ГЛАВА 1. Золотая клетка, идеальный доктор и роковое пророчество в сумерках
Экран дорогого смартфона коротко мигнул, высветив новое сообщение. Катя, сидевшая в своем роскошном кабинете на двадцать пятом этаже башни «Москва-Сити», мгновенно потянулась к телефону. Её сердце, закованное в броню жесткого бизнеса и многомиллионных сделок, предательски дрогнуло, как у влюбленной школьницы.
Писал Коля. Её Николай. Мужчина, ради которого она готова была свернуть горы.
«Катюша, родная, прости. Не смогу сегодня приехать. Обещай, что не будешь скучать. Люблю тебя».
Катя медленно выдохнула. Тонкие пальцы с идеальным французским маникюром замерли над клавиатурой.
«Не могу, но постараюсь. А почему планы поменялись?» — быстро набрала она.
Ответ пришел почти мгновенно:
«Слушай, тут всё оказалось намного хуже, чем я думал. Тяжелый пациент. Нужно понаблюдать за ним в реанимации. Не могу его бросить, сама понимаешь. Дежурю до утра».
Она улыбнулась, глядя на экран.
«Коль, ты у меня такой ответственный. Настоящий врач от Бога. Конечно, делай свою работу. Я подожду».
Она отложила телефон на полированный стол и откинулась на спинку кожаного кресла. За панорамным окном расстилалась вечерняя Москва, сверкающая мириадами огней. Город, который Катя покорила своим умом, стальной хваткой и бессонными ночами.
Ей было тридцать восемь лет. И она терпеть не могла эту цифру.
В мире больших денег и суровых мужчин она привыкла быть акулой. Владелица крупной логистической сети, женщина, которая одним звонком могла решить проблему, над которой другие бились месяцами. Но в личной жизни эта самая хватка играла с ней злую шутку. Мужчины её боялись. Те, кто был слабее, пытались пристроиться и сесть на шею. Те, кто был сильнее, не хотели видеть рядом с собой равноправного партнера — им нужны были покорные, удобные девочки-модели с накачанными губами и пустыми глазами.
Катя давно смирилась с одиночеством. Она убедила себя, что любовь — это иллюзия для бедных, а счастье измеряется цифрами на банковском счете. Ровно до того промозглого ноябрьского дня, когда она поскользнулась на обледенелых ступеньках элитного супермаркета.
Падение было нелепым, но последствия — катастрофическими. Открытый перелом со смещением. Дикая боль, скорая помощь, мигалки и приемный покой обычной городской больницы, куда её привезли по настоянию диспетчера из-за угрозы болевого шока.
Именно там она впервые увидела его.
Николай. Дежурный травматолог. Ему было около тридцати — молодой, с серьезным взглядом темных глаз, легкой небритостью и невероятно уверенными, профессиональными руками.
Катя тогда была в бешенстве. У неё через два часа горели важнейшие переговоры с иностранными инвесторами, к которым она готовилась полгода.
— Я прошу тебя, перенеси встречу на завтра! Ну объясни им, что форс-мажор! — кричала она в телефон своему заместителю, лежа на каталке, пока медсестры разрезали её дорогие брюки. — Я не могу сейчас приехать! У меня нога в обратную сторону смотрит! Сфотографировать им, что ли?!
Николай, внимательно изучавший её рентгеновские снимки, подошел к каталке.
— Может быть, достаточно? — его голос прозвучал жестко и властно. — Я здесь вообще-то тоже работаю. А вы мне своими криками всю голову заморочили. Вам сейчас не о переговорах думать надо, а о том, как вы дальше ходить будете.
Катя, не привыкшая к такому тону, осеклась. Она буркнула в трубку «Я перезвоню» и посмотрела на врача. В нем не было ни капли подобострастия перед дорого одетой пациенткой. Он просто делал свою работу.
Когда гипс был наложен, Николай вытер руки полотенцем и вдруг спросил:
— У вас когда переговоры?
— Через двадцать минут. В кафе на площади, — обреченно вздохнула Катя. — Но я уже никуда не успею. Сделка века сорвалась.
Врач посмотрел на часы.
— Я могу вас отвезти на своей машине. У меня перерыв. Но только при двух условиях: вы не выходите из салона, а ваши партнеры подходят к машине. И после этого — без споров возвращаетесь в больницу и лежите здесь столько, сколько я скажу.
Катя тогда посмотрела на него с нескрываемым изумлением. И кивнула.
Переговоры прошли прямо на заднем сиденье старенького, скрипучего «Форда» Николая. Иностранцы были так впечатлены напором и целеустремленностью русской бизнесменши со свежим гипсом, что подписали контракт без лишних вопросов.
А потом были долгие дни в больничной палате. Николай заходил часто. То приносил ей книги, то просто сидел рядом, пока она не могла уснуть от боли. Однажды вечером он прикатил в палату старое инвалидное кресло.
— Не иномарка, конечно, — усмехнулся он. — Но прогуляться по парку вполне можно. Вы же с ума тут сойдете в четырех стенах.
Они гуляли по больничному двору, и Катя ловила себя на мысли, что впервые за много лет она дышит полной грудью. Она рассказывала ему о своих страхах, а он — о своих мечтах лечить людей и открыть когда-нибудь свою крошечную клинику.
Разница в восемь лет казалась ей пропастью. Но Николай смотрел на неё так, что эта пропасть исчезала. Он видел в ней не счет в банке, не «акулу бизнеса», а просто женщину. Уставшую, хрупкую, нуждающуюся в защите.
Их роман закрутился стремительно.
Когда Катю выписали, она поняла, что больше не может без него. Николай жил скромно, работал на износ. Чтобы видеться чаще, Катя пошла на хитрость. Она сняла шикарную четырехкомнатную квартиру поближе к его больнице и буквально заставила его переехать к ней.
А потом подарила ему машину. Новенький, блестящий кроссовер из салона.
Николай тогда разозлился не на шутку. Он бросил ключи на стол и побледнел.
— Катя, ты меня унижаешь этим подарком. Я не альфонс! Я зарабатываю сам! Да, немного, но мне хватает! Я не хочу быть твоим содержанцем!
Она испугалась, что потеряет его, и бросилась умолять:
— Коленька, родной! Это не тебе подарок! Это моей эгоистичности! Я просто хочу видеть тебя чаще! У тебя же старая развалюха, ты на ней до меня часами в пробках добираешься! Я ради себя это сделала, клянусь!
Только тогда он смягчился.
До свадьбы оставалось меньше месяца. Катя готовила грандиозное торжество, заказала платье в Париже, арендовала лучший загородный клуб. Но чем ближе была дата, тем реже она видела жениха. Николай стал брать безумное количество дополнительных смен, ночных дежурств и подработок.
«Я понимаю, что это капля в море для такой свадьбы, которую ты задумала, Катюш. Но я мужик. Я должен хотя бы что-то внести в наш бюджет. Я не могу позволить, чтобы ты всё оплачивала сама», — говорил он, целуя её уставшие глаза перед очередным уходом на сутки.
Катя млела от его благородства.
Но её лучшая подруга, Марина, этого благородства не разделяла.
Они серьезно поругались три недели назад в ресторане.
— Катя, сними розовые очки! — шипела Марина, размешивая кофе. — Я всё понимаю, гормоны, любовь, бабочки в животе. Но у вас огромная разница в возрасте! Ты успешная, упакованная женщина. А он кто? Рядовой врач! Ты уверена, что он тебя по-настоящему любит?
— Конечно уверена! — вспыхнула Катя. — Мы же вместе! Он хочет прожить со мной жизнь!
— Жизнь он хочет прожить, или твою кредитку? — ехидно парировала подруга. — Ты для него лакомый кусочек. Квартира, машина, статус. Ты же его полностью содержишь!
Катю тогда затрясло от обиды.
— Никогда больше мне не звони, Марина. Ты просто завидуешь, потому что твой муж от тебя гуляет, а мой Николай сутками жизни спасает! — бросила она и ушла. С тех пор они не общались.
Воспоминания отступили. Катя посмотрела на часы. Шесть вечера.
Она специально отменила все встречи на вечер, чтобы устроить Коле романтический ужин. А теперь он в реанимации спасает очередного пациента.
«Если бы мне было двадцать, я бы закатила истерику, — усмехнулась про себя Катя. — Но я взрослая женщина. Любовь — это хорошо, но жизнь не может состоять только из неё. Нужно просто пойти и прогуляться. Проветрить голову».
Она накинула кашемировое пальто, спустилась на лифте в подземный паркинг и села в машину. Ехать домой в пустую квартиру не хотелось. Катя припарковалась у большого старого парка в центре города и пошла бродить по аллеям.
Осень вступала в свои права. Под ногами шуршали сухие листья, воздух был прохладным и прозрачным. Катя шла, глубоко дыша, и вдруг поймала себя на странной, колючей мысли.
Она начала считать.
Сколько раз они виделись с Колей за последний месяц? Не так, чтобы он заскочил на час переодеться и поесть, а по-настоящему? Чтобы остались вдвоем на всю ночь, проснулись вместе, выпили кофе?
Один раз.
Всего один раз за целый месяц перед свадьбой.
Всё остальное время он был на дежурствах.
Холодок сомнения, тот самый, который посеяла Марина, вдруг шевельнулся в груди. Зачем он так надрывается? У неё столько денег, что они могли бы вообще не работать оба до конца жизни. Неужели гордость для него важнее, чем время, проведенное с ней?
Катя остановилась у старого фонтана. Достала телефон и набрала его номер.
Длинные гудки. Никто не брал трубку.
«Конечно, он же в реанимации. Телефон в ординаторской оставил», — привычно успокоила она себя, разворачиваясь в сторону выхода из парка. Завтра они обязательно поговорят. Она запретит ему брать эти чертовы дежурства. Она хочет видеть своего мужа дома.
У самого выхода из парка Катя недовольно поморщилась. Впереди, возле чугунных ворот, толпилась группа цыган. Катя терпеть не могла попрошаек и всегда проходила мимо них с каменным лицом.
Она ускорила шаг, надеялась проскользнуть незамеченной, но не вышло.
От толпы отделилась пожилая цыганка в темных, тяжелых юбках и накинутой на плечи цветастой шали. Она преградила Кате дорогу.
— Красавица, дай погадаю! Всю правду тебе скажу, ничего не утаю! — запела цыганка привычным, тягучим голосом.
Катя, не сбавляя шага, бросила:
— Спасибо, не нужно. Я и так всю свою правду знаю.
Цыганка вдруг сделала резкий выпад и мертвой хваткой вцепилась в запястье Кати. Её пальцы были сухими и невероятно сильными.
— Ничего ты не знаешь! — голос цыганки резко изменился. Из него пропала елейность, он стал хриплым, глубоким и пугающе властным. — В пропасть себя ведешь, девочка. Думаешь, что любима, а на самом деле на краю обрыва стоишь слепая!
Катя споткнулась и остановилась. Она попыталась выдернуть руку, но цыганка держала крепко.
— Отстаньте от меня немедленно! — возмутилась Катя, чувствуя, как внутри зарождается липкий, иррациональный страх. — У меня всё замечательно! Если вам нужны деньги, я вызову полицию!
— Это ты думаешь, что замечательно, — цыганка не отвела взгляд. Её черные глаза смотрели так пронзительно, словно просвечивали Катю насквозь. — Давай погадаю. Чего тебе бояться? Я же всё равно ничего про тебя не знаю. Уйдешь, если совру.
Катя перестала вырываться. Какая-то неведомая сила заставила её остаться на месте.
— Ну, гадайте. Всё равно ни слова правды не скажете, — с вызовом бросила она.
Цыганка прикрыла глаза, продолжая держать руку Кати.
— Тяжело тебе жилось, девочка. Всё детство ты считала, что никому не нужна, всё сама пробивала. И потом никак не получалось отношения построить, всё мужики попадались мелкие. Была с тобой одна женщина, подруга верная. Переживала за тебя очень, от беды отводила. Но и её ты прогнала. Обидела незаслуженно, гордость свою потешила.
Катя побледнела. Марина. Откуда эта уличная попрошайка могла знать про Марину?!
Цыганка замолчала, тяжело дыша. Потом открыла глаза и посмотрела на Катю с глубокой, пугающей жалостью.
— Знаю, что не поверишь мне сейчас. Но тот, кто рядом с тобой — обманывает тебя. Сильно обманывает. Ты думаешь, он на работе кровь проливает, а ему только деньги твои нужны. Твоему жениху нужны только твои миллионы!
— Это неправда! — выкрикнула Катя, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Он врач! Он спасает жизни! Он не берет у меня денег!
— Неправда? — цыганка горько усмехнулась. — А ты проверь. Вот прямо сейчас проверь. Нет его на работе. Он сейчас с другой рядом. Пламя между ними вижу. Смеются они над тобой.
Катя с силой вырвала руку. Её трясло.
— Вы сумасшедшая! — крикнула она и бросилась бежать к своей машине.
В спину ей донеслось:
— Не верь ему! Жизнь себе поломаешь!
Катя запрыгнула в салон кроссовера, захлопнула дверь и заблокировала замки. Сердце колотилось в горле так сильно, что перехватывало дыхание.
«Бред. Это просто цыганские фокусы. Они отличные психологи, она просто прочитала меня по одежде, угадала про подругу!» — отчаянно убеждала себя Катя, судорожно сжимая руль.
Она сидела в машине минут десять, пытаясь успокоить дыхание. Потом резко выпрямилась.
«Господи, да что я мучаюсь? Неужели я не могу просто поехать и навестить своего жениха на работе? Куплю кофе, привезу ему ужин. Скажу, что соскучилась. Заодно и успокоюсь».
Она завела двигатель. Кроссовер сорвался с места, взвизгнув шинами.
Через полчаса Катя припарковалась у массивного здания городской больницы. В окнах горел тусклый свет. Она взяла пакет с горячим ужином из ресторана и решительно пошла ко входу.
В холле было тихо и пустынно. Девушка на ресепшене, одетая в медицинский халат поверх свитера, откровенно скучала, листая ленту в телефоне.
— Здравствуйте, — Катя подошла к стойке, стараясь звучать уверенно и мило. — К сожалению, часы посещения уже окончены, но мне очень нужно передать ужин.
Девушка подняла скучающий взгляд.
— Передачи до восьми. Приходите завтра.
— Я не пациенту, — улыбнулась Катя. — Я к доктору. Где я могу найти Николая Цветкова? Он дежурит сегодня в реанимации.
Девушка на ресепшене нахмурилась, а потом посмотрела на Катю с искренним недоумением.
— Цветков? Николай Игоревич? Девушка, вы что-то путаете. Какой дежурство?
У Кати внутри всё оборвалось. Воздух в легких мгновенно заледенел.
— Как путаю? — её голос дрогнул. — Он сегодня остался за кого-то на ночное дежурство. У него тяжелый пациент. Проверьте графики, пожалуйста.
Девушка раздраженно щелкнула мышкой, открывая базу данных.
— Ничего мне проверять не нужно. Цветков в отпуске уже неделю.
— Как... неделю? — прошептала Катя, хватаясь за край стойки побелевшими пальцами. Мир вокруг начал медленно вращаться.
Девушка хмыкнула, с любопытством разглядывая дорогую одежду Кати.
— Обыкновенно. Написал заявление и уехал отдыхать. Он и Алла из процедурного отделения. Они уже три дня как на турбазу за город укатили. Любовь у них там, романтика. Весь персонал скидывался им на путевку. А вы, простите, ему вообще кто?
Катя отшатнулась от стойки. Пакет с горячим ужином выскользнул из её ослабевших рук и с глухим стуком упал на кафельный пол. Контейнер раскрылся, и по белому кафелю растеклось темное пятно соуса.
— Я... — губы Кати не слушались. Она посмотрела на лужу на полу, потом на недоумевающее лицо медсестры. — Я его невеста. Правда... теперь уже бывшая.
Она не помнила, как выбежала на улицу. Как глотала ледяной ночной воздух, пытаясь не задохнуться от чудовищной, разрывающей грудь боли.
Слова цыганки били в виски тяжелым набатом. «Он с другой. Смеются они над тобой. Твоему жениху нужны только твои миллионы».
Катя села в машину. Слезы, которых она не знала много лет, обжигали щеки. Но это были слезы не слабости. Это были слезы кристально чистой, разрушительной ярости.
Она знала эту турбазу. Николай сам проговорился как-то, что они с коллегами часто отмечали там праздники.
Катя повернула ключ зажигания. Двигатель мощно взревел. Она стерла слезы тыльной стороной ладони.
«Я должна всё увидеть своими глазами. А потом я уничтожу вас обоих».
Машина сорвалась с места, растворяясь в ночной темноте, навстречу предательству, которое навсегда изменит её судьбу.
ГЛАВА 2. Осколки иллюзий, циничный расчет и шаг в ледяную бездну
Трасса стелилась под колеса тяжелого немецкого кроссовера ровной, черной лентой. Стрелка спидометра давно перевалила за сто сорок километров в час, но Катя этого не замечала. Мощный двигатель утробно рычал, пожирая пространство, разрезая ночную темноту ослепительно белым светом ксеноновых фар.
Её руки намертво вцепились в кожаную оплетку руля. Костяшки пальцев побелели. Внутри неё, там, где еще час назад билось влюбленное, доверчивое сердце, теперь зияла ледяная пустота. Словно кто-то безжалостной рукой вырвал из груди все чувства, оставив лишь звенящий, пульсирующий в висках адреналин.
«Он в отпуске. Они уже три дня на турбазе. Любовь у них там...» — голос скучающей дежурной медсестры крутился в голове бесконечной, издевательской шарманкой.
Катя сжала челюсти так сильно, что едва не заскрипели зубы.
Три дня. Три дня назад Николай, с виноватой улыбкой и усталым вздохом, поцеловал её в висок, стоя в прихожей её роскошной квартиры. Он пах антисептиком и тем самым дорогим парфюмом, который она привезла ему из последней командировки в Милан.
«Катюша, у нас ЧП в отделении. Главврач лютует, уволились два реаниматолога. Меня ставят на трое суток подряд. Я даже звонить тебе нормально не смогу, телефон придется сдать. Прости меня, родная. Я всё это делаю ради нас. Чтобы ты мной гордилась», — сказал он тогда, глядя ей прямо в глаза своим фирменным, проникновенным взглядом честного земского врача.
Она тогда чуть не расплакалась от нежности. Сама собрала ему сумку, положила домашней еды в контейнерах, сунула в карман его куртки пачку крупных купюр «на нормальные обеды в кафетерии».
Какая же она дура. Какая феерическая, непроходимая, старая дура!
Её, владелицу многомиллионной логистической империи, женщину, которая насквозь видела матерых рейдеров и двуличных партнеров по бизнесу, развел как малолетку обычный провинциальный эскулап с внешностью уставшего романтика.
Внезапно лобовое стекло покрылось мелкими каплями. Начался дождь. Сначала робкий, моросящий, но уже через пару минут он превратился в сплошную стену воды. Дворники заметались по стеклу на максимальной скорости, с трудом справляясь с потопом. Асфальт мгновенно стал скользким, как каток, покрывшись предательской блестящей пленкой.
Катя чуть сбросила скорость. Турбаза «Лесная сказка» находилась в сорока километрах от города, в глухом сосновом бору. Николай сам рассказывал ей об этом месте — мол, там нет интернета, зато есть свежий воздух и тишина, идеальное место для восстановления нервной системы после тяжелых операций.
Навигатор на приборной панели сухо пискнул, предупреждая о повороте. Катя свернула с асфальтированной трассы на узкую гравийную дорогу, ведущую в лес. Машину начало слегка потряхивать на ухабах. Ветки вековых сосен скребли по крыше кроссовера, словно пытаясь остановить её, предупредить, не пустить дальше.
Но Катю было уже не остановить.
Через десять минут среди деревьев замерцали теплые желтые огни. Катя свернула на обочину, не доезжая метров триста до главных ворот турбазы. Она заглушила двигатель и погасила фары. Ночь мгновенно обрушилась на неё плотным, тяжелым покрывалом. Только шум дождя и завывание ветра в кронах деревьев нарушали абсолютную тишину.
Она вышла из машины. Моментально промокшие насквозь дорогие итальянские сапоги погрузились в вязкую грязь. Кашемировое пальто, стоившее как годовая зарплата того самого Коли, тяжело обвисло, впитывая ледяную воду. Но Катя не чувствовала холода. В ней горел пожар.
Она бесшумно, как тень, скользнула мимо спящей будки охранника. Территория турбазы была усыпана небольшими деревянными срубами-коттеджами. Почти все окна были темными — середина недели, несезон. Свет горел только в одном крайнем домике, стоящем на отшибе, у самого спуска к реке.
Катя подошла ближе. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот сломает ребра. Она пряталась в тени раскидистой ели, ветки которой царапали ей лицо.
Широкое панорамное окно коттеджа не было зашторено. Внутри, в теплой, медовой подсветке торшеров, разворачивалась картина, от которой Кате захотелось вырвать собственные глаза.
На шкуре перед декоративным камином сидел Николай. На нем были те самые спортивные штаны, которые Катя покупала ему для пробежек по их элитному поселку. Он смеялся. Так раскованно и громко, как никогда не смеялся рядом с ней.
У него на коленях, закинув стройные босые ноги ему за спину, сидела молоденькая девушка. На вид ей было не больше двадцати двух. Пепельная блондинка с пухлыми губами и точеной фигуркой, едва прикрытой шелковым халатиком. Халатик Катя тоже узнала — это была вещь из её собственного гардероба. Видимо, Коля прихватил его из дома, пока Катя была на совещании.
Алла. Процедурная медсестра.
Девушка держала в руках бокал с мартини, а Николай, обнимая её за талию, потягивал дорогой виски — бутылку именно этого коллекционного сорта Катя подарила ему на годовщину знакомства месяц назад.
Катя, не чувствуя, как дождь заливает лицо вперемешку со слезами, дрожащими пальцами достала из кармана смартфон. Включила камеру на запись и приблизила изображение. Современная оптика позволяла не только четко видеть происходящее, но и, благодаря микрофону направленного действия и приоткрытой форточке коттеджа, слышать обрывки фраз.
— ...Котик, ну когда уже эта комедия закончится? — капризно протянула Алла, зарываясь пальцами в густые волосы Николая. — Я так устала прятаться. Мы как воры какие-то. А я хочу с тобой в открытую по ресторанам ходить. И на Мальдивы хочу! Ты обещал!
Николай перехватил её руку и нежно поцеловал каждый палец. Этот жест резанул Катю по глазам — он делал так же. Точно так же.
— Потерпи, малыш, — его голос, обычно такой бархатный и серьезный, сейчас звучал лениво и самодовольно. — Остался всего месяц. Сыграем свадьбу. Она там готовит торжество века, весь бомонд соберется. Подпишем бумаги.
Катя посмотрела на свою ногу, палец на которой только что дрогнул.
Тело только-только начало возвращаться к ней. Но времени на долгую реабилитацию больше не было. Империя пылала, и ей нужно было возвращаться в Москву. В инвалидном кресле, слабой, но готовой биться насмерть.
Николай расхохотался и запрокинул голову.
— Аллочка, солнце мое, она может и акула бизнеса, но в любви она — слепой, изголодавшийся котенок. Я её так грамотно обработал! Она мне в рот заглядывает. Я же для неё герой, бессребреник, спаситель жизней. Какой контракт? Она сама сказала: «Всё моё — это твоё, Коленька». У нас будут общие счета.
Алла хихикнула, прижимаясь к его груди.
— И долго ты с ней жить собираешься? Она же старая...
Лицо Николая исказила гримаса брезгливости.
— Ой, не напоминай. Знаешь, как мне тошно каждый раз, когда приходится изображать страсть? Она пытается молодиться, платья эти дурацкие покупает, а у самой уже кожа на шее висит. И этот её командирский тон... Как же меня от неё воротит, если бы ты знала. Но её миллионы того стоят. Полгода, Аллочка. Максимум год. Я создам видимость идеального брака, переведу часть активов на свои счета, открою свою клинику. А потом — развод. Разделим имущество, как законные супруги. И всё. Мы с тобой свободны, богаты и на Мальдивах.
— А машина? Которую она тебе подарила? — глаза Аллы жадно блеснули. — Она же миллионов пятнадцать стоит!
— Машину мы продадим на следующий же день после свадьбы, — хмыкнул Николай, допивая виски. — Куплю себе нормальный спорткар, а не этот семейный сарай. Давай, иди ко мне. У нас еще целая ночь без этой престарелой надзирательницы.
Он рывком притянул девушку к себе, впиваясь в её губы поцелуем. Халатик скользнул с её плеч на пол.
Катя опустила телефон. Запись всё еще шла. Палец замер над красной кнопкой.
Внутри неё что-то оборвалось с тонким, хрустальным звоном. Иллюзия, в которой она жила последние полгода, рухнула, погребая её под своими ядовитыми обломками.
«Престарелая надзирательница... Кожа висит... Тошно изображать страсть...»
Эти слова жгли страшнее кислоты. Они били не по кошельку, они уничтожали её как женщину. Оказывается, всё это время над ней просто смеялись. Их случайная встреча в больнице — возможно, это была не случайность? Возможно, он, увидев её статус, всё просчитал с самого начала?
Катя не ворвалась в домик. Не стала бить посуду, кричать, царапать им лица. Это было бы слишком просто. Это была бы реакция слабой, истеричной бабы. А Катя такой не была.
Она нажала «Стоп», сохранив видео в облако. Затем медленно, стараясь не шуметь, развернулась и пошла прочь, растворяясь в ночном лесу под проливным дождем.
Когда она дошла до машины, её колотило от холода и нервного перенапряжения. Пальцы не слушались. Она кое-как завела мотор, включила печку на максимум, но согреться не получалось. Холод шел изнутри.
Она взяла телефон. На экране высветилось десять пропущенных от Марины. Той самой подруги, которую она прогнала, защищая своего «идеального» Колю.
Катя горько, надрывно усмехнулась.
«Как же ты была права, Маринка. Как же ты была права...»
Она бросила телефон на пассажирское сиденье, включила передачу и ударила по газам. Кроссовер с ревом вылетел с гравийки на трассу.
Обратный путь был как в тумане. Дождь усилился до состояния библейского потопа. Дворники уже просто не справлялись, размазывая воду по стеклу. Видимость упала почти до нуля.
Скорость перевалила за сто пятьдесят. Катя гнала машину вперед, словно пытаясь убежать от самой себя. От своей глупости, от унижения, от липкой грязи, которой её только что облили с ног до головы.
Она судорожно дышала, сжимая руль. В голове крутился четкий, беспощадный план мести. «Я уничтожу тебя, Николай. Я сотру тебя в порошок. Завтра же мои юристы инициируют проверку всей твоей больницы. Я найду, к чему придраться. Тебя вышвырнут с волчьим билетом. Я заблокирую все твои счета. Я заставлю тебя вернуть каждую копейку. Ты будешь ползать у меня в ногах, умоляя о пощаде...»
Вспышка ярости ослепила её разум. Она не заметила предупреждающий знак. Не увидела, что дорога впереди делает резкий, почти девяностоградусный изгиб, огибая глубокий овраг.
Она увидела лишь фары встречного большегруза, который, пытаясь удержаться на скользкой дороге, слегка выехал на её полосу.
Катя инстинктивно дернула руль вправо.
Тяжелый кроссовер на скорости под сто пятьдесят километров в час на мокром асфальте мгновенно потерял сцепление. Машину закрутило. Визг тормозов потонул в реве ливня. Мир за окном превратился в бешеную карусель из света фар, черных стволов деревьев и летящей грязи.
Страшный удар потряс кузов. Кроссовер снес металлический отбойник, словно тот был сделан из фольги, и рухнул вниз, в темноту оврага.
Время замедлилось, превратившись в густую, вязкую смолу.
Катя чувствовала, как машина переворачивается в воздухе один раз, второй. С оглушительным треском лопнуло лобовое стекло, осыпав её тысячами острых бриллиантов. Сработали подушки безопасности, больно ударив в лицо и грудь запахом жженого пороха и химикатов. Металл скрежетал и рвался, сминаясь, как консервная банка.
Очередной, самый сильный удар обрушился на крышу. Машина врезалась в ствол огромного векового дуба и замерла, повиснув под неестественным углом.
Наступила тишина. Страшная, звенящая тишина, нарушаемая только шипением пробитого радиатора и стуком капель дождя по искореженному металлу.
Катя открыла глаза. Правая сторона лица была залита чем-то липким и теплым. Кровь заливала глаз, мешая сфокусироваться. В груди разливалась тупая, пульсирующая боль при каждом вдохе — похоже, сломаны ребра.
Но самое страшное было не это.
Она попыталась пошевелить ногами. И не смогла.
Ниже пояса тело просто отсутствовало. Там была абсолютная, пугающая, мертвая пустота. Панель приборов смяло, намертво зажав её нижнюю часть тела в тиски искореженного пластика и металла.
Паника, дикая, животная паника захлестнула её с головой.
Она попыталась закричать, но из горла вырвался только жалкий хрип.
Вдруг в нос ударил резкий, едкий запах бензина. Топливный бак был пробит. И где-то под капотом уже плясали, отражаясь в разбитых зеркалах, первые оранжевые языки пламени.
— Помогите... — прошептала Катя, чувствуя, как сознание начинает меркнуть. — Кто-нибудь...
Огонь разгорался всё сильнее. Жар начал проникать в салон. Катя закрыла глаза, понимая, что это конец. Вся её империя, её миллионы, её амбиции и её глупая, слепая любовь — всё сгорит здесь, в безымянном овраге, под проливным дождем.
Сквозь надвигающуюся темноту она вдруг услышала хруст веток. Тяжелые, быстрые шаги.
Кто-то бежал к машине.
— Эй! Есть кто живой?! — раздался снаружи грубый, хриплый мужской голос.
Катя попыталась открыть глаза, но сил уже не было.
Дверь с её стороны попытались дернуть. Заклинила. Мужчина снаружи грязно выругался. Послышался глухой удар — он бил чем-то тяжелым по остаткам стекла. Затем еще один.
Чьи-то сильные, грубые руки просунулись в салон. Они рванули заклинивший ремень безопасности с такой первобытной силой, что механизм с треском сломался.
— Держись, слышишь? Не отключайся! — голос незнакомца звучал прямо над её ухом.
Она почувствовала, как эти руки обхватили её за плечи. Рванули на себя. Боль пронзила позвоночник тысячей раскаленных игл, вырвав из груди Кати дикий, нечеловеческий крик. Металл со скрежетом отпустил её изувеченные ноги.
Мужчина вытащил её из салона в тот самый момент, когда языки пламени добрались до лужи бензина.
Оглушительный взрыв сотряс землю. Ударная волна отшвырнула их обоих в грязь. Сверху посыпались горящие обломки и комья земли.
Незнакомец накрыл Катю своим телом, защищая от осколков. Он тяжело дышал. От него пахло мокрой кожей, табаком и какой-то машинной смазкой.
Катя приоткрыла один глаз. В багровом свете догорающего кроссовера она увидела над собой лицо. Жесткое, обветренное, с глубоким шрамом, пересекающим бровь. В его темных, пронзительных глазах не было страха. Там была лишь суровая, почти пугающая сосредоточенность.
— Жить будешь, — коротко бросил он, заметив, что она пришла в себя. — Лежи тихо. Скорая уже едет.
Это было последнее, что услышала Катя. Тьма окончательно поглотила её, забирая с собой боль, предательство и прошлую жизнь, которая только что сгорела дотла.
Ритмичный, раздражающий писк вырвал Катю из вязкого небытия.
Она с трудом разлепила тяжелые, словно свинцовые веки. Яркий белый свет резанул по глазам. Запах больницы — хлорки, лекарств и кварцевых ламп — ударил в ноздри.
Белый потолок. Капельница над головой. Аппарат ИВЛ мерно качает воздух.
Она жива.
Катя попыталась повернуть голову. Шея была зафиксирована жестким корсетом. Дышать было больно.
Воспоминания обрушились лавиной. Турбаза. Николай. Алла. Смех. Дождь. Взрыв.
Она рефлекторно попыталась пошевелить ногами, чтобы скинуть одеяло.
И замерла.
Ужас, холодный и липкий, сковал её внутренности. Она послала сигнал своим мышцам. Снова. И снова.
Ничего.
Ниже пояса она не чувствовала абсолютно ничего. Словно её тело заканчивалось там, где лежал край больничной простыни.
В этот момент дверь палаты тихо скрипнула.
В палату вошел врач в белом халате, внимательно изучая планшет. За ним, тяжело ступая, вошел мужчина.
Тот самый мужчина.
Сейчас, при свете больничных ламп, Катя смогла разглядеть его лучше. Высокий, широкоплечий, в простой клетчатой рубашке и потертых джинсах. Шрам над бровью делал его лицо мрачным, а взгляд темных глаз был пронизывающим, словно рентген.
Врач подошел к кровати и, увидев, что Катя открыла глаза, сочувственно вздохнул.
— Екатерина Владимировна? Вы меня слышите? Я доктор Смирнов, заведующий отделением нейрохирургии. Вы попали в тяжелую аварию. Операция шла восемь часов. Мы сделали всё возможное. Вы чудом остались живы. Если бы не этот человек, — врач кивнул на мужчину со шрамом, — вы бы сгорели заживо. Он вытащил вас за секунду до взрыва бензобака.
Катя попыталась заговорить, но из-за интубационной трубки, которую недавно вытащили, голос сорвался на сиплый шепот:
— Мои... ноги... Я их не чувствую.
Доктор Смирнов отвел глаза.
— Удар пришелся на нижнюю часть кузова. Произошло компрессионное зажатие. Позвоночник, к счастью, не разорван, но спинной мозг получил тяжелейшую контузию. Нижние конечности парализованы.
Слова прозвучали как приговор.
Парализована.
Она, Катя, сильная, независимая бизнес-леди, превратилась в инвалида. В беспомощный кусок мяса.
— Это... навсегда? — по её щеке скатилась одинокая, обжигающая слеза.
— Мы не боги, Екатерина Владимировна. Шанс на восстановление есть, но он ничтожно мал. Потребуются годы тяжелейшей реабилитации. И гарантий никто не даст.
Врач еще что-то говорил про анализы и покой, но Катя его уже не слушала. Её мир рухнул окончательно. Она смотрела в потолок, желая только одного — умереть прямо сейчас. Зачем ей жить? Бизнес пойдет ко дну без её контроля. Жених оказался расчетливой мразью, которая только и ждет момента, чтобы отобрать у неё всё. А теперь она даже не сможет встать с кровати, чтобы дать ему пощечину.
Врач вышел, оставив их вдвоем.
Мужчина со шрамом подошел к кровати. Он не стал говорить дежурных фраз утешения. Не стал охать и жалеть её. Он просто встал рядом, сунув руки в карманы джинсов, и посмотрел на неё сверху вниз.
— Спасибо... — едва слышно прошептала Катя. — Зачем вы меня вытащили? Лучше бы я сгорела.
Мужчина нахмурился.
— Глупости не пори, — его голос был глубоким и жестким, как гравий. — Я не для того рисковал своей шкурой и лез в огонь, чтобы ты тут сопли размазывала. Я Глеб. Я ехал за тобой по трассе. Видел, как тебя занесло.
Катя закрыла глаза.
— Мне незачем жить, Глеб. Меня предали. Разбили мне сердце. А теперь я калека. Я никто.
Глеб вдруг наклонился к ней. Так близко, что она почувствовала запах крепкого кофе от его дыхания.
— Слушай меня внимательно, цаца, — процедил он сквозь зубы. — Я знаю, кто ты. Я пробил твои номера, пока ехала скорая. Ты — владелица крупнейшей транспортной сети. У тебя бабок столько, что можно купить эту больницу вместе с главврачом. Тебя предали? Отлично. Значит, у тебя есть повод выжить и растоптать тех, кто это сделал. Ты не чувствуешь ног? Значит, будешь учиться ходить заново, стирая зубы в порошок от боли.
Он выпрямился, возвышаясь над ней, как скала.
— У тебя два пути. Либо ты сдаешься, переписываешь свои миллионы на того урода, который тебя кинул, и гниешь в кресле-каталке до конца своих дней, жалея себя. Либо ты собираешь свои сопли в кулак, нанимаешь лучших врачей и начинаешь войну.
Катя открыла глаза. В её взгляде сквозь пелену слез и боли вдруг мелькнула искра. Та самая искра хищницы, которая когда-то помогла ей построить империю с нуля.
Глеб удовлетворенно хмыкнул.
— Я вижу, ты меня поняла. Я буду заходить. Проверять, не сдалась ли ты.
Он развернулся и пошел к двери.
Но не успел он взяться за ручку, как дверь с шумом распахнулась.
На пороге стоял Николай.
Его лицо было бледным, волосы растрепаны, в глазах плескался идеально отрепетированный, фальшивый ужас. Он тяжело дышал, словно бежал всю дорогу до больницы.
— Катенька! Господи, любимая! — закричал он, бросаясь к кровати, оттолкнув плечом мрачного Глеба. — Я только что узнал! Мне позвонили из полиции! Родная моя, как же так?! Как ты могла в такую погоду сесть за руль?!
Он упал на колени возле её кровати, схватил её безжизненную руку и начал покрывать её поцелуями, заливаясь крокодильими слезами.
— Я здесь, моя хорошая. Я с тобой. Я не отойду от тебя ни на шаг. Я лучший реабилитолог, я поставлю тебя на ноги, слышишь? Мы справимся! Мы всё преодолеем!
Катя смотрела на его макушку. Она чувствовала прикосновение его губ к своей коже, и к горлу подкатывала жуткая, тошнотворная рвота.
Она вспомнила смех Аллы. Вспомнила его слова: «Она старая... как же меня от неё тошнит... продадим машину...»
И тут Катя поняла одну страшную вещь.
Николай еще не знал, что его план раскрыт. Он не знал про видеозапись на её телефоне. Он думал, что она просто попала в аварию, и теперь, когда она парализована, она стала еще более легкой и удобной добычей. Беспомощной куклой с миллионными счетами, которой он сможет крутить как захочет.
Глеб, стоявший у дверей, вопросительно посмотрел на Катю. Он не знал, кто этот мужчина, рыдающий у её постели, но его чутье безошибочно распознало фальшь. Глеб сделал шаг вперед, готовый вышвырнуть Николая за шкирку в коридор, если Катя только подаст знак.
Но Катя встретилась с Глебом взглядом. И едва заметно покачала головой. Нет. Не трогай его.
Она перевела взгляд на Николая, который продолжал целовать её руки, разыгрывая безутешного жениха.
Ледяной, смертоносный расчет заморозил её боль. Слезы высохли.
Она не будет кричать. Она не будет предъявлять ему видеозапись сейчас, когда она прикована к постели и слаба. Она сделает всё иначе. Она заставит его поверить, что он победил. Она даст ему забраться на самую вершину его иллюзорного счастья, чтобы потом сбросить его в такую бездну, из которой он никогда не выберется.
— Коленька... — прохрипела Катя, выдавив из себя слабую, страдальческую улыбку. — Как хорошо, что ты приехал. Я так испугалась... Мне так нужна твоя помощь...
Николай поднял на неё глаза. В них, на самом дне, под маской скорби, мелькнуло торжество хищника, почуявшего кровь.
— Я всё сделаю, любимая. Всё сделаю, — жарко зашептал он. — Я буду рядом каждую секунду. Доверься мне. Я возьму все заботы на себя.
Катя сомкнула веки, пряча стальной, беспощадный блеск в глазах.
«Да, Коленька. Возьми. Ты даже не представляешь, в какой капкан ты только что засунул свою голову».
Продолжение следует ....