручных меньше всего тот походил на мазурика. Но Ломакин был мертв, на сегодня назначены похороны…

Когда взгляды встретились, фартовый подмигнул Добыгину. Раньше сие означало, что Ломакин ожидает пристава в любимом трактире «Герань». А теперь? Кто смеет его вызывать?

Обеспокоенный и оттого раздраженный полковник прикрикнул на детишек:

— А ну, поживей.

Супруга сжала ему локоть:

— Куда торопимся?

— Вы домой, я по делам.

— По каким делам?

— Не твое дело.

— Совсем вы, Родион, стыд потеряли.

Полковник вырвал руку. Вот дура ревнивая. Сама ведь виновата. Жрет как свинья, оттого раскоровела, что не обнять. А туда же, права предъявлять.

— Садитесь, живо, — указал семейству полковник на подлетевшие сани.

Извозчики, что стояли у Царскосельского вокзала, по очереди возили Добыгиных по воскресеньям. Разумеется, за бесплатно.

— А ваше высокоблагородие? — удивился «ванька».

Почему полковник не садится в сани? Что вдруг не так?

— Пешком пройдусь.

Супруга возмущенно хмыкнула.

— Позвольте тогда на пару слов, — сказал возница. — Только вперед проедусь, чтоб не мешать.

Полковник хоть и удивился, решил выслушать. Вдруг извозчик что-то важное скажет? Сани проехали вперед, Добыгин прошелся следом. Возница, спрыгнув с облучка, представился:

— Афонькой меня звать, ваше высокоблагородие. У вокзала ужо пятый год. Если не верите, Никудышкина спросите, отрекомендует меня с лучшей стороны. Водки не пью. Ну почти… Не гуляю, тружусь себе и тружусь. И всех тут знаю. Даже постоянных пассажиров имею.

— Что желаешь сообщить? — прервал изложение Афонькиной автобиографии полковник.

— Один из них третьего дня нанять меня хотел. Клиент шибко выгодный, арендует на целый день, платит щедро. А у меня, как на грех, беда. Подкова истерлась, к кузнецу надобно. Отвечаю: «Не могу, Ксенофонт Иванович, никак не могу». А тот в ответ: «Кого вместо себя присоветуешь? Чтоб с ветерком?» Огляделся. Смотрю, Ванька Стриж. Сани у него исправные, кобылка резвая. «Наймите, — говорю, — не пожалеете».

— И что дальше?

— Дальше я у кузнеца до самого вечера проторчал. Очередь потому что случилась. А вчерась узнал, что Ваньку арестовали. Плюнул я на извоз и поехал к Ксенофонту Ивановичу. Знаю, где живет. Дождался, порасспросил. Говорит, отпустил Ваньку в полседьмого. А нанял полудня не было. Значит, не виноват Ванька.

— Это еще почему?

— Потому что Петька Пшенкин из своего дома после двух укатил. Я ездил, справлялся. А Таньку Стрижневу в половину первого возле бакалейной лавки видали.

Добыгин задумался. Афонька с почтением ждал, что скажет:

— Родион, мы замерзли, — раздалось из саней.

— Езжай, — буркнул полковник.

— Ну что, отпустите Ваньку? — спросил Афонька. — Невиноватый он.

— То не я, следователь решает.

— Где его найти?

— Зачем?

— Адресок Дмитрия Ивановича подсказать. Пусть порасспросит.

— Мне скажи. Так и быть, передам.

— Ждут вас. — Половой с перекинутым через руку полотенцем почтительно склонился перед полковником.

— Где?

— Как обычно-с! Позвольте провожу-с?

— Сам дорогу знаю.

Добыгин пересек чистую половину, отодвинул стеклярус, закрывавший проем, который вел в номера, пройдя по коридору, толкнул дверь.

На столе, укрытом накрахмаленной до хруста скатертью, стояли изысканные закуски, а в покрытом инеем графине оттаивала сгустившаяся в сироп водка. Только вот пировал не всемогущий Ломакин, а один из его бойцов, Фимка Кислый, сборщик дани с сутенеров.

Увидев полковника, Фимка вскочил:

— Доброго дня. Благодарствую, что пришли.

Добыгин отодвинул стул, уселся, налил водки, выпил.

— Зачем звал?

— Хозяина нашего помянуть.

— Ты, Фимка, не заговаривайся. Может, тебе Ломака и хозяин, а мне так просто знакомец. Но человеком был славным. Помянуть не грех.

Полковник налил себе еще:

— Упокой Господи раба своего Луку…

— …и Иннокентия, — прибавил Фимка.

Добыгин, который поднес уже рюмку, вскинул брови. Мол, про кого?

— Дуплета так звали.

Выпили, Фимка вытер рот рукавом. Добыгина от этого простецкого жеста передернуло. Зачем он вообще сюда пришел? Хотел встать и уйти, но вдруг передумал. Фимка хоть и простоват, далеко не дурак. Если пригласил, значит, имел что сказать.

Минут через пять насытившийся Кислый перешел к делу:

— Хевра [59] наша порешила не разбегаться.

Полковник аж поперхнулся квашеной капустой.

— А кто станет заправлять? — спросил он, откашлявшись.

— Я.

— Ты? — спросил Добыгин с таким уничижением, что Фимка побледнел.

Со столь важными фигурами Кислый уже беседовал. И не раз. Но всегда в качестве подозреваемого. А так, чин чинарем, на равных, честь выпала впервые.

— Обчество так решило. Только вот не все с этим согласныя. Надо бы им крикушку-то [60] подзаткнуть.

Полковник пожал плечами: я-то тут при чем?

— А для этого подработка [61] от вашего высокоблагородия требуется.

Добыгин уставился на Фимку немигающим взглядом. Фимка не стушевался, глядел с уважением, но без боязни. Видать, не так прост, как прежде казался, подумал Добыгин.

— На цареву дачу [62] просишься?

— Нет, что вы, нас и так мало. Положение свое желаю укрепить. Ежели за смерть Ломаки расквитаюсь, все тявкающие сами хвост подожмут. Да вот незадача, личность стрелка полиция в секрете держит, даже бутербродникам [63] не сообщает. Не могли бы разузнать, господин полковник?

Лицо Добыгина налилось кровью. Он медленно приподнялся:

— За кого ты меня принимаешь? Да я сейчас…

Полковник выхватил саблю, Кислый юркнул под стол:

— Не гневайтесь, ваше высокоблагородие, — раздалось откуда-то снизу.

— Вылезай, сволочь.

— Вы не сумневайтесь. При мне как при Ломаке будет. И по первым числам, и по праздникам. И не три катеньки, а целых пять.

Полковник опустил саблю. Вот оно как! И про «барашка в бумажке» знает.

— Ну раз так… Вылезай. Не трону, обещаю.

Кислый осторожно выглянул из-под скатерти. Убедившись, что гневаться господин полковник закончили, выполз. Но подняться Добыгин ему не дал, водрузил сапог на спину:

— А теперь мотай на ус, Кислый: «пятихаткой» не отделаешься. Тысяча, не меньше.

— Как скажете.

— А про убийцу Ломаки забудь. Если сыскари его засекретили, значит, кто-то из них. То бишь мой товарищ. Даже за мильон не предам.

— А как же?..

— Молчи, когда говорю. Авторитет свой укрепи Желейкиной. Ломака из-за нее погиб. Ей ответ и держать. Все. Пшел вон.

Полковник присел, выпил еще пару рюмок, закусил. Затем вышел из трактира, крикнул извозчика и велел отвезти по адресу, что сообщил Афонька.

Вот тебе и неприсутственный день. А что поделать? Служба!

Глава 10, в которой Сашенька убеждает Шелагурова им помочь

Воскресенье, 6 декабря 1870 года,

Новгородская губерния, усадьба Титовка

По укатанному почтовому тракту лошади промчали резво, десять верст между Подоконниковом и Титовкой за час преодолели. Но когда свернули к усадьбе, ход пришлось сбросить: широкая дорога, по обеим сторонам которой росли столетние дубы, оказалась нечищеной.

— Поворачивай назад, — скомандовал вознице Лёшич. — Раз путь заметен, барина в поместье нет.

— Туточки он, туточки, — повернулся к седокам Васька.

Вынужденное молчание — на большой скорости надо за дорогой приглядывать и вожжи крепко держать — далось ему нелегко. Пробовал петь, но после первого же куплета ему велели заткнуться: голос-то у Васьки силен, а слуха нет, медведь на ухо наступил.

— Дымок видите? — спросил он, кнутом указав на трубу господского дома. — А значит, дома барин. Когда его нет, челядь во флигеле живет. Чаво зря дрова жечь? Их всего четверо осталось. Остальных после кончины барыни Ляксандра Ляксеич разогнал. Потому и дорога запущена, и парк.

Заброшенность сию Сашенька отметила сразу, как свернули — меж вековых стволов, высаженных в шахматном порядке, вовсю подрастал подлесок, грозивший вскоре превратить изысканный некогда парк в непроходимый бурелом.

— Барыня давно умерла? — уточнила княгиня.

— В последнюю холеру. Повстречала ее на свою беду. По холере ведь не поймешь, кто она. С виду обычная старуха, а дотронешься, и все, покойник.

Сашенька с Прыжовым весело переглянулись, а Васька продолжил рассказ:

— Мужики из Титовки потом все окрестности прочесали, пытались холеру ту поймать. Да где там!.. Спужалась, что натворила, к вам в Питер сбежала. У вас-то затеряться легче. Говорят, полгорода от нее вымерло?

— Ну ты загнул, — возразил Лёшич, осенью 1866 года от Рождества Христова не покидавший из-за эпидемии больницу несколько месяцев. — Но жизней унесла немало, несколько тысяч.

— А нас Бог миловал. Одна Марья Семеновна и преставилась, царствие ей небесное. Ох и убивался Шелагуров!

Ждать его пришлось долго — открывший непрошеным гостям старичок-камердинер предупредил, что барин почивает. Пока его будили и одевали, пролетело полчаса.

— Чем обязан? — спросил Александр Алексеевич, склонившись к ручке княгини.

— Мой спутник, доктор Прыжов.

Шелагуров небрежно кивнул ему.

— …имеет поручение от судебного следователя провести осмотр трупа Петра Пшенкина.

— Кого-кого? Петьки? Он умер?

— Его убили.

— Боже! Какое несчастье. Когда, где?

— В Петербурге, в минувшую пятницу.

— Я не знал.

— Супруга покойного, — Сашенька указала на Нюшу, хозяин дома поприветствовал ее дежурной скороговоркой «мои соболезнования», — против осмотра не возражает. Но возражает Пшенкин-старший. Потому и приехали к вам. Просим заставить.

При упоминании мироеда у Шелагурова задергался глаз.

— Простите, — развел он руками. — При всем желании помочь не могу. Лет десять назад просто отдал бы приказ. Но, увы, теперь времена иные.

— Умоляю! — Нюша бросилась на колени. — Помогите проститься.

— А кто не дает? — удивился помещик.

— Поликарп… Наследство хочет заграбастать.

— А кому отписано?

— Мне и сыночку нашему.

— Тогда беспокоиться не о чем. Коли в суд пойдет, там на твою сторону встанут.

— До суда дело вряд ли дойдет, — вмешался в разговор Прыжов. — Поликарп решил поступить хитрее, хочет выдать Анну Никитичну замуж за своего младшего.

— Ну… это ей решать.

Вдова всхлипнула:

— А кто меня спрашивает? Мишка ужо под юбку лез. Прямо у гроба.

— Вот скотина, — возмутился помещик.

— Помогите, — завыла Нюша.

— Не верещи. Я, конечно, сочувствую и все такое… Но помочь. — Шелагуров усмехнулся. — Вы теперь люди свободные. Сами решайте.

— Помогите.

— Тебе не ко мне, к приставу надо. Но он в отъезде. Значит, к старосте. Зря сюда ехали, он в Подоконникове проживает.

— Староста Суровешкин против Поликарпа пальцем не пошевельнет! — воскликнул Лёшич. — Потому что куплен им с потрохами. Когда Пшенкин ударил меня…

— Что-что?! Поликарп на вас руку поднял? Ну нет… Это ни в какие ворота не лезет. Уже на благородных людей кидается. Пора его окоротить.

— Значит, поможете? — с облегчением вздохнула княгиня.

— Постараюсь. Детали обсудим за завтраком. Княгиня, доктор, прошу в столовую. А тебя, голубушка, — помещик повернулся к поднявшейся с колен Нюше, — накормят на кухне. Фимка, проводи.

Прыжов переменился в лице, Сашенька схватила приятеля за локоток: не дай бог, дерзостей наговорит, тогда помощи от помещика не дождутся. Но Алексей вырвал руку:

— В таком случае тоже предпочту на кухне.

На Шелагурова его демарш впечатления не произвел:

— Как угодно.

— После завтрака отправимся к мировому судье, — сказал Шелагуров, когда уселись за стол. — Доктор подаст заявление, а я упрошу назначить рассмотрение на завтра, чтобы долго вас здесь не задерживать. Переночевать сможете у меня, дом большой, места хватит всем.

У Сашеньки язык чесался спросить, успеют ли они от судьи вернуться в Подоконниково до похорон. Ведь Лёшичу надо осмотреть тело, а Нюше — проводить мужа в последний путь. Но княгиня молчала, демонстративно уставившись в тарелку.

— Послушайте, ваше сиятельство, — не выдержал ее молчаливого возмущения Шелагуров. — Сословий никто не отменял. И предрассудков, с ними связанных, тоже. Если сяду за стол с холопкой, соседи здороваться перестанут.

— Нюша не холопка. Ее отец купец второй гильдии, — процедила Сашенька.

— А муж — мой бывший крепостной, — возразил помещик.

— Мой дед тоже был крепостным. Мне тоже прикажете на кухню? — Княгиня встала и смяла салфетку, отлично понимая, что столь рискованной пикировкой ставит под удар расследование.

Видно, не судьба ей распутать это дело. Да и распутывать, похоже, нечего! Из доказательств одна газета, и ту выбросила. Похоже, Диди прав, не в пятницу, в субботу ее прочла.

— Так вы дочь Ильи Игнатьевича?! — воскликнул вскочивший следом Шелагуров.

— Знакомы с папенькой?

— И преотлично. Умоляю вас, сядьте. — Сашенька опустилась на стул. — Три года назад случился неурожай, спекулянты взвинтили цены — куль [64] ржаной муки продавали за четырнадцать рублей. Чтобы уничтожить спекуляцию, Губернской управе из центральных средств выдали ссуду в шестьсот тысяч рублей. Мы вели переговоры со всеми, но лишь ваш батюшка согласился продать муку без всякого для себя барыша, по восемь рублей с доставкой.

— Чтобы батюшка и без профита? Не верю.

— Не волнуйтесь, без барыша Илья Игнатьевич не остался. После этого случая губернатор к нему благоволит и без всяких конкурсов отдает подряды.

— Похоже, и я не в накладе. А то бы завтракала на кухне.

— Ваше сиятельство, да поймите наконец! Сам-то я человек современный. Как говорится, широких взглядов. Но вот соседи в силу преклонного возраста живут прежними привычками. Старуха Беклемешева, представляете, до сих пор сечет дворню!..

— Так это подсудное дело.

— Нет. Она им за это платит отдельно, чтобы не жаловались. Так вот… Я гласный земского собрания [65], и все эти старики-разбойники — мои избиратели. А на носу перевыборы.

— А-а, поняла. Дорожите доходным местом.

— Зачем вы так? Не будь вы дочерью Ильи Игнатьевича, честное слово, оскорбился бы.

— Хотите сказать, не берете?

— Да, и этим горжусь. Хотя по этой причине считаюсь чудаком и идеалистом. Как же? Стоять у печки и не погреться? Но я пошел во власть не за этим. А чтоб унять боль. Вы, верно, не знаете, моя жена носила под сердцем дитя. Проклятая холера унесла сразу обоих. Самых дорогих. Самых любимых.

Шелагуров достал платок, вытер слезы.

— И тогда решил баллотироваться. Подумал, раз не суждено потомство оставить, оставлю хотя бы добрую память о себе. Потому занялся самым тяжелым и неблагодарным — общественным призрением.

— И что ваши больные? «Выздоравливают словно мухи»? [66] — спросила Сашенька с ехидной улыбочкой.

— Увы, хвастаться пока нечем. Больниц не хватает, лекарств тоже, с докторами вообще беда. Жалованье им положено нищенское, частная практика ничтожна, потому сведущий врач даже в уездных городах большая редкость. Про деревни и говорить нечего. Крестьян снова пользуют знахари, ворожеи и прочие докуроватые [67] личности вроде вашего возницы Васьки. Раньше-то, до реформы, все было иначе, много лучше. Помещик как никто был заинтересован в том, чтобы его крещеная собственность пребывала в добром здравии. У каждого из нас имелся запас лекарств и «Домашний лечебник» [68], в сложных случаях вызывался врач. Теперь же помещикам на бывших холопов плевать. Да и где они, помещики? Одни умерли, другие разъехались, третьи разорились.

— По-вашему, крепостное право отменили зря? Так вот каковы ваши широкие взгляды!

— Послушайте, я не крепостник.

— Неужто либерал?

— …и всегда считал рабство зловредной опухолью. Однако, как всякую опухоль, отделять ее надо было аккуратно, не повреждая здоровые ткани и не нарушая функции, которые организм должен исполнять. Скальпелем надо было, скальпелем. А рубанули топором. И что в итоге? Раньше запасные магазины [69] наполнял помещик. И наполнял исправно. Потому что случись недород, рассчитывать ему было не на кого. Хочешь не хочешь, корми крестьян всю зиму, не то вымрут или разбегутся. Теперь запасные магазины наполняют уездные чиновники, вернее, наполняют они свой карман. В результате в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году кормить народ пришлось центральным властям и вашему батюшке. А погорельцы? Раньше их за собственные средства обустраивал все тот же помещик. Он же содержал умалишенных.

— Да-да, наслышана. Сажал на цепь и кормил вместе со свиньями.

— Пусть так! Но что теперь? У общин нет ни средств, ни желания помогать несчастным. Их попросту изгоняют из деревень. В результате сумасшедшие шляются по дорогам и нападают на путников. Почему, почему нельзя было все продумать заранее? Обсудить, выслушать «за» и «против». В результате недовольны все. Помещики, потому что надеялись, что крестьян освободят, а землю оставят им. Крестьяне, потому что считали, что при освобождении землей их наделят бесплатно. Они ведь не поверили зачитанному по церквям манифесту. Решили, что мы, помещики, подменили документ. Это еще крупно свезло, что польские агитаторы воспользовались сим с запозданием. Что их «золотые» грамоты появились лишь через год, когда крестьяне потихонечку свыклись. А то полыхало бы не только в Петербурге.

В 1862 г. по рукам пошла прокламация, призывавшая к свержению императора, сторонников монархии в ней призывали сжигать живьем. Автором оказался студент Петр Заичневский. Прокламацию он написал самолично, ни в какой тайной организации не состоял. Заичневского арестовали и сослали в Сибирь. Однако появление его прокламации странным образом совпало с пожарами в столице. Причиной их были поджоги. До сих пор неизвестно, кто и зачем их совершал. Власти сначала обвинили студентов и либеральную прессу, даже закрыли ряд журналов и сослали их авторов — Чернышевского, Писарева… Но через год, когда в Варшаве началось восстание, внезапно «обнаружили» польский след. Мол, поляки пытались устроить смуту в столице, чтобы отвлечь от себя внимание властей.

А вот князь Кропоткин, напротив, подозревал в поджогах Третье отделение. Целью охранителей, по его мнению, было ужаснуть тогдашнее общество, чтобы даже и мечтать не смели о прогрессивных изменениях.

Кроме камердинера Фимки, Шелагуров держал в усадьбе конюха, повара и его жену Мотю, которая всех обстирывала и за всеми убирала. Узнав, что на кухне чаевничает столичный доктор, местное «обчество» мигом там собралось — в надежде на то, что вдруг доктор что-то от хворей присоветует.

Народные названия болезней очень развеселили Прыжова: конюх пожаловался на пе́рхуй [70] — ему Лешич прописал отхаркивающее, а повар на черевунью [71]:

— Днем еще ничаво. А ночью бесы в животе так и прыгают.

— Где именно? Справа под ребрами?

— Именно там. — Повар с уважением обвел взглядом товарищей. Мол, доктор-то толковый, сразу понял, где нечисть резвится.

— Неужто «четверговая соль» не помогла? — удивленно спросил у повара Васька, которого тоже позвали на кухню.

— Не-а, — покачал повар головой. — И втирал твою соль, и ел, даже в водке размешивал.

— А кто ее святил?

— Ну кто-кто? Мотя. Кому еще? Я-то куличи пек.

Васька повернулся к Моте:

— Молитву прочла?

— Не дурнее тебя.

— Какую?

— Какую положено. Отче наш, иже еси…

— Что? Так и прочла?

Мотя кивнула.

— Потому соль и не помогает. Задом наперед надо было.

— Это как? — изумился Прыжов.

— «Аминь. Веки во слава и сила и Царство есть твое ибо…»

— Ах ты, пугало огородное! Щас я тебя проучу. — Повар схватил половник и ринулся к жене с намерением звездануть ей в лоб.

Мотя в ответ схватила ухват и нацелила его на мужа:

— А ну сядь! Сядь, говорю.

— Успокойся, — поддержал ее Прыжов.

Повар обернулся к нему со слезами:

— Не могу. Болит потому что в нутрях, двадцать раз на дню во двор бегаю. А все из-за Моти. Когда помру, к гробу подходить не смей!

— Больно надо, — не полезла за словом в карман его жена.

— Ах ты…

Лёшич успел схватить повара, снова ринувшегося за Мотей:

— Оставь ее. Я тебе помогу.

— Правда?

— Если предписания будешь выполнять.

— Что скажете, дохтур, то и выпью, хоть мышьяк, хоть купорос. Только чтоб бесов изгнать.

— Мышьяк мы пить не будем. Купорос — тем более. Запомни, для бесов они лучшее лакомство.

— Что вы говорите?! Не знал.

— Еще они водку любят. А ты? Часто употребляешь?

— Дык… как положено. По праздникам.

— А праздник у него кажинный день, — вмешалась Мотя. — Именины нагленастого [72] стакана называется.

Примечания

55 Для сведения неграмотных над кабаком прибивали еловую ветвь.

56 Гнать крепкие напитки было запрещено. Кабаки их покупали у винокуренных заводов, которые платили в казну акциз.

57 Введенский собор лейб-гвардии Семеновского полка был построен в 1837 году напротив Царскосельского вокзала по проекту К. Тона. Разрушен в 1933 году.

58 Нищие.

59 Шайка (воровское арго).

60 Рот (воровское арго).

61 Помощь (воровское арго).

62 В тюрьму (воровское арго).

63 Газетным репортерам.

64 Куль, или четверть, – рогожный мешок объемом 210 литров.

65 Депутат.

66 Реплика попечителя богоугодных заведений Земляники из пьесы Н.В. Гоголя «Ревизор».

67 Знающие (от слова «дока» – знаток, специалист).

68 Пособие по лечению долез ней в домашних условиях.

69 Склады, где хранились запасы продовольствия и фуража.

70 Кашель, от «перхать» – кашлять.

71 Понос.

72 Граненого.