Убийца из прошлого. Валерий Введенский. Главы 4-6

Окончание 3 главы

Крутилин подошел, подергал. Оказалось, что не заперт. Однако сверху обнаружил не гроссбух, а книгу в коленкоровом переплете.

— «Преступление и наказание», — прочел вслух название Крутилин.

— А что? Весьма символично, — прокомментировал находку Яблочков.

— Что символично? — не понял Крутилин.

— В данном романе описывается убийство старухи-процентщицы.

— И кто убийца? Опять обезьяна?

— Нет, студент, по фамилии Раскольников. Вообразил себя новым Наполеоном, способным вершить судьбы, карать и миловать. Задался вопросом: тварь ли он дрожащая или право имеет?

— Хватит болтать, садись, изучай. — Крутилин нашел-таки в ящике гроссбух и бросил на стол. — Выясни, кому принадлежат заклады из разбитой витрины. А я покамест дворника допрошу.

Повелителя лопаты только что вытащили из постели. Высокий курносый детина с длинными рыжими волосами и бородой следствию ничем не помог.

— Дел зимой столько, что высморкаться некогда: снег сгреби, потом растопи, по квартирам воду оттаскай. Опять же дрова: разгрузи, наколи, разнеси. А еще мостовая, туды ее ети: что ни лошадь, то куча. Ежели убрать не успеешь, от его благородия, — дворник скосился на околоточного, — сразу в рыло.

— Вязникова сегодня видел?

— Может, видел. А может, то не сегодня, а вчерась.

Яблочков кашлянул. Крутилин повернулся к нему.

— Надо в окрестных домах поспрашивать, — подкинул идейку Арсений Иванович. — Судя по гроссбуху, все клиенты Вязникова живут неподалеку. Вдруг кто сегодня заходил в лавку?..

Крутилин поглядел на часы:

— Полдвенадцатого, спят давно. Завтра с самого утра агентов к ним направишь.

Супруга покойного, до того плакавшая, сорвалась вдруг с места и бросилась на пол к телу.

— Бога ради, уведите вдову, — распорядился Крутилин.

Шурин покойного, коренастый мужичок лет сорока, поднялся со скамьи:

— Не можно, ваше высокоблагородие, никак не можно. В сейфе ценностей на многие тысячи, да и в витринах немало. Нельзя Маше уходить. Ей за эти вещи ответ держать.

— Ключ от сейфа нашли? — спросил Крутилин околоточного.

— Никак нет, ваше высокоблагородие.

— Убийца ключи унес, — предположил Вавила. — У Семена Романыча все они на одной связке, и от сейфа, и от витрин, и от наружного замка. Раз убийца замок снаружи запер, и все остальные ключи у него.

— Дубликаты имеются? — Иван Дмитриевич посмотрел на вдову.

Мария Поликарповна всхлипнула, ее брат покачал головой:

— Семен никому не доверял. Ключи имел в одном экземпляре, связку всегда держал при себе.

Крутилин тоже никому не доверял, поэтому подошел к трупу, опустился на корточки и самолично ощупал карманы. И опять посмотрел на Яблочкова.

— Краба? — предположил тот.

Иван Дмитриевич улыбнулся. И полугода не прошло, как Яблочков в сыскном, а понимает начальство с полуслова.

Арсений Иванович обернулся за час. Сперва заскочил на Большую Морскую, забрал инструмент, что с задержания Краба там хранится, потом полетел на санях в Литовский замок. Крабу уже года два как полагалось стучать киркой на сибирских рудниках, но всякий раз стараниями Крутилина он не «попадал» на этап. Уж больно был полезен: любой замок, любой сейф мог вскрыть за пять минут. Не так давно супруга цесаревича потеряла ключ от резной индийской шкатулки с драгоценностями. Вскрывать такую отверткой рука не поднялась. Как всегда, выручил Краб. Цесаревич лично поблагодарил Крутилина.

Краб, тощий чернявый парень с длинными тонкими пальцами, обошелся с сейфом, как опытный хирург с больным. Внимательно осмотрев, обстучал с нужных сторон, достал из саквояжа какие-то щеточки, отверточки, пинцеты, зажимы и ловкими точными движениями произвел вскрытие.

— Могу ехать взад? — спросил Краб.

— Неужто в тюрьму торопишься? — удивился Яблочков.

— Холодно тут у вас.

И вправду, печь давно остыла, а растопить ее не догадались.

— Погоди чуток, — сказал Крабу Крутилин. — Осмотрим сейф, и поедешь. Его закрыть еще надо.

— Тогда налейте для сугрева…

— Я бы тоже не прочь, — признался Яблочков и уточнил у Вавилы: — Выпивка имеется?

— Да, только заперто. Вон в той тумбочке. А ключик на той же связке.

Краб, никого не спрашивая, подскочил к тумбочке и ногтем открыл хлипкий замок. Вытащил оттуда начатую сороковку столового вина [14], бутылку портвейна и небольшую склянку с зеленоватой жидкостью. Открыл ее, понюхал:

— Кельнская вода. Ее-то зачем прятал? — спросил он недоуменно.

— То от меня, — пояснил Вавила. — Раньше на столе стояла, но как-то раз я не рассчитал с самогоном, ну и допил.

— Ну ты даешь, — усмехнулся Краб.

— Скучно тут. Всю ночь один-одинешенек.

— Девок бы пригласил, — предложил Краб, разливая водку по стаканам.

— А как их запустишь? На двери снаружи замок, на окнах решетки.

— Неужто пожара не боишься? — удивился Крутилин. — Если не дай бог случится, сгоришь тут заживо.

— Значит, такая судьба.

Подобного отношения к собственной жизни Крутилин не понимал. Сгореть из-за чужой жадности? Иван Дмитриевич ни за какие коврижки на такую бы службу не пошел. А Вавила даже не задумывался над тем, чем рисковал.

Выпили, не чокаясь, за упокой Вязникова. И приступили к ревизии сейфа — Арсений Иванович зачитывал по гроссбуху, Крутилин доставал нужный заклад и складывал в мешок, за ними неусыпно следили Мария Поликарповна с братом.

Краба от греха подальше попросили от сейфа отойти, как-никак криминалист. Он с удовольствием придвинулся к заветной тумбочке. Компанию ему составил Вавила.

— Кольцо желтого металла с черным камнем, на бирке фамилия Холимхоев, — огласил очередной заклад Арсений Иванович.

— Есть такой.

Яблочков поставил в гроссбухе галочку:

— Ожерелье белого металла…

— Эй, начальник, — окликнул Крутилина Краб, — слухай сюда. А ну, Вавила, повтори.

Захмелевший от портвейна сторож пролепетал:

— Романыч с утра как самовар сиял. По секрету сказал: сегодня разбогатею. Лавку к едрене фене продам, укачу в Париж. Но ты, говорит, не боись, договорюсь, чтоб тебя при ней оставили. Такой душевный человек, земля ему пухом.

Крутилин повернулся к вдове:

— Как Вязников планировал разбогатеть?

Мария Поликарповна покачала головой:

— Семен скрытен был. Сказал только, что встреча у него сегодня важная.

— С кем? — опередил Ивана Дмитриевича с вопросом ее брат.

С чего вдруг такое любопытство?

— Не знаю, — пожала плечами Мария Поликарповна.

Минут через двадцать Крутилин достал последнее, что лежало в сейфе, — кольцо с изумрудом.

— Выходит, все заклады на месте. А вот наличность украдена, — сверился с гроссбухом Яблочков. — Пятьдесят два рубля ассигнациями и тридцать три серебром.

— Неужели из-за такой мелочи человека жухнули? [15] — изумился Краб.

— Убийца небось думал, раз процентщик, значит, в сейфе миллионы, — предположил Петр Поликарпович. — А Семен копейки считал.

— А все из-за тебя, — накинулась на брата Мария Поликарповна. — Сколько раз Сеня просил тебя одолжить. Ведь через раз отказывал в закладах, оборотных средств ему не хватало.

— Я что тебе, барон Ротшильд? Забыла, как сам «ванькой» ездил?

Петр Поликарпович подошел к сейфу со свечой и внимательно осмотрел полки, даже рукой по ним поводил.

«Что он там ищет?» — подумал Крутилин.

— Курите? — спросил он его.

Петр Поликарпович кивнул.

— Давайте выйдем.

На Загородном завывала метель, прикурить удалось не сразу.

— Позабыл ваше имя-отчество, — признался Иван Дмитриевич.

— Петр Поликарпович.

— Чем, если не секрет, занимаетесь?

— Какие могут быть секреты от сыскной полиции? — усмехнулся тот. — Извозом. Двадцать лошадей содержу, столько же саней с экипажами. Нанимаю «ванек», половину выручки оставляю им, остальное забираю себе.

— С нуля начинали?

— Да, три года назад. До того крестьянствовал. А потом решил, хватит на Шелагуровых спину рвать.

— Помещик ваш бывший? — уточнил Крутилин.

Фамилия показалась ему знакомой, но где, когда, при каких обстоятельствах ее слышал, припомнить не смог.

— Это только считается, что бывший. На самом деле мировое соглашение только в этом году подписали. А я этого ждать не стал, подался в город. Земляки звали на фабрику, но я решил, что горбатиться на «дядю» больше не стану. Только на себя. Кобылу купил, в придачу старую коляску. Потом еще одну…

Подобных личностей Крутилин уважал. Сильно уважал. Такие Пшенкины и есть соль земли. Инициативные, верящие только в себя, в свои силы и руки, готовые рисковать и зарабатывать, кормить себя и давать работу другим. Именно они двигают Россию вперед. Если вдруг чума или холера какая пшенкиных всех повыкосит, страна погибнет.

Но что Петр Поликарпович искал в сейфе у родственника?

Задал вопрос. Пшенкин в ответ пожал плечами:

— Просто проверил, вдруг что пропустили. Я ведь, можно сказать, коллега ваш бывший, одно время сотским служил.

— Зря правду сказать не хотите, ох, зря. Завтра-то мы обыск продолжим. Если что-то против вас найдем…

— Неужели подозреваете? Напрасно, господин Крутилин. Я цельный день в конторе сидел, любой подтвердит. Да и Вязникова как брата любил — росли вместе, вместе грамоте у приходского священника учились. Отцы-то наши против учебы были, так мы им назло. Будто знали, как пригодится.

— Вязников тоже с нуля начинал? — Крутилин показал на лавку.

— После свадьбы ему лоб забрили, но в польскую кампанию комиссовали, штык пробил легкое. Но пахать он уже не мог. Свезло, что дядька ему лавку в наследство оставил. Иначе не знаю, на что бы они с Машкой жили.

— Ну что, докурили?

Пшенкин с сестрой переложили ценности обратно в сейф, Крутилин его опечатал и на этом осмотр решил прервать, чтобы продолжить завтра. Вдруг судебный следователь наконец пожалует? Ох, и не любит их племя выезжать по ночам.

Петр Поликарпович изъявил желание провести ночь в лавке вместе с Вавилой, но Иван Дмитриевич запретил. И Вавиле тоже. Нельзя давать возможность подозреваемым (а пока что под подозрением оставались все: и вдова, и ее брат, и сторож) обыскать лавку вперед полицейских. А в том, что Пшенкин что-то ищет, Иван Дмитриевич не сомневался. Но имел ли этот поиск отношение к убийству? Чтобы исключить проникновение в лавку, Крутилин приказал околоточному выставить у двери городового.

Яблочков повез Краба в Литовский замок, Иван Дмитриевич отправился домой. В спальню прошел на цыпочках, чтоб не разбудить супругу. Но та не спала. И когда лег, придвинулась поближе. Но не за ласками…

— Почему кельнской водой надушился? — спросила Прасковья Матвеевна. — Ты ведь французским eau de Cologneом пользуешься.

Иван Дмитриевич предусмотрительно побрызгал на себя в лавке из обнаруженного Крабом флакона.

— Парикмахер утром, когда брил, перепутал.

Супруга тотчас отодвинулась.

Спал Крутилин тревожно, кошмары мучили, посреди ночи с кровати вскочил, Прасковью разбудил:

— Что с тобой?

— Ничего. Спи себе, спи.

Сев на кровать, Иван Дмитриевич попытался вспомнить, что его напугало во сне. Но мешало ощущение, что упустил в лавке что-то важное. Слово, фразу… А когда улегся, неожиданно припомнил приснившийся кошмар: стаю обезьян с ломами наперевес, от которых убегал.

Судебный следователь Кораблев в лавку Вязникова так и не приехал. Заскочив утром в сыскное, он полностью одобрил действия Крутилина, разрешив и в дальнейшем действовать от его имени, мол, нужные бумаги потом подпишет. Иного Иван Дмитриевич от Кораблева и не ожидал, потому что тот был ленив.

На Загородный проспект Иван Дмитриевич отправил Яблочкова и пяток агентов: проверить заклады, хранившиеся в нетронутых витринах, обойти по адресам клиентов — вдруг кто из них посещал вчера лавку, опросить жителей близлежащих домов.

Вернувшись вечером в сыскное, Арсений Иванович прямиком пошел к Крутилину в кабинет, даже шубу не скинул:

— Кажись, раскрыли убийство.

Но ни в голосе, ни в глазах Иван Дмитриевич радости не обнаружил. Арсений Иванович имел вид озабоченный, если не сказать озадаченный.

— Докладывай, — велел начальник.

— После полной ревизии в лавке мы выявили исчезновение одного заклада — пары старых ношеных сапог. Покойный Вязников оценил их в полтинник. Принадлежали они некоему Кириллу Гарманову, из мещан, двадцати шесть лет, проживает на Разъезжей. Когда-то учился в университете, подавал надежды, но страсть к спиртному его сгубила. Теперь зарабатывает репетиторством, но из-за пьянства все меньше и меньше, хозяину комнаты, что снимает, не платит уже месяца три. Сама комната очень смрадная, маленькая, без окна.

— Удалось осмотреть?

— Открыта была. Из мебели матрас. Под ним обнаружил ломик со следами крови, все исчезнувшие из разбитой витрины заклады, связку ключей.

— А сам Гарманов где? Неужто исчез?

— Нет, второй день гуляет в трактире «Незабудка», сорит деньгами. Где их взял, никто не знает. Я оставил у трактира агентов, чтобы Гарманов не сбежал, а сам сюда, за вами.

— Почему не задержал?

— Уж больно нарочито. Подозреваю, улики подброшены…

— На каком таком основании?

— Помните книгу «Преступление и наказание»? Не дает мне покоя.

— Вот потому я книг и не читаю.

Глава 4, в которой помощнику присяжного поверенного Выговскому поручают первое самостоятельное дело

Вторник, 1 декабря 1870 года, Санкт-Петербург

По своей воле князь Тарусов за такое безнадежное дело не взялся бы. Его ему сунули по назначению.

— Хотя вы и мэтр, Дмитрий Данилович, — начал за здравие член Совета присяжных поверенных Петербургского судебного округа Спасов, — с начала вашей практики и полугода не прошло. А, как известно, удел начинающих — дела по назначению. У вас же их кот наплакал.

— Одно, — уныло констатировал Тарусов.

— Маловато. Вот еще, дерзайте, — улыбнулся Спасов и, протянув папку с копией дела Шалина, огорошил еще раз: — Суд в эту пятницу.

По дороге домой Дмитрий Данилович материалы пролистал и решил, что на такую ерунду размениваться не станет. В Правительствующем Сенате вот-вот начнется рассмотрение его апелляции по иску богача Фанталова к Восточно-Каспийскому банку. А тут какой-то столяр…

— Антон Семенович, — обратился он по приезде домой к своему помощнику Выговскому. — Давеча говорили, что жаждете испробовать себя, провести процесс самостоятельно…

У Антона Семеновича загорелись глаза.

— Конечно.

Тарусов небрежно протянул ему полученную от Спасова папку:

— Вот, дерзайте.

Выговский тут же принялся изучать дело.

30 сентября 1870 года владелец Серапинской гостиницы господин Малышев вызвал столяра починить шкаф в одном из номеров. Однако Антон Сазонович Шалин, обычно исполнявший подобные работы, был занят срочным заказом, потому вместо себя отправил сына — восемнадцатилетнего Якова. Тот слыл задирой, однако благодаря заступничеству батюшки до поры до времени за свои грешки отделывался внушениями пристава четвертого участка Московской части Добыгина. А зря… Посидел бы в арестантских ротах, может, в такой переплет не угодил бы.

Перед приходом в гостиницу Якова в нее вошел солидный мужчина в дорогом заграничном костюме, предъявил вид на имя уроженца Привисленского края Кшиштофа Войцеховского и потребовал номер люкс. Услужливый портье предложил ему номера на выбор с окнами во двор или на Обуховский проспект [16]. Клиент выбрал тот, что потише, и достал из кармана туго набитый porte-monnaie крокодиловой кожи, чтобы расплатиться. Портье заметил нехороший взгляд, который бросил на porte-monnaie и его владельца проходивший мимо юный столяр.

Примерно через час Яков, закончив ремонт, получил от владельца гостиницы Малышева плату и ушел восвояси. А еще через час портье обратил внимание, что дверь в люкс приоткрыта, постучал, ответа не получил, осмелился заглянуть и увидел на полу труп.

Прибывший через десять минут пристав Добыгин произвел осмотр, обнаружил исчезновение porte-monnaie вместе с содержимым, заподозрил в этом Якова и отправился в мастерскую к Шалиным. Уже через час преступник сознался и был арестован.

Дмитрий Данилович не без ехидства наблюдал, как у помощника вытягивается лицо. Однако, захлопнув папочку, Антон Семенович неожиданно произнес:

— Многообещающе. Позволите уйти пораньше? Хочу навестить этого Шалина…

Заинтригованный Тарусов кивнул.

Одного взгляда на Якова было достаточно, чтобы понять — он не из тех представителей человечества, что изобрели колесо или открыли Америку. Открыть бутылку-другую да потискать в кустах прачку — вот предел возможностей и желаний юного Шалина.

— Я адвокат, буду тебя защищать, — представился Выговский, усаживаясь на привинченный к полу табурет.

Яков почесал подбородок, буркнул:

— Зачем?

— Хочешь на каторгу?

Такой простой вопрос неожиданно оказался для подзащитного сложным, Шалин задумался, и надолго:

— Нет, — наконец выдавил он из себя.

— Тогда давай поговорим. Вот копия твоего допроса. — Выговский достал из папки нужный листочек. — Тебе его зачитывали?

— Зачем? Сами умеем.

Выговский удивился, но вида не подал, задал следующий вопрос:

— Вся там правда?

— Вся, — напористо заверил Шалин. — Ничего облыжного [17] нету.

— Получается, ты зашел в номер, достал револьвер… — Выговский привстал и вытащил из шинели дуэльный пистолет, одолженный у Тарусова. — Этот?

— Он самый.

Значит, Шалин врет. Перепутать дуэльный пистолет с револьвером, из которого застрелили господина Войцеховского — так по документам значился убитый, — не способен даже деревенский дурачок.

— Опиши-ка мне номер люкс.

— Чего?

— Номер, в котором ты совершил убийство. Что там из мебели?

— Как обычно… Кровать.

— Еще что?

— Стул.

— Один или несколько? Чьей работы? Ты столяр, в мебелях обязан разбираться.

— Не помню.

— Бюро? Трюмо? Прикроватное зеркало? Ширма? Портьеры какого цвета? Обои?

— Не помню, не помню. — Шалин будто от нестерпимой боли схватился за голову.

— Ах, не помнишь… А может, тебя вообще там не было?

Шалин ответил молчанием.

— Я твой защитник. Мне можно и нужно довериться, — советовал Антон Семенович. — Клянусь, о твоих словах никто не узнает.

— Отстань. Не нужен мне аблокат. На каторгу хочу. Понял?

Из Съезжего дома Выговский вышел довольным. Хоть Шалин и не исповедался, все одно выдал себя с головой. Никаких сомнений нет — он себя оговорил, взял чужую вину. Чью? Зачем? Антон Семенович свистнул извозчика и велел отвезти сперва в лавку купцов Елисеевых, а оттуда в Окружной суд.

На самом деле огромный дом на Литейном проспекте, занимавший целый квартал между Шпалерной и Захарьевской улицами, официально именовался Зданием судебных присутственных мест.

На Литейном такое есть здание,

Где виновного ждет наказание.

А невинен — отпустят домой,

Окативши ушатом помой [18].

Кроме Окружного суда, здесь размещались судебная палата, архив и камеры [19] прокуроров, судебных приставов и судебных следователей.

Поднявшись по широкой лестнице на третий этаж, Антон Семенович нашел нужную дверь и постучал.

— А-а, Выговский! — обрадовался ему довольно молодой, однако успевший обзавестись брюшком коротконогий брюнет. — Сколько лет, сколько зим.

С судебным следователем Петром Никаноровичем Бражниковым Антон Семенович подружился, когда служил в сыскной полиции. Сблизило их многое: оба приехали из провинции, оба были молоды и холосты, любили выпить и покутить.

— Никак бургундское? — Бражников разгружал пакеты, которые принес приятель. — Ба, и сардинки любимые, и паштетик фуа-гра. «Каким ветром тебя сдуло, какой водой принесло?», друг Тохес. Только не ври, что соскучился.

Выговский поморщился. Ну сколько можно? И где только Бражников подцепил сие словцо — тохес? И ладно бы меж собой. Но Петр Никанорович и в компании его употреблял. Сидят, скажем, с разбитными девицами, и вдруг:

— Тохес, закажи-ка игристого.

И одна из сильфид непременно заинтригуется:

— Какое имя шикарное, верно, иностранное.

А Бражников тут же объяснит:

— Точно. Еврейское. Означает то место, на котором сидят.

И все смеются. И Выговский с ними. А что поделать? Не бить же морду лучшему другу?

Но сегодня обижаться было не с руки, Выговский и вправду заявился по делу.

Но рассказал Бражников до обидного мало:

— Убийцу мне готового привели, Добыгин его задержал, — признался приятель после стаканов за встречу, за дружбу и за баб-с.

— Пристав четвертого участка? Терпеть его не могу.

— Зато на его территории всегда ажур-абажур, преступлений вообще не бывает. И за это ему от меня огромное грандмерси. Иначе здесь бы и ночевал. — Захмелевший Бражников обвел пальцем стол, устланный бумагами, шкафы, заставленные папками, пол, где валялись груды дел. — Тохес, я понимаю, ты адвокат, обязан защитить клиента. Но этот… как его?..

— Шалин, — напомнил Выговский.

— …точно, Шалин — редкостный негодяй. Спокойно так про убийство рассказывал, будто не человека, кабана завалил.

— Убил он ради денег?

Судебный следователь кивнул.

— И сколько взял?

Бражников пожал плечами:

— Мое любопытство так высоко не прыгает. Сознался, да и ладно.

— И куда он их дел?

— Куда-куда? Пропил, куда еще?

— Когда бы успел? Его уже через час задержали.

— При определенном навыке с хорошими друзьями, с красивыми… Вот мы с тобой — всего только двадцать минут сидим, а двух бутылок как не бывало.

— Место преступления осматривал?

— Не-а. Думаешь, надо было?

Выговский кивнул с укоризной.

— Тогда завтра, с самого утра. Клянусь. — Бражников, словно на Писание, положил руку на папку с делом о растрате. — Только ради тебя.

— Не мели ерунды. Что теперь там найдешь? Полтора месяца прошло. Сколько постояльцев перебывало.

— Ни одного.

— Как ни одного?

— Дверь с тех пор так и опечатана, а ключик тут, в моем ящике.

— С чего вдруг?

— Потому что жадных не люблю. По швам трещу, когда их вижу. Ты вот сколько у Тарусова получаешь?

— Две тысячи в год.

— Да-а-а?! — присвистнул Бражников. — А второй помощничек ему не нужен?

— Не отвлекайся.

— Нет-нет, держу нить за хобот. Значит, так. Ты мне друг… Да или нет?

— Да, Петруша, да.

— Вот! Друг! А все одно явился с подношениями. Потому что интерес ко мне имеешь. А этот жадина… Дерет с приезжих по четыре рубля за номер, а пришел с пустыми руками.

— Ты сейчас про кого?

— Про Малышева, хозяина гостиницы. Ввалился без стука и как завел шарманку: «Моему заведению полвека. С двадцать седьмого года от нашей гостиницы отправляются омнибусы в Великий Новгород. Однажды у нас ночевал писатель Достоевский». И все в таком духе.

И что, скажи на милость, из этой белиберды причина вернуть ему ключ? Принес бы пару «Клико»… Да хоть пару пива. Потому я насупил брови, придал козлетончику металл и огласил приговор: «Ключ верну только после суда».

— А мне его дашь?

Бражников, несмотря на выпитое, мотнул головой:

— Еще чего? Держи карман шире. Знаю я тебя, все дело мне развалишь.

— В награду — малышка Жаклин за мой счет.

— И дюжина бургундского.

Среда, 2 декабря 1870 года, Санкт-Петербург

Забежав утром к Тарусову, Выговский уведомил патрона, что снова вынужден отлучиться по порученному делу, и отправился на Обуховский проспект в Серапинскую гостиницу. «Сорок покойных и удобных номеров вблизи Технологического института» — так рекламировал ее путеводитель.

Еще совсем-совсем недавно Антон Семенович служил чиновником для поручений в сыскной полиции. Однако нынешним летом обер-полицмейстер выказал ему недовольство, а Тарусов нежданно-негаданно предложил место.

Но на всякий случай запаянное в стекло удостоверение сотрудника полиции Антон Семенович сохранил. Каким способом? Бургундское любил не только Бражников, его поклонники нашлись и в канцелярии обер-полицмейстера.

Предъявив портье сие удостоверение, Антон Семенович поднялся на второй этаж, отыскал нумер под цифрой «семь», оборвал печати и повернул ключ в замке. Толстый слой пыли на полу и мебели неопровержимо свидетельствовал о том, что после Добыгина никто сюда не заходил. На паркете чернели пятна (вероятно, от крови), а огромная двуспальная кровать так и была расстелена.

Почему? Войцеховский, по показаниям портье, заехал в десять утра, его труп нашли около двенадцати. С какой стати улегся в такую рань? Притомился с дороги? Или…

Выговский, повинуясь чутью, сдернул простыню, скинул подушки. Опа! Женские шелковые панталоны с кружевами. Желтые, с драконами, не иначе из Китая. Теперь понятно, зачем постель разбирали…

В дверь постучали. Выговский спрятал находку в карман:

— Открыто.

В номер зашел одетый в суконный полукафтан мужчина за шестьдесят, лицо его украшал мясистый нос, сросшиеся брови и маленькие недобрые глазки:

— С кем имею честь?

— Сыскная полиция, — показал издалека удостоверение Выговский. — А вы кем будете?

— Хозяин гостиницы Малышев Аверьян Васильевич. По какой надобности явились?

— По следственной.

— Но позвольте, следствие давно закрыто, дело передано в суд.

Малышев выглядел обеспокоенным, и сие Выговского заинтриговало. Неужели знает правду? Сам убил или кого покрывает?

— Все верно, Аверьян Васильевич, потому и пришел. — Антон Семенович демонстративно встал на четвереньки и заглянул под кровать. — Вдруг невиновного судим? Вдруг наружная полиция с выводами поспешила?

— Что значит поспешила? — раскрыл от удивления рот Мылышев. — Яков во всем признался.

— А в суде бац — и откажется. Сколько раз такое бывало. А нам за то нагоняй. — Выговский поднялся на ноги и подошел к окнам, отдернув шторы, осмотрел подоконник. — Скажите-ка, Аверьян Васильевич, кроме Шалина, кто еще из посторонних находился во время убийства в гостинице?

— Кроме меня и обслуги, тут все посторонние. Приехали-уехали…

— Я про незарегистрированных. Например, «бланковые»? [20]

— У меня вам не бордель! — вскричал фальцетом обиженный Малышев. — Сам Достоевский…

— Да знаю я, знаю, — перебил его Выговский. — И все же, насчет девок? Были или нет?

Малышев твердо стоял на своем:

— Ни одной.

Однако разволновался пуще прежнего. «С чего вдруг?» — подумал Выговский и решил выяснить. Выйдя из гостиницы, он нанял сани, но никуда не поехал, просто уселся и велел извозчику ждать. Чутье его не подвело. Через пять минут из Серапинской вышел Малышев, тоже свистнул сани и отправился на Рузовскую улицу. Сойдя у дома двадцать девять, он велел «ваньке» его ожидать. Подъехавший следом Выговский выходить из саней не стал — дом этот знал преотлично, там размещался четвертый участок Московский части. Через несколько минут оттуда с Малышевым вышел пристав Добыгин. На его волевом лице читалась озабоченность. Придержав саблю, он прыгнул в нанятые Малышевым сани, за ним, кряхтя, забрался хозяин гостиницы. Антон Семенович сжал кулачки — кажись, не ошибся. И приказал извозчику следовать за ними.

Перемахнув Фонтанку, Малышев с Добыгиным свернули на Садовую, потом на Английский проспект, где вскоре остановились у внушительного забора, за которым скрывался двухэтажный особняк. В него они и вошли.

В этом особняке Выговский не бывал, однако про его владельца, купца первой гильдии Ломакина, был наслышан. Свои коммерческие таланты тот успешно сочетал с уголовными и за прошедшее с его приезда в столицу десятилетие сумел подмять под себя криминальный мир. Не весь, конечно, Петербург слишком велик. Однако мазурики Нарвской, Московской и Казанской частей подчинялись ему беспрекословно.

С этаким противником Выговскому было не совладать, тут требовалась «поддержка артиллерии». За ней Антон Семенович отправился на Большую Морскую.

— Ну, Тохес, — прозвище, которым наградил Выговского Бражников, Крутилин слышал, и не раз, — похоже, разворошил ты гнездо. Не зря ведь они забегали. Но вот чего боятся, увы, не знаю. Дело про убийство в Серапинской гостинице мимо меня проскочило. У тебя мыслишки имеются?

— А как же. — Выговский вытащил фотографический портрет жертвы, снятый в прозекторской Московской части. Позаимствовал его из дела, когда Бражников отлучился по естественной надобности. — Взгляните.

Крутилин надел пенсне:

— Меткий выстрел. Думаешь, Дуплет расстарался?

Дуплет у Ломакина — главный громила, убивает и калечит, кого тот прикажет.

— Не сомневаюсь. А покойничка разве не узнаете? Голова куполообразная, затылок выступающий, лицо ромбовидное, лоб наклонен вперед, брови низкие, сросшиеся, глаза щелевидные.

— Стефан Тодорский по кличке Франт. В шестьдесят восьмом снял квартиру над страховым обществом «Восточный путь», в пятницу после ухода служащих проломил пол, завладел кассой…

— Тридцать тысяч ассигнациями.

— …и успел на варшавский поезд. Опознан был через месяц, когда из Привисленского края прислали фотопортрет.

— Квартирохозяйка его опознала.

— Так, так, так. По моим сведениям, у Ломакина в обществе «Восточный путь» имелся интерес.

— Вот вам и мотив.

— Молодец, Тохес, хватку не теряешь.

— Спасибо.

— Только вот не докажем мы ничего. Одни домыслы у нас.

Выговский усмехнулся и, словно фокусник, вытащил панталоны:

— В номере нашел, под подушкой.

— Ого, какая штучка. — Крутилин потянулся к сонетке. — Сейчас пошлю агентов по лавкам…

— Не надо, — остановил его Выговский. — Если уж сам Добыгин бегает к Ломакину, наверняка и среди ваших агентов у него осведы.

— Ты прав, — посерьезнел Крутилин, имевший сведения, что доброжелателей у Ломакина хватает и в департаменте полиции, и даже в канцелярии обер-полицмейстера. — Хорошо, ищи сам. Но, увы, без удостоверения. Его изыму. Не дай бог тебя с ним поймают. Под суд пойдешь за этакую хлестаковщину.

Выговский со вздохом протянул Ивану Дмитриевичу документ. Крутилин спрятал его в ящик, дернул за сонетку. В кабинет вошел Яблочков. Иван Дмитриевич вводить его в курс дела не стал, лишь предупредил:

— Если вдруг кто из департамента полиции или из канцелярии обер-полицмейстера спросит про сегодняшний осмотр Серапинской гостиницы, направь эту любопытную Варвару ко мне. Если буду отсутствовать, ответишь, что судебный следователь Бражников еще первого октября отписал нам поручение произвести осмотр места преступления, но бумага по дороге затерялась и поступила только вчера. Я отправил агента, кого, ты не знаешь. Понятно?

Яблочков кивнул, уходя, кинул ревнивый взгляд на предшественника.

— Спасибо, Иван Дмитриевич, — поблагодарил Крутилина Выговский.

— Как выяснишь, где куплены панталоны, пулей ко мне. Понял?

— Куда теперь без вас? Без удостоверения список покупательниц мне не предоставят.

— Вот и отлично. Жду с нетерпением.

— Надеюсь, мои интересы будут учтены…

— Какие интересы? — делано изумился Крутилин.

— Должен победить на процессе.

Конечно, начальнику сыскной полиции такое условие выдвигать не принято, но Выговский, считай, в одиночку раскрыл это дело. И если повезет, за решеткой окажется тот, кого Иван Дмитриевич давно мечтает туда упечь. Потому Крутилин утвердительно кивнул Антону Семеновичу.

Окрыленный успехом, Выговский до самого вечера ездил по конфекционным лавкам, но искомых панталон не обнаружил.

Приказчики щупали образец, цокали языком — ах, какая ткань, — но на вопрос, где подобные купить, пожимали плечами.

У кого бы разузнать? Антон Семенович вспомнил про малышку Жаклин и поехал в дом терпимости.

— Это мне? — радостно воскликнула девица, когда Выговский вытащил панталоны.

— Если подскажешь, где продают.

— Откуда мне знать? Нас отсюда не выпускают.

Выходя из борделя, Выговский кинул взгляд на напольные часы, что стояли в гостиной — восемь вечера. Если поторопится, поспеет к Тарусову на ужин. Надо и ему доложить о результатах. А заодно поесть, с самого утра маковой росинки во рту не было. А у Дмитрия Даниловича не кухарка, а гастрономический экстаз.

Завтра утром Антон Семенович задумал навестить свою подругу графиню Лизавету. Вдруг даст подсказку к панталонам?

Но вышло иначе.

Дверь Антону Семеновичу открыла сама княгиня, чему тот сильно удивился. Но объяснилось все просто:

— Камердинер взял выходной, кухарка ужин готовит, горничная накрывает на стол, дети заняты уроками, а у Дмитрия Даниловича господин Фанталов. Третий час что-то обсуждают. А как ваши успехи? Диди…

Александра Ильинична называла мужа по инициалам.

— …сказал, что поручил вам самостоятельное дело.

Выговский заколебался. Одно дело предъявить панталоны Жаклин или Лизавете, совсем другое — супруге патрона.

— Антон Семенович, вы от меня что-то скрываете, — забеспокоилась княгиня. — Говорите немедленно, я настаиваю.

«Если рассказать от корки до корки, показ нижнего белья станет уместным», — решил Антон Семенович и, усевшись в гостиной, поведал Александре Ильиничне о сегодняшних приключениях. В самом конце, изобразив смущение, достал панталоны.

— Ни вы, ни даже Крутилин продавщицу этих панталон не сыщете, — огорошила его княгиня.

— Почему?

— Потому что их в лавках не продают.

— И где их можно купить?

— Только у Алины, она ездит по богатым домам, продает чулки и конфекцион.

Выговский по привычке достал блокнот и записал, прикидывая, как бы Алину поскорее разыскать. До суда-то один день.

— Разносчица Алина. Фамилию, случайно, не знаете?

— Не вздумайте обозвать ее разносчицей. Обидится смертельно. И разговаривать не станет.

— А как к ней обращаться?

— Madam commis voyageur [21].

Выговский рассмеялся:

— Придумают же. И где она такое словечко подцепила?

— В гимназии.

— Неужто из благородных? — удивился Антон Семенович.

— Нет, ее матушка служит горничной. Весьма бережливая особа, потому и сумела оплатить дочке гимназию с полным пансионом. По стопам родительницы Алина идти не пожелала, к учительству ее душа не лежит, а на государственную службу, сами знаете, лиц женского пола не берут. Раздумья Алины, чем бы заняться, разрешились случайно: как-то раз она поехала сопровождать матушку, которой вздумалось купить пару шелковых чулок. Обе потеряли целый день. Столь дорогую вещь опасно брать без примерки, а в примерочные вечно очереди. Так у Алины и родилась идея ездить по домам с чулками, чтобы никто не мешал даме перемерить хоть пару дюжин. Товар она подбирает исключительный, последние французские штучки, такие в лавках днем с огнем не сыщешь…

— И эти панталоны?..

— Да, Алина их предлагала мне в сентябре.

— Как ее найти?

— У меня должна быть ее карточка. После ужина найду, напишу записку, чтобы завтра зашла. Когда будете уходить домой, отдайте ее дворнику, велите, чтоб отнес.

— Не знаю, как вас благодарить…

В гостиную вошла кухарка Матрена:

— Кушать подано.

Глава 5, в которой за расследование принимается княгиня Тарусова

Четверг, 3 декабря 1870 года, Санкт-Петербург

Давайте-ка познакомимся с Александрой Ильиничной поближе, ведь именно она главная героиня повествования.

Ей тридцать пять, блондинка, изящна, стройна, обворожительна, мила, а когда улыбается, мужчины не могут отвести от нее глаз. Но, увы, княгиня не флиртует. Потому что у нее есть муж. Единственный и неповторимый, в недавнем прошлом профессор Петербургского университета, ныне преуспевающий адвокат. Умный, талантливый, любимый, самый-самый.

Идеальная пара? Увы, Тарусовы так не считали. Нет-нет да пробегала меж ними черная кошка. А все потому, что Александре Ильиничне некуда было приложить силы. Раньше они уходили на детей. Но старшие, Евгений и Татьяна, выросли, а пятилетний Володя усмирить всю материнскую энергию в одиночку не мог. От вынужденного безделья княгиня стала помогать мужу в делах. И, надо признать, добилась успехов: без ее помощи все процессы, прославившие присяжного поверенного Тарусова, окончились бы пшиком [22]. Но вместо благодарности Дмитрий Данилович категорически запретил ей заниматься сыском. Ведь из-за деяний супруги его едва не лишили адвокатской практики. А сама Александра Ильинична чуть не рассталась с жизнью.

Рассказ Выговского княгиню вдохновил: процесс Якова Шалина обещал быть перспективным. Эх, зря Диди отпихнул его, еще один грохот литавр ему не повредит.

И потому, когда на следующий день в начале первого пришла мадам Алина, Александра Ильинична Выговского звать не стала, расспросила ее сама. А выяснив что хотела, тут же отправилась к закадычному другу судебному доктору Прыжову.

— Опять за старое? — уточнил Алексей Иванович, стягивая запачканные кровью каучуковые перчатки.

— Что ты, — соврала княгиня. Она знала: если признается ему, что да, снова занялась сыском, Прыжов выгонит ее взашей, потому что поддерживает запрет Тарусова. — Просто заехала удостовериться, что ты жив-здоров.

— Раньше ты приезжала за тем, чтобы что-нибудь разнюхать.

— Мало ли что было раньше. Сейчас все изменилось.

— Что к примеру?

— Прежде ты часто к нам приходил. А сейчас и носа не кажешь.

— Теперь я семейный человек, — напомнил Алексей Иванович.

Грусть в его голосе Александру Ильиничну весьма приободрила. Ну-ка, ну-ка, значит, не все у них с Натальей Ивановной гладко. Княгиня так и знала. И предостерегала приятеля: «Наталья тебе не пара. Что ты в ней нашел? Ни умом не блещет, ни красотой. К тому же бесприданница».

Но вслух напоминать те слова не стала, лишь вкрадчиво спросила:

— Неужели так сложно выкроить время для старых друзей?

— Хотелось бы… да когда? По будням я на службе, в воскресенье утром водим маму в церковь.

— Маму? — удивилась Тарусова.

Прыжов с раннего возраста остался сиротой, воспитывался в доме Сашенькиных родителей.

— Теща велела ее так называть, — мрачно пояснил Алексей. — Затем на званый обед приходят ее подруги.

— Милые дамы, что присутствовали на свадьбе?

Княгиня вспомнила полдюжины вдов в невообразимых чепцах, которые с неодобрением разглядывали ее и Диди.

— Милые? Да они ведьмы.

— Что ты говоришь! — воскликнула княгиня.

— И Анна Васильевна, — так звали тещу Прыжова, — тоже ведьма.

— Кто бы мог подумать! — притворно схватилась за сердце Александра Ильинична. — А с виду само благообразие. И крестится через раз.

— Всюду сует свой нос. Стравливает нас. Но Наталья, чистая душа, слушать не хочет о разъезде.

— Я говорила: она не пара…

— Тут ты ошибаешься! Мы живем душа в душу. Кабы не Анна Васильевна…

— Зови ее мамой… — подначила приятеля Сашенька.

Но эта реплика неожиданно разозлила Прыжова:

— Сам разберусь. Если у тебя все, извини, много работы. Рад был увидеться.

И, схватив перчатки, повернулся, чтобы уйти.

— Постой, — окликнула Алексея Ивановича княгиня. — Один вопрос.

— Значит, все-таки по делу, — усмехнулся Прыжов, но вернулся.

— Лёшич, дорогой, я просто соскучилась.

— Не морочь мне голову. Я слишком хорошо тебя знаю.

Это было правдой. Прыжов и Тарусова вместе выросли, а когда повзрослели, у них возникли чувства. Увы, не одновременно. Сначала влюбилась Сашенька (давайте нашу героиню называть так), но когда поняла, что безответно, попыталась отравиться. Слава богу, ее откачали, но ни в чем не повинного Прыжова услали в Москву. Когда он оттуда вернулся, Сашенька из гадкого утенка превратилась в царевну, и Алексей тоже влюбился. Но увы, она уже была замужем. Запоздалый ответ Прыжова был ей приятен, но не более.

— Выкладывай, зачем пожаловала.

— У тебя остались связи во Врачебно-Полицейском комитете? [23] — Сашенька вытащила из ридикюля список покупательниц, который ей продиктовала Алина. Обошлось сие недешево — пришлось чулок закупить на пятьдесят рублей. — Кто из этих дам промышляет проституцией?

— Зачем тебе?

— Не мне, Диди, — соврала княгиня. — Это он попросил тебя навестить. Сам Диди слишком занят. Иски Фанталова и все такое…

— Дай гляну.

Из дюжины покупательниц девять княгиня вычеркнула сама: одних по возрасту, других из-за положения в обществе. В списке осталось всего три имени.

— Одну из них знаю. Мария Желейкина. Бланковая, из самых дорогих. Красивая — с ума сдуреть.

— Что ж, спасибо.

— Рад был помочь. — И Прыжов стал натягивать перчатки, показывая, что ему пора вернуться к работе.

Но уходить на подобной ноте Сашеньке было неловко. И вправду — навещает Алексея лишь тогда, когда ей что-то нужно. В гости, что ли, пригласить? Эх, если бы без Натальи… Но что поделать? Поздно теперь огород городить. Ладно, придется пригласить их вместе. Хоть младший сын обрадуется — очень к Наталье Ивановне привязан, до замужества она была его гувернанткой.

— Ах да… Чуть не забыла. Хотим пригласить вас на ужин. Завтра сможете?

— Лучше в субботу.

— Решено. Ждем.

«Бланковая» снимала квартиру в доходном доме на Казанской улице.

— Желейкина у вас стоит? [24] — спросила Сашенька у швейцара, который, судя по трубке в зубах, некогда служил на флоте.

— Так точно. Только не примет она вас.

— Почему?

— Запретила к себе дамочек пускать. А все из-за недавнего случая. Такая к ней фря заявилась, хоть в лазарет клади: бледная, несчастная, руки дрожат. Выяснилось, ейный муж от избытка чувств к этой… — Швейцар запнулся, не в силах подобрать приличный синоним к емкому и выразительному словцу, едва не сорвавшемуся с языка.

— …к этой Желейкиной, — помогла ему Сашенька.

Швейцар от восторга поднял вверх большой палец:

— …кольцо с алмазом подарил, семейную ценность, наследство бабушки-графини. А фря пожелала пропажу вернуть, а заодно отдубасить паршивку. Но не тут-то было. Кухарка Желейкиной кликнула из окна дворника, тот явился с околоточным.

Швейцар затянулся трубкой и замолчал.

— И что было дальше? — поторопила его Сашенька.

— Фома Фомич заявил, что, ежели Желейкина чего украла, пусть фря пишет заявление, а он тогда затеет дознание. Фря в слезы: «Это не Желейкина, это муж мой украл, но на него писать не стану», а Фома Фомич знай себе в усы смеется. Так и ушла фря ни с чем. Вы, гляжу, тоже насчет визита передумали?

Нет, конечно же, нет. Не таков был у Александры Ильиничны характер, чтобы она отступила. Но с учетом открывшихся обстоятельств план проникновения в квартиру следовало хорошенько продумать. Наградив швейцара за ценные сведения полтинником, княгиня пошла прогуляться.

Опыт общения с подобными особами у Тарусовой имелся. Увы, не самый удачный — чуть под следствие не угодила за попытку подкупа свидетельниц.

Не доходя до Невского, княгиня свернула к Казанскому собору, помолилась там за себя, детей, родителей, Диди… И план, как пробраться к Желейкиной, придумался сам собой. В книжной лавке, что на углу с Малой Конюшенной, Сашенька купила конверт, заклеила его и надписала адрес. Вернувшись к доходному дому, обнадежила сердобольного швейцара, что ее точно пустят, и поднялась на третий этаж. Позвонила в дверь и тут же прижалась к стенке, чтобы отворивший не смог ее заметить. Через несколько секунд дверь осторожно приоткрыли, грубоватый женский голос, явно принадлежавший прислуге, спросил:

— Хто к нам?

Сашенька молчала, стараясь не дышать.

Увидев на лестничной площадке брошенный конверт, прислуга решила, что приходил почтальон, распахнула настежь дверь, вышла из квартиры, чем и воспользовалась Тарусова. Заскочив внутрь, закрыла за собой на засов и двинулась по коридору, заглядывая в каждое помещение. В одной из комнат увидала рослую темноволосую красавицу — сидела на софе с крошкой пяти лет.

— Какая же вы настырная! — воскликнула хозяйка, увидев в проеме женский силуэт. — Я же сказала, кольцо не отдам.

— Я не за кольцом. Хочу вернуть вам это.

И Сашенька вытащила из ридикюля панталоны. Хорошо, что они из шелка — шерстяные бы туда не поместились. Смуглое лицо Желейкиной сразу вытянулось, брови нахмурились, руки задрожали.

Она! Она находилась в номере люкс, когда убили Франта.

Смятение матери передалось ребенку, девочка захныкала.

— Перестань, тетя не любит, когда детки плачут, — принялась успокаивать дочку Желейкина.

— Почитай. — Малышка схватила книжку и сунула матери.

— Потом. Картинки пока посмотри.

— А ты?

— Мне надо с тетей поговорить. — Желейкина жестом пригласила Сашеньку в гостиную, где они сели за круглый стол, одна против другой.

Обстановка в квартире отличалась от той, что княгиня ожидала увидеть в жилище «ночной бабочки» — дорогие обои, уютная мебель, фотографические портреты в рамочках по стенкам. Вероятнее всего, клиентов Желейкина тут не принимает, просто живет с ребенком.

— Кто вы?

— Княгиня Тарусова, жена присяжного поверенного, который защищает убийцу Франта. Якобы убийцу. Ведь он невиновен, Франта застрелили вы.

Конечно, Сашенька так не считала, иначе не рискнула бы сюда заявиться. Просто решила огорошить «бланковую» для острастки. А то начнет запираться.

Желейкина вскочила:

— Вы ошибаетесь.

— А кто? Кто убил? Дуплет?

«Бланковая» разрыдалась. Сашенька, заметив на буфете графин, налила Желейкиной воды. И чуть не выронила стакан, потому что внезапно в гостиную ворвались обманутая прислуга вкупе с дворником.

— Барыня, простите, — неопрятная рябая девка кинулась к Желейкиной, тыча пальцем в Сашеньку. — Они-с обманом.

— Ступай, — утирая слезы, велела ей хозяйка.

— А за дверь кто заплатит? — уточнил дворник.

— Что с дверью? — забеспокоилась Желейкина.

— С петель снял, она велела, — указал он пальцем на рябую девку.

Желейкина подошла к буфету, сняла с шеи ключ, открыла ящик, достала дорогой porte-monnaie.

«Не крокодиловой ли кожи?» — мелькнуло у Сашеньки.

— Рубля достаточно?

— Достаточно полтора.

Поклонившись, дворник ушел, прислуга за ним.

— Рассказывайте, — сказала Сашенька, когда они с Желейкиной снова уселись за стол.

— Один клиент, из постоянных, скотопромышленник, Павлом Терентьевичем звать, завсегда в Серапинской останавливается. А меня вызывает на ночь. В то утро я как раз от него выходила. И столкнулась в коридоре с Франтом.

— Тоже клиент?

— Да… то есть был… — снова разрыдалась Желейкина. — Увидев меня, Франт обрадовался. Мол, добрый знак, всегда удачу ему приношу. — Проститутка всхлипнула, хлебнула воды. — Потому пригласил в номер. Предложил заказать шампанского, устриц, но я отказалась: к дочке спешила. Попросила его побыстрее. Мигом разделась… ну почти разделась… панталоны Франт сам стянул. Я нарочно их завела, мужчины сильно возбуждаются, когда их снимают.

Привычное нам нижнее белье стали носить лишь в двадцатом веке. До того мужчины обходились кальсонами, а женщины — панталонами, да и то преимущественно в зимнее время.

Трусы вошли в обиход с модой на купание и спортивные игры. А бюстгальтеры появились благодаря эмансипации — трудиться в корсетах было затруднительно, а без него блузку было не надеть. Сперва грудь просто бинтовали, потом додумались закрыть ее чашечками из ткани.

Желейкина рассказывала о собственном непотребстве безо всякого стыда, Сашенька с трудом сдерживалась от гнева.

— Франт сунул панталоны под подушку, я уселась ему на колени…

— Попрошу без гнусностей, — оборвала проститутку княгиня.

— И тут в номер постучали.

— Он заперт был?

— Да, я всегда в гостиницах запираюсь на ключ. Знаю я этих коридорных — приоткроют дверь и пялятся. Франт крикнул: «Позже! Занят!» Но в ответ раздалось: «Открывай, а то без приглашения зайдем». Я узнала голос — Ломакин.

— Тоже ваш клиент?

— Один-единственный раз. Больше — ни за какие деньги.

— Почему?

— Вам лучше не знать.

— Что было дальше?

— Франт побелел. Знаками показал мне спрятаться в ванной комнате. И платье чтоб забрала с собой. Потому что замечательным был, не то что другие. Мужчины к нам как к скотине относятся, справят нужду, и проваливай. А Франт и цветы дарил, и нежности говорил, и про Лизоньку спрашивал. И даже в свой смертный час о ней подумал, о том, что пропадет без меня. Потому спрятаться и велел. Как только я закрылась, накинул халат и открыл Ломакину с Дуплетом.

— А его как узнали? Тоже по голосу?

Желейкина кивнула.

— Тоже ваш клиент?

— Нам выбирать не приходится.

— Рассказывайте дальше.

— Я ничего не видела, но все слышала. Франт сперва шутить пытался: «Здорово, Ломака. Привет, Дуплет. Какими судьбами?» В ответ: «Да вот должок пришли стребовать». Франт: «Что-то не припомню, чтоб одалживал». Ломакин как закричит: «А разве не ты меня жмокнул?» [25] И сразу выстрел. А потом я услышала грохот, будто человек на пол рухнул. Ломакин в крик: «Что ты наделал, орясина? Я в подвал его хотел сунуть, деньги чтоб вернул». Дуплет стал оправдываться: «Так он руку в карман сунул. Вдруг револьвер?» — «А ну, проверь», — велел Ломакин. «Кажись, деньжата», — сказал Дуплет. «Сколько?» — «Триста, четыреста, четыреста пятьдесят семь». Ломакин снова кричать: «Франт тридцать кусков стырил. Кто их теперь вернет?» Я услышала звук пощечины, видимо, «иван» [26] гориллу свою ею наградил. «И что нам делать?» — спросил после паузы Дуплет. «Что, что? Заголяясь бегать!» — «Это как?» — «Я к Малышу пойду…»

— К малышу? — удивилась княгиня.

— Хозяин гостиницы, Малышев его фамилия. «А ты дуй в участок, тащи сюда Добыгина». — «А ежели не пойдет?» — спросил Дуплет. «Тогда жалованья больше не получит. Так и передай!» На мое счастье, в ванную комнату они не заглянули. И даже номер за собой на ключ не закрыли. Как только ушли, я выскочила и понеслась в номер к Степану Терентьевичу.

— Зачем?

— Из гостиницы чтоб вывел. Вдруг портье заподозрит, что у Франта была? А про панталоны второпях забыла. Как они к вам попали?

Тарусова объяснила.

— Нет, в суд не пойду, — затрясла головой Желейкина. — Тогда и меня прикончат.

— Пожалейте несчастного Шалина. Мальчику всего восемнадцать.

— А моей дочке пять. Кто ее вырастит?

— Послушайте, мой муж дружен с Крутилиным, он договорится, чтобы вас охраняли.

— А клиентов как прикажете навещать? С сыскарями в обнимку?

— Я очень прошу…

— Уходите.

— Я…

— Мне правда жаль…

У Сашеньки мелькнула мысль предложить Желейкиной денег. Но даже если та согласится, обойдется это дорого, слишком дорого. Проститутка точно не бедствует, porte-monnaie, когда-то принадлежавшее Франту, разрывалось от купюр.

Porte-monnaie!

— Пожалуй, я вашего дворника отправлю на Большую Морскую, — вместо прощания огорошила «бланковую» Сашенька. — Агенты проведут обыск, найдут porte-monnaie крокодиловой кожи. Оно ведь Франту принадлежало?

— Да, — потупилась Желейкина. — Ломакин его на пол бросил. А я прихватила. На память…

— Кто знает, в чем полиция вас обвинит? Только ли в краже porte-monnaie? Могут и убийство приписать.

— Пощадите…

— Едем к мужу.

— Мне не на кого оставить Лизоньку.

— Значит, поедет с нами.

Выговский был раздавлен. Мало того что Александра Ильинична его не позвала, когда пришла Алина, так теперь настаивает на том, чтобы процесс вел не он, а Дмитрий Данилович.

— Дело поручили тебе, — убеждала мужа Сашенька. — С какой стати Антон Семенович будет вместо тебя на процессе? У него даже диплома нет.

— А с этим согласен, — сказал Дмитрий Данилович, до сей секунды колебавшийся, чью сторону принять.

— Я ваш помощник, — напомнил Выговский.

— И с этим согласен. Но про то, что не получили диплом, признаться забыл…

Антон Семенович был изгнан из университета на последнем курсе за участие в студенческих выступлениях. Дмитрий Данилович тогда тоже пострадал — его лишили кафедры.

— Значит, решено, — поднялся с кресла Тарусов. — Нынешним летом сдаете экзамены экстерном и вот тогда…

Выговский промолчал. Ему было обидно, обидно до слез.

— Александра Ильинична обещала мне охрану, — напомнила Желейкина, о которой в пылу спора забыли.

Дмитрий Данилович с удивлением повернулся к супруге: мол, что-что ты обещала?

— Обратись к Крутилину, — подсказала Сашенька.

Поразмыслив, Тарусов счел, что этого делать не стоит:

— Антон Семенович считает, что у Ломакина в сыскном осведы. Если освед узнает о местонахождении нашей очаровательной Машеньки…

Сашенька чуть не поперхнулась. Нашел кому комплименты отсыпать. И почему Диди так и тянет на порочных женщин?

— …Ломакин расправится с ней до суда. И значит, о ней никто не должен знать.

Княгиня встала:

— Можно тебя на минуточку?

Они вышли в коридор:

— Если не приставить к твоей Машеньке полицейских, она сбежит.

— А где у нас полицейские? — обвел рукой пустой коридор Тарусов. — Раз их нет, просто предложим переночевать у нас…

— Что?

— Не в наших интересах, чтобы скрылась…

— Ладно. Но имей в виду — сегодня спишь в моей спальне.

Антон Семенович демонстративно не остался на ужин. Проходя мимо дома, где проживал Крутилин, неожиданно для себя поднялся к нему.

В качестве начальника Иван Дмитриевич был суров, но всегда справедлив. Нынешний же патрон Дмитрий Данилович даже когда журил, словно извинялся. Этим и подкупал. Но сегодня вдруг показал истинную личину: вдруг отступился от собственных слов, пошел на поводу у жены, на поводу у собственного честолюбия, обмакнув Выговского в грязь.

Крутилин в детской играл с сыном:

— Папа, папа, купишь лошадку?

— Зачем? Знаешь, сколько с ней хлопот? Овес насыпь, бока почисть, из стойла навоз выгреби. На извозчике дешевле…

— Да нет, класненькую [27]. Как у Володи Талусова.

— А-а-а, качалку? Ну это пожалуйста. Вот скоро Рождество…

Тут Никитушка увидел Выговского и бросился к нему обниматься:

— Дядя Тохес, дядя Тохес.

Похоже, до конца своих дней ему не избавиться от прилипшего прозвища. Антон Семенович схватил мальчугана в охапку и подкинул вверх.

А Крутилин приказал Степаниде достать из ледника белый лиссабончик [28]. Когда тот хорошо охлажден — идеален под фрукты. Выслушав Выговского, Иван Дмитриевич заметил:

— Тарусов платит тебе жалованье. Потому все нарытое тобой принадлежит ему, как хочет, так и распоряжается. А ты терпи. Терпи и учись. Придет время, сам Тарусовым станешь.

— Дело не в нем. В Александре Ильиничне. Она его науськала.

— Будь и к ней справедлив. Она по-своему права. Без ее помощи мы разносчицу панталон месяц бы искали. Конечно, рано или поздно нашли бы. А что толку? Суд-то завтра. А у Александры Ильиничны, надо признать, талант. Талант ищейки. Никогда не думал, что и у женщин такой встречается.

Выговский тяжело вздохнул.

— А ты, Тохес, молодец. Моя школа. Такое дело раскрыл. Самого Ломакина под суд подвел. Горжусь. — От избытка чувств Иван Дмитриевич привстал и облобызал бывшего подчиненного. — И что опасениями пришел поделиться, тоже молодец. Мыслишь правильно. — Желейкина в большой опасности. У Ломакина не только полиция и судьи прирученные есть.

— Не может быть! — воскликнул Выговский.

— Потому охрану ей обеспечу. С самого выхода от Тарусовых. И после суда что-нибудь придумаю.

— Если Ломакина отправят на каторгу, сие не потребуется.

— Про Ломакина еще бабушка надвое сказала — адвокаты у него не хуже Дмитрия Даниловича, про судей я уже говорил. И даже находясь на каторге, Ломакин сможет удушить кого угодно. Попробую-ка я убедить Федю, — так за глаза Крутилин называл обер-полицмейстера Треплова, — выписать Желейкиной новый паспорт. Пусть уезжает в другой город. С ее-то красотой нигде не пропадет.

— Да уж… Хороша.

— Потому в суд приду лично. Вдруг в благодарность и мне что перепадет?

Пятница, 4 декабря 1870 года, Санкт-Петербург

С самого утра Выговский уселся за бумаги по искам Фанталова, а Дмитрий Данилович принялся изучать дело столяра Шалина, которого ему предстояло сегодня защищать. Изредка он задавал Антону Семеновичу вопросы, тот сухо отвечал. В половину двенадцатого в кабинет вошли Александра Ильинична и кот Обормот. Дмитрий Данилович принялся ласкать хвостатого:

— Что, рыжий, никак и ты в суд собрался?

— Он бы с радостью, — заверила мужа княгиня. — Ох и любитель пошляться.

— Нет, — решительно возразил князь. — Обормоту в суд нельзя. Его там арестуют и осудят за воровство — вчера у Матрены селедку стащил.

— Значит, останется дома.

— Желейкина готова? — уточнил Тарусов.

— Опять плачет.

— Ее можно понять. Рискует жизнью. Антон Семенович, собирайтесь, нам пора, — позвал помощника князь.

— Я не пойду. Дел очень много.

— Дорогая, оставь нас, — велел супруге Тарусов.

Сашенька, отлично понимавшая, что Выговский устраивает «забастовку» из-за нее, фыркнула, но удалилась.

— Антон Семенович, послушайте. Понимаю, вы обижены. И я сам дал повод и причину. Но поймите, пожалуйста, обстоятельства изменились. И исключительно благодаря вам. Если пару дней назад перед защитой стояла задача лишь облегчить участь Шалина, уменьшить степень его вины, а следовательно, и срок наказания, то теперь мы имеем возможность оправдать его. Очень глупо терять ее из-за вашей неопытности. Согласитесь, что пока вы не готовы бороться в суде. Еще раз хочу подчеркнуть: ваши заслуги никто не преуменьшает. Но подчеркну и другое: мы делаем одно общее дело.

Выговский привстал:

— Уверен, вы и без меня отлично справитесь, Дмитрий Данилович.

— Хорошо, будь по-вашему.

Из-за забастовки Выговского сопровождать Желейкину пришлось Сашеньке.

В ожидании вызова в зал они уселись в коридоре Окружного суда. От нечего делать княгиня принялась читать кем-то забытую на скамье газету. Быстро проглядев новости, наткнулась на криминальный фельетон [29].

«Убийца из прошлого». Хроники петербургской сыскной полиции за 2016 год.

Фантастический роман господина А. Гуравицкого (начало в предыдущем номере)

«Всю последующую неделю начальник сыскной полиции Кобылин находился в зените славы. Каждый день к нему приходили репортеры столичных и даже провинциальных газет. Каждому из них вновь и вновь Дмитрий Иванович рассказывал про произведенное расследование. Изобличенный полицией преступник тем временем сидел в одиночной камере Петропавловской крепости. Каждый день его привозили к Кобылину на допрос. Кукелев неизменно плакал и клялся, что не виноват. Однако обстоятельства того злополучного дня припомнить не мог, просил освежить ему память штофом столового вина. Однако на подобный следственный эксперимент Кобылин так и не решился».

Сашенька отложила газету. Что еще за Дмитрий Иванович Кобылин? Уж не пасквиль ли это на Крутилина?

Княгиня скосила глаза на Желейкину. Та что-то шептала, вероятно, молитву. Сашенька встала, прошлась по коридору, выглянула в окно… Но чем еще себя развлечь, так и не придумала. Пришлось читать дальше.

«Вечера той счастливой для себя недели Дмитрий Иванович проводил в лучших салонах Петербурга. Прежде дорога туда была ему заказана — как и полтора столетия назад, служба в полиции высшим обществом презиралась. Однако после поимки убийцы Кобылин стал желанным гостем на великосветском паркете. Фрейлины и флигель-адъютанты, командиры гвардейских полков и статс-дамы — все теперь искали общества Дмитрия Ивановича.

В среду его вызвали в Зимний дворец. Сам Государь удостоил Кобылина аудиенции и наградил орденом Святой Анны второй степени с императорской короной. По сему случаю вечером в третьем Парголове Дмитрий Иванович закатил банкет и в четверг не явился на службу, протелеграфировав, что болен. Что полностью соответствовало истине: только к полудню Дмитрию Ивановичу удалось разлепить глаза и встать с постели. Промучившись головной болью до пяти вечера, Кобылин сдался и велел подать водки. Тотчас полегчало, и он потребовал еще. Супруга принялась возражать, мол, не далее как вчера описывал преступления, что совершались когда-то из-за пьянства. Кобылин разозлился и стукнул кулаком по столу. Да так, что чашки подпрыгнули. Супруга, вся в слезах, выскочила, а кухарка тут же подала запотевшую рюмочку. Только Дмитрий Иванович выпил и закусил артишоком, как услышал знакомый шум. Никак управляемый воздушный шар?

Накинув на пижаму пальто, Кобылин выскочил на крыльцо: точно, шар сыскной полиции. Неужели опять что-то случилось? А может, подчиненные просто решили «подлечить» начальника после вчерашнего?

Так или иначе, пора было одеваться. Дмитрий Иванович прошел в кабинет и привел себя в порядок. Через несколько минут в дверь постучал Алтуфьев:

— Ваше высокородие. Снова убийство. Двойное!

— Да что ж такое! — воскликнул в сердцах Кобылин.

На этот раз летели долго, мешал сильный встречный ветер. Только через два часа они приземлились в Рыбацком, новом районе, заселенном фабричными. После вчерашних излишеств забраться на пятый этаж доходного дома оказалось нелегко, Дмитрий Иванович пару раз делал остановки, дух переводил. И вот наконец нужная квартира. Если и имелись там следы преступника, их уже затоптала наружная полиция — городовых в комнату набилось человек двадцать. На кровати лежала жертва, Поксуйко Евстолия Матвеевна, двадцати шести лет, из крестьян, светловолосая, склонная к полноте. Была прикрыта грязной простыней.

Кобылин распорядился простыню сдернуть.

— От чего наступила смерть? — спросил он у доктора.

— Ремнем удушили. Потому глаза и выпучены.

— Второй труп где? — осведомился Кобылин у городовых.

— Во дворе, в ретираднике.

Пришлось спускаться вниз. Филафей Мартынович Верещакин зашел опорожнить кишечник, а дверь на крючок не закрыл. Так и помер со спущенными портками, сидя над дыркой — убийца проломил ему череп.

— Опять ломик? — спросил Кобылин доктора.

— Похоже на то.

— Орудия, которыми совершены преступления, найдены? — поинтересовался Кобылин у полицейского пристава пятого участка Правобережной части.

— Никак нет, — отчитался тот по-армейски. — Ни ремня, ни ломика. Убийца унес их с собой.

— Почему об убийце в единственном лице говорите? Считаете, преступления связаны?

— Не считаю, уверен. Покойная Поксуйко путалась с Верещакиным. Каждую неделю он ее навещал. Подозреваю, муженек Евстолии Матвеевны про то узнал и любовничков подкараулил.

— Задержали его? — уточнил Кобылин.

— Никак нет. Ждали вашего высокородия. Вдруг ошибаемся? У нас-то опыта в подобных делах нет. А вас вчерась сам Государь отметил.

Пристав развернул газету, что держал в руках. На первой полосе красовался двигающийся фотографический портрет — начальник сыскной полиции докладывает императору о раскрытии преступления. Свидетельство славы, так радовавшее вчера, сегодня хотелось растоптать на булыжной мостовой. Уж таковы нравы в полиции — теперь, после монаршей оценки, коллеги-завистники только и ждут случая вывалять Кобылина в грязи. Ишь как гадко пристав улыбается.

— Где служит Поксуйко? — строго спросил Дмитрий Иванович.

— У него, — пристав пальцем указал на лежавшего в ретираднике Верещакина. — Филафей Мартынович держит, пардон, держал дюжину лошадей, столько же саней и экипажей. Нанимал извозчиков, те отдавали ему половину заработка.

— На какой бирже Поксуйко стоит?

— У театра «Буфф». Здесь недалече.

— Тогда полетели, — скомандовал Кобылин.

— На шаре? Право, не стоит, ваше высокородие, — остановил его пристав. — Вдруг испугаем, вдруг скроется? Давайте в пролетках.

Так и сделали. Поксуйко оказался на месте. Его экипаж окружили агенты и городовые, извозчика задержали. При осмотре пролетки под пассажирским сиденьем обнаружили широкий кожаный ремень и окровавленный ломик, точно такой, каким убили процентщика Перепетуя.

Поксуйко сперва изображал недоумение. Когда же его обвинили в убийствах, разрыдался. Мол, до сей минуты про трагедию не знал, как уехал из дома в пять утра, так и катается.

Через полчаса подъехала карета с зарешеченными окнами, и Поксуйко увезли. Дмитрий Иванович со своей командой погрузился в шар, который величественно поднялся в лучах искусственного солнца и поплыл в центр города вдоль Невы.

Когда полицейские разъехались, господин в черном ватерпруфе наконец-то вышел из-за угла, за которым прятался. Он снова был доволен:

— И второй враг мертв. Смерть настигла его именно там, где заслужил. В сортире! Мерзкая тварь. Зачем я задушил его любовницу? Потому что ненавижу блудниц. Какой же тюфяк у нее муженек! Знал ведь про их шашни, но ничего не предпринял. Пусть теперь тачку покатает. А Кобылин в очередной раз продемонстрировал тупость. Подкинутый мной томик Шекспира, раскрытый на «Отелло», не заметил вовсе. А уж заглянуть покойнику в глаза было прямой его обязанностью. В Америке любой городовой знает, что на сетчатке глаз отпечатается виденное перед смертью. А Верещакин видел меня! Не смог я отказать себе в удовольствии улицезреть ужас в его глазах».

В своей квартире на Коломенской улице в то же самое время, что и Сашенька, вторую главу «Убийцы из прошлого» читал Сергей Осипович Разруляев. Очередной номер «Гласа Петербурга» ему опять доставил посыльный.

Воскресенье, 29 ноября 1870 года, Санкт-Петербург

Разруляев долго размышлял, рассказать ли Ксении о полученной газете, и к воскресенью решился. Потому после службы не поехал к Наташке, а вместе с семьей отправился домой. Лешенька этому очень обрадовался, всю дорогу перечислял игрушки, которые ждет на Рождество.

— Поссорились с Натальей Семеновной? — спросила после обеда Ксения, когда остались в столовой вдвоем.

— Гуравицкий вернулся?

— А он вернулся? — на лице Ксении мелькнул испуг. — Вы видели его?

— Его роман печатается в газете. Разве этого мало?

Ксения пожала плечами:

— Рукопись в редакцию можно и из Америки отправить.

— А курьера ко мне? Тоже из Америки?

— Вы так говорите, будто я виновата. Уверяю вас, я Андрея не видела и видеть не желаю.

Разруляев тут же успокоился: словам Ксении он всецело доверял.

Получив четыре года назад письмо от Крутилина, он тут же пошел к невесте, чтобы расторгнуть помолвку.

— Меня сие не касается, — сказала ему она. — А вы, Сергей Осипович, сами решайте, разрывать помолвку или нет. Но помните — если откажетесь из-за кружевницы от меня, брат выгонит вас и такие даст рекомендации, что даже дворником не всюду возьмут.

— И вы предлагаете?..

— Я предлагаю, как и намечено, сыграть свадьбу в будущую субботу. И надеюсь, что теперь наконец вы перестанете возражать против переезда в Петербург.

Но как дело повернется, если Гуравицкий с Ксенией все же встретятся? Вдруг старая любовь вспыхнет вновь? Ксения в браке несчастлива, и изменить сие, увы, Сергей Осипович не в силах. Зато она имеет все основания этот брак разорвать и вступить в другой. Тогда Разруляева ждет нищета…

Пятница, 4 декабря 1870 года, Санкт-Петербург

Из зала, где слушалось дело Шалина, вышел судебный пристав:

— Желейкина Мария.

Сашенька толкнула проститутку в бок. Девица вскочила.

— Не бойся, — напутствовала ее княгиня и на всякий случай перекрестила. — С Богом.

А сама побежала на второй этаж — с хоров лучше видно. Газету по дороге выкинула в мусорное ведро. Единственно полезное, что из нее узнала, — про глаза жертвы. Надо у Прыжова уточнить, «отпечатывается» ли в них убийца или нет.

Глава 6, в которой пристав Добыгин раскрывает двойное убийство

Пятница, 4 декабря 1870 года, Санкт-Петербург

Желейкину привели к присяге, Дмитрий Данилович приступил к ее опросу.

Публики на заседание пришло до обидного мало. Даже участие Тарусова ее не привлекло — слишком уж очевидным, по мнению газет, представлялось дело.

Подсудимый, темноволосый детина с нечесаной бородой, сидел, опустив голову, лишь подергивание ноги выдавало его волнение. Но Сашенька наблюдала не за ним, а за двумя по-европейски одетыми мужчинами в четвертом ряду: пожилой солидный господин, перебирая четки, внимательно слушал Желейкину, а его похожий на орангутанга сосед постоянно вертел головой, наблюдая за залом. Княгиня сразу догадалась, кто они — Ломакин с Дуплетом.

— Назовите мужчину, с которым провели ту ночь, — велел свидетельнице Тарусов.

— Павел Терентьевич.

— Фамилия?

Желейкина пожала плечами:

— Фамилия мне незачем.

В зале раздался смешок.

— Тихо, — дребезжащим фальцетом призвал публику к порядку судья Фитингоф.

— В котором часу вы покинули номер упомянутого вами Павла Терентьевича? — осведомился Тарусов.

Сашенька спросить об этом не догадалась, сей вопрос уже в квартире задал Тарусов. Ответ оказался архиважным:

— В пять минут десятого.

— Значит, во время убийства Франта Якова Шалина в гостинице не было! — воскликнул Дмитрий Данилович. — Он был вызван туда после. Нарочно! Чтобы обвинить в преступлении, которое не совершал и совершить не мог.

Сашенька отметила, как напрягся господин с четками — опустил закинутую на колено ногу, выпрямил спину, обменялся взглядом с соседом-орангутангом.

Желейкина на вопрос Тарусова ответила точно так же, как и вчера:

— Из номера Павла Терентьевича я вышла в пять минут десятого.

— Почему с такой точностью запомнили время?

— Я пыталась уйти раньше, сразу, как проснулась, в половине девятого. Но Павел Терентьевич упросил меня задержаться. Ну чтобы…

В зале снова засмеялись. Рассерженный Фитингоф на сей раз кричать не стал, просто позвонил в колокольчик.

— Продолжайте, — велел свидетельнице Тарусов. — Но без пикантных подробностей.

— Я согласилась остаться, но только до девяти. Мне нужно было домой, отпустить ночную няню.

— У вас ребенок? — удивился Фитингоф.

— Да, дочка, пяти лет.

— На каком этаже снимал номер упомянутый вами Павел Терентьевич? — спросил Дмитрий Данилович.

— На втором. Он всегда там селится. Потому что выше подняться не может, страдает грудной жабой.

— Понятно. Итак, вы вышли в коридор. Кого там встретили?

На этом вопросе господин с четками скрестил руки на груди. Судья Фитингоф, тотчас заметивший сей жест, ударил молоточком:

— На сегодня достаточно. Заседание откладывается до завтра.

От возмущения Сашенька чуть не закричала. Неужели Ломакин судью подкупил?

Господин с четками наклонился к соседу, прошептал ему что-то на ухо, тот тотчас вскочил и направился к выходу. Александра Ильинична тоже встала, выбежала с хоров и быстро, как могла — попробуйте-ка сбежать по лестнице в длинном до пят платье с турнюром, — спустилась вниз. Однако у зала заседаний никого не застала, публика успела разойтись. В тщетной надежде княгиня приоткрыла дверь и заглянула внутрь, но там только Диди о чем-то спорил с судьей.

Куда же направилась Желейкина?

Куда, куда? Конечно, к ним домой. Потому что там ее дочка — Александра Ильинична поручила присмотр за Лизой гувернантке младшего сына. Господи! Если Дуплет проследит за Желейкиной, в опасности окажется не только она, но и Володя. Скорей, скорей на Сергеевскую!

Выбежав на Литейный, княгиня махнула извозчику, уселась в сани и велела мчать. «Ванька» выказал недовольство столь скромным маршрутом, Александра Ильинична показала ему серебряный рубль.

Швейцар, видимо, отлучился — массивную дубовую дверь на тугой пружине княгине пришлось открывать самой. Нет, не отлучился, а весь в крови валяется на полу. Жив? Жив: что-то промычал, когда дотронулась.

Конечно, разумом Сашенька понимала, что надо бежать за дворником, но материнское сердце влекло ее наверх. Княгиня буквально взлетела на третий этаж. Дверь в квартиру была распахнута — камердинера Тарусовых Дуплет выволок на площадку и приложил кастетом, да с такой силой, что Тертий потерял сознание. И даже это не остановило Сашеньку — она бесстрашно вошла и двинулась по коридору, вслушиваясь в доносившийся разговор, аккомпанементом которому служил плач детей.

— И что ты собиралась рассказать? — звенел неприятный голос. — Громче, громче говори! Эй, Дуплет, заткни-ка детей.

— А ну цыц, твари! — рявкнул громила.

Это он на кого, на Володю? Кравшаяся по коридору Сашенька огляделась по сторонам. Чем бы огреть криминалистов? Из развешенных по стенам предметов на оружие походила только швабра. Ее и сняла.

— Который твой? — донесся голос Ломакина.

В ответ — молчание.

— Девочка, — подсказал хозяину Дуплет.

Хоть и вертел головой на процессе, слушал внимательно.

— Точно, — вспомнил Ломакин. — Значит, мокрохвостка едет с нами. И коли завтра ляпнешь не в масть, порву ее на куски.

Сашенька осторожно заглянула в детскую — Дуплет стоял у двери. Сейчас она ему как врежет!

Княгиня выскочила, замахнулась…

— Мама, мамочка, — бросился вперед Володя.

Дуплет обернулся, увидел летевшую в его голову швабру и успел от нее увернуться. А потом огромными лапищами схватил княгиню за горло и приподнял.

— Это еще кто? — удивился Ломакин.

— Жена поверенного, — пояснила Желейкина.

— Задушить? — спросил у хозяина Дуплет.

После оплошности с Франтом инициативу он больше не проявлял, действовал исключительно по команде.

— Не стоит. Папашка ейный человек непростой, вони будет на весь Невский.

— А ежели в полицию заявит?

— А мы мальца ее заберем, чтоб помалкивала. Отпусти, не то помрет.

Дуплет поставил княгиню и разжал хватку. Сашенька, хватая ртом воздух, осела на пол.

— Уходим, — приказал Ломакин.

Громила схватил детей и потащил в коридор.

Сперва Антон Семенович услышал звонок в дверь, потом шаги по коридору, подумал, что с базара вернулась Матрена, и продолжил чтение иска. Однако сразу за первым раздался второй звонок. А вслед за ним — грохот, будто где-то вдалеке, возможно на лестнице, что-то упало. Затем Антон Семенович услышал топот ног, испуганный крик Желейкиной, плач детей, грубые мужские голоса.

Неужели Ломакин с Дуплетом посмели вломиться к Тарусовым? Да что ж такое? Как посмели? Эх, жаль, после увольнения из полиции он перестал «ремингтон» носить — больно был тяжел. Да и зачем? Иски и ходатайства им не напишешь. Кто знал, что криминалисты наберутся наглости ворваться в квартиру присяжного поверенного. А у Тарусова из оружия одни дуэльные пистолеты, подарок его папаши на совершеннолетие. Позавчера один из них Антон Семенович прихватил в съезжий дом, чтобы Шалина смутить.

Что ж, за неимением оружия нарезного придется обороняться ими.

Аккуратно, боясь скрипнуть половицей, Выговский встал, подошел к лакированной шкатулке, которую князь держал на книжной полке, открыл крышку. Если внутри не окажется отлитых пуль, на Ломакина с Дуплетом придется идти с голыми руками.

Слава богу, пули в шкатулке нашлись. Выговский торопливо разорвал валявшуюся на столе газету, насыпал в дула порох и затолкал туда пыжи с пулями. Конечно, оружие то еще — и осечку способно дать, да и вообще не выстрелить.

Господи, что там происходит? Что за крики? Антон Семенович прислушался. Никак Александра Ильинична вернулась? Только ее здесь не хватало! Так, так… Похоже, Ломакин с Дуплетом уходят. И детей с собой забирают.

Антон Семенович прикинул, как действовать. Решил, выйдя в коридор, скомандовать: «Полиция! Руки вверх!» Сопротивляться властям у преступников не принято — себе дороже, еще перестреляют как цыплят, должны сдаться. А вдруг нет? У Дуплета наверняка при себе револьвер, из которого он Франта уложил. Дуэльные пистолеты против него — аргумент никудышный. Но как он, чиновник полиции, пусть и бывший, допустит похищение детей? Нет, делай что должно, и будь что будет. Господи, помоги!» — прошептал Выговский.

Лиза с Володей кричали и извивались в руках злодея. Дуплет задумал «успокоить» их в коридоре, шарахнув о стены, но только он туда вышел, как в его правую ногу вонзились «иглы». От острой и неожиданной боли громила взвыл и выронил детишек. Они тут же юркнули обратно в детскую. Дуплет попытался побежать за ними, но «иглы» не пустили, впились еще сильнее. Что ж такое? Он нагнулся и увидел… кота! Наглого рыжего кота, который вцепился в его голень когтями и повис. Громила схватил мерзавца за шкирку, но отцепить от ноги кота было совсем не просто!

— Что с тобой? — обернулся к нему Ломакин.

И тут кто-то скомандовал из темноты:

— Полиция! Руки вверх!

Дуплет, побывавший в десятках передряг, будто по волшебству забыл про боль, за долю секунды вытащил револьвер, однако выстрелить не успел — пуля Выговского вошла ему в сердце.

Антон Семенович успел сделать шаг назад и спрятаться за угол, что спасло ему жизнь — пуля Ломакина чиркнула о стену. В ответ Выговский разрядил в криминалиста второй пистолет. К немалому удивлению, он стрелял на звук и с левой руки — и попал точно между глаз. Ломакин рухнул на колени, потом лбом ударился об пол.

Выговский кинулся в детскую: Желейкина прижимала к груди Лизу, Александра Ильинична — Володю, на полу лежала оглушенная кастетом гувернантка. А на столе обстоятельно вылизывался главный герой — кот Обормот.

Минут через десять приехал Крутилин. Осмотрев трупы, виновато признался:

— Самолично явиться в зал не рискнул, Ломакина побоялся вспугнуть. Посадил заместо себя двух охламонов. Строго-настрого им приказал: если что случится, один за мной на третий этаж, я там со следователями чаи гонял, второй за Ломакиным. Но вместо этого оба пошли искать меня. Да еще не туда.

— Ничего, мы справились, — гордо сообщила Сашенька.

До прихода Крутилина она так горячо благодарила Антона Семеновича, так просила простить вчерашнюю несправедливость, что Выговскому стало неловко.

— Вижу, — улыбнулся Крутилин. — Тохес — молодец, снова себя проявил. Эх… Был бы при исполнении, вышел бы орден. А так… Боюсь, вместо него по судам затаскают.

— За что? — возмутилась княгиня.

— За двойное убийство.

— Какое убийство? Антон Семенович защищал женщин с детьми, на которых напали среди бела дня.

— И кота защищал, — напомнила Лиза. — Они еще на кота напали.

— Нет, — возразил подружке Володя. — Обормот сам на них напал.

— Кота тоже предадут суду? — спросила у начальника сыскной Сашенька.

— Не волнуйтесь, Александра Ильинична, что-нибудь придумаю, — пообещал Крутилин.

— А если оформить меня внештатным агентом? — предложил Выговский. — На эту недельку?

— Какая хорошая мысль! — воскликнул Иван Дмитриевич. — Поехали-ка с ней к прокурору.

Сразу после заседания хозяин Серапинской гостиницы Малышев помчался на Рузовскую в четвертый участок Московской части. Полковник Добыгин, его выслушав, стал успокаивать:

— Не беспокойся, Малыш. Ломакин Желейкиной ротик заткнет. Надежно заткнет.

— Что? Навсегда? — схватился за сердце богобоязненный Малышев.

— Навсегда слишком опасно. Возникнут подозрения, то да се… Думаю, припугнет. Как припугнул твоего портье…

Но через пару часов, когда Добыгин узнал, что Ломакин с Дуплетом погибли после перестрелки с сыскной полицией, спокойствие покинуло и пристава. Он в такую ярость пришел, что переломал все карандаши из серебряного стакана, стоявшего на столе. Как бы теперь и самому не загреметь под фанфары. Вдруг Яшка Шалин заговорит? Ведь пристав лично учил его, что и как говорить.

Эх, умен был Ломакин, очень умен… Потому и не доверял подручным, любил присутствовать лично. Сие и сгубило. Царствие тебе небесное, Ломака! Прощай гарантированная месячная прибавка в сто рублей, к которой так привык полковник.

Предупредив помощника, где его искать, Добыгин первым делом отправился в Съезжий дом с Яковом Шалиным потолковать, а после заглянул в Серапинскую гостиницу. Там в одном из номеров они уединились с Малышевым, чтобы помянуть новопреставленных.

— Яшке я велел на Ломакина все валить, — сообщил полковник хозяину гостиницы после первой рюмки, — мол, запугал тот его до смерти.

— Повезло Яшке. Выйдет теперь как ни в чем не бывало. А домик, что Ломака подарил, ужо не отберут.

— Да, повезло. А вот твоему портье — не очень. Арестуют его, не сегодня, так завтра.

— За что? Ведь не он убивал.

— За лжесвидетельство. А от портье и к нам ниточка потянется. Понимаешь?

— Не совсем…

— Исчезнуть он должен…

— Я… я не смогу, — признался Малышев. — Духу не хватит. Может, вы сами? А я деньгами, деньгами поучаствую. Ста рублей достаточно?

— Я что тебе недавно втолковывал? Свидетелей убивать себе дороже, одни ненужные подозрения на наши головы. Сегодня же дай портье расчет и вели убраться подальше.

В номер, в котором уединились Добыгин с Малышевым, кто-то постучал. Крепко, настойчиво. Полковник вздрогнул. А вдруг Крутилин, опросив после событий в квартире Тарусова Желейкину, обо всем догадался? И пока он с Малышевым лясы точил, прижал к ногтю злосчастного портье? Добыгин кинул взгляд на хозяина гостиницы — тот, глядя в пол, крестился. «Сдаст, — понял полковник, — точно сдаст. Сразу же!»

Со службы его, конечно, выпрут. Да и черт с ней. Но приковать себя к тачке Добыгин не позволит. У него связи! Да какие!

На всякий случай тоже перекрестился.

— Войдите, — произнес громко.

И бог внял его молитвам. Вошел не Крутилин, а городовой Строкин.

— Фу, напугал, — проговорил полковник. — Чего тебе?

— Ваше высокоблагородие, два убийства на Введенском канале.

— Мать твою…

Неужели началось? До сего дня за тишь да гладь в четвертом участке отвечали ломакинские ребята. Чужим бедокурить не давали, а сами разбойничали аккуратно, не оставляя следов и поводов для следствий. Похоже, сему спокойствию пришел конец.

— Разрешите идти? — спросил Строкин.

— Куда?

— Господин помощник велел сперва вам доложить, а затем мчаться на Большую Морскую в сыскную.

— В сыскную отменяю.

Нет уж. Как-нибудь сами. Только Крутилина здесь не хватало.

— Езжай на Литейный за следователем Бражниковым.

У неприметного домика с маленьким палисадником топтались городовые во главе с околоточным Никудышкиным, который, завидев начальство, тотчас подскочил к саням, чтобы помочь Добыгину выбраться.

— Из одежды на покойнице только кожа, — сообщил он радостно. — А вся срамота — напоказ.

— Кто такая, чем занималась? — уточнил Добыгин, проходя через сени.

— Стрижнева Танька, швея.

— Гулящая?

— Нет. Замужем. Трое пацанов.

— Они? — Полковник, оглядев комнату, указал на погодков, замерших от горя у железной койки, на которой под стеганым одеялом лежало человеческое тело.

У окошка на табурете притулилась старушка в старой кофте и с драным пуховым платком на плечах. Она не плакала, лишь что-то шептала беззубым ртом.

— Мать? — спросил у околоточного пристав.

— Теща.

— Это у тебя, болвана, теща. Мать мужа зовется свекровь.

— Так точно, ваше высокоблагородие. Простите, путаю.

— Сдерни одеяло.

— Пацаны, гулять, — скомандовал околоточный.

Понурые ребятишки вышли из светлицы. Никудышкин сбросил одеяло. Баба и вправду лежала в чем мать родила. И поза действительно неприличная.

— Эй, бабуся. Почему невестка твоя голышом? Чай, не лето, — повернулся к старухе пристав.

Та не ответила. Даже голову не повернула.

— Бабуся! — громко крикнул Добыгин, подойдя ближе.

— Не ори. Смерть не тревожь, — сказала старуха строго. — Нагая, потому что хахаля ублажала.

— Что-что?

— Что слышал. Нарочно нас с ребятишками отослала, чтоб не мешались.

— Выходит, знала ты про хахаля?

— Как не знать.

— А сыночек твой?

— Он хоть и Ванька, вовсе не дурак.

— Ревновал?

— Кто? Ванька? К благодетелю нашему? Да кто б ему позволил?

— Неужто терпел? — вырвалось у Никудышкина.

— Что тут терпеть? Баба не лужа, достанется и мужу. Петр Поликарпович, царствие ему небесное, не за спасибо ходил, денежку завсегда оставлял. А в большой семье копейка лишней не бывает. Сам суди: их тягло [30], ребятишек трое, да я — старуха, и жрать всем охота.

— Чудно́ тут у вас, — пробурчал околоточный.

— Кто обнаружил труп? — спросил его пристав.

— Они-с. — Никудышкин пальцем указал на свекровь. — Вернулась с внуками из церкви, а тут …

Добыгин подошел к покойнице и внимательно ее осмотрел:

— След на шее видишь?

— Так точно, — как всегда, задорно подтвердил околоточный.

— Выходит, задушили ее?

— Так точно.

— Почему тогда столько крови?

— Не могу знать.

Пристав, стараясь не запачкаться о запекшуюся на голове и волосах кровь, ощупал покойнице шею:

— А-а-а, понятно: силенок не хватило убийце. Кто ж ремнем душит? Широк он больно, потому на позвонки давит слабо…

Никудышкин почтительно кашлянул, мол, имею замечание, да вот не знаю, уместно ли высказать?

— Говори, — разрешил Добыгин.

— А может, не ремнем? Может, полотенцем, что на спинке висит?

Пристав двумя пальцами приподнял полотенце и брезгливо бросил на пол.

— Им они с хахалем вытирались опосля. А душили ремнем. Точно ремнем. Видишь багровые точки на шее?

— Так точно.

— Что про них думаешь?

— Ветрянка, ваше высокоблагородие. У меня по весне вся семья ею заразилась. И я следом. Сыпь от нее точь-в-точь.

Никудышкин счастливо заулыбался, вспомнив, как полицейский доктор намазал ему лицо зеленкой и он таким гоголем вышагивал по околотку. Обыватели, завидев, пугались, хватались за сердце, но, узнав, в чем дело, наперебой приглашали в трактир, чтобы подлечить.

Добыгин задумался:

— Если ветрянка, мальчишки были бы обсыпаны. Нет, то след от отверстий нательного ремня. Гляди внимательно: точки расположены аккурат по центру странгуляционной борозды — это доктора так след от удушения называют — на равном расстоянии друг от друга. Эй, бабуся, у сынка твоего ремень имеется?

— Что он, по-твоему, со спущенными портками ходит? — ответила вопросом на вопрос старуха.

— Значит, он и убийца.

— Эй, погоди! Ты что? — затряслась старуха. — На Ваньку думаешь? Не мог он Таньку убить, любил ее крепко. То грабители окаянные. Их ищи.

— Грабители? — удивился Никудышкин. — Что тут грабить?

— Для кого и горбушка сокровище, — возразила старуха.

— Грабители душат проволокой, — покачал головой Добыгин. — Нет! Тут действовала рука неопытная. Потому Танька и вырвалась… Видишь, кожа на пальцах ободрана? — указал он околоточному.

— Так точно.

— Это ей удалось скинуть ремень с шеи. И тогда Ванька схватил что-то тяжелое и проломил ей череп.

Добыгин стал ходить по светлице, искать орудие убийства. Поднял кочергу, осмотрел:

— Крови нет.

— На дворе надо искать, — высказал предположение околоточный.

— Почему?

— Потому что у благодетеля тоже череп проломлен, — напомнил про второй труп Никудышкин.

Добыгин смерил подчиненного взглядом:

— Думаешь, сперва Ванька жену убил, а благодетеля отблагодарил уже после?

— Не он это, не он, — причитала старуха.

Никудышкин от испытующего взгляда начальства поежился и дал себе мысленно зарок больше со своим мнением не высовываться. Однако в сей момент деваться было некуда, пришлось высказанную мысль пояснять.

— Врет она, — показал он на старуху, — сынка выгораживает. Не знал Ванька про Танькины шашни. Заехал случайно домой, а Танька голышом. Схватился за ремень, хотел проучить…

— Так-так, — одобряюще кивнул Добыгин.

— А Танька, видать, на рожон пошла, нищебродом обозвала. Она такая, за словом в карман не лезла. Озверел Ванька и вместо того, чтоб отхлестать, принялся душить. А там пошло-поехало…

— Благодетеля кто нашел?

— Я, ваше высокоблагородие, — засветился от счастья полициант.

— Где?

— Пошел в отхожее, открыл дверь, а там здрасте, жмурик. Пшенкин Петр Поликарпович. Из крестьян. Извозопромышленник. Ванька у него и служит.

— Не виноват Ванька, — повторила старуха.

— Надобно его разыскать, — сказал Добыгин: он принял окончательное решение, кто именно убийца.

Повезло ему с этим делом. Проще пареной репы оказалось. Иначе бы Крутилин заявился сюда со всей своей кодлой. Его только пусти. Тот еще жук. Не дай бог, подомнет здешних криминалистов под себя. Ломакина-то нет, безвластие… И тогда не Добыгину, Крутилину будут дань платить.

— Чего его искать? Ванька рядом, у Царскосельского вокзала [31] стоит, — заверил Никудышкин, хорошо знавший привычки обитателей своего околотка.

Стрижнева там не застали, по словам товарищей, как в полдень с клиентом укатил, так и не возвращался. Ждать его пришлось долго, даже Бражников успел приехать.

Формально именно судебные следователи вели дело. Полиция, что наружная, что сыскная, была у них на подхвате. Но на практике выходило иначе: у каждого следователя в производстве всегда находилось несколько десятков дел, поспеть всюду они просто не успевали. Поэтому зачастую их участие ограничивалось допросами задержанных полицией преступников.

— За Крутилиным послали? — уточнил Бражников.

— Нет, — буркнул Добыгин.

— Почему?

— Потому что подозреваемый ужо намечен. А Крутилин все лавры присвоит себе. И ваши, и мои.

— А если как с Шалиным получится?

— А что с ним? — осторожно спросил пристав.

— Дело-то развалилось.

— Да ну? — делано удивился Добыгин. — Быть того не может. Ведь Яшка признался.

— А поверенный отыскал свидетельницу, что присутствовала при убийстве. Она показала на другого.

— На кого?

— Некий Дуплет. Слыхали про такого?

— Не доводилось.

— Шалин от прежних показаний отказался, говорит, запугали его, заставили взять чужую вину.

— Кто? Кто запугал? — с замиранием сердца спросил Добыгин.

— Купец Ломакин.

Добыгин вздохнул с облегчением, похвалив себя за то, что вперед следователя успел в Съезжий дом.

В санях у Стрижнева под пассажирским сиденьем полицейские нашли добротный кожаный ремень и окровавленный ломик. Точно такой же неделю назад Яблочков изъял в комнате студента Гарманова.

Примечания

14 Водка.

15 Убили (воровское арго).

16 Ныне Московский.

17 Придуманного.

18 Н. А. Некрасов, поэма «Современники».

19 Кабинеты.

20 Проститутка, не прикрепленная к дому терпимости. работавшая на свой страх и риск.

21 Госпожа коммивояжер.

22 Подробнее в романах Валерия Введенского «Приказчик без головы» и «Мертвый час».

23 На него был возложен контроль над проститутками.

24 Проживает.

25 Ограбил (воровское арго).

26 Авторитетный уголовник.

27 Красненькую. Подробнее – рассказ «Лошадка класненькая» в сборнике «Скрытые улики».

28 Португальский портвейн.

29 Так называли романы, печатавшиеся из номера в номер.

30 Так в деревнях называли семейную пару.

31 Ныне Витебский.