- Ты зачем приехала?
Валентина стояла в дверях, не отступая. Руки держала на косяке, как будто загораживала вход в комнату, а не в жизнь.
- Здравствуй, Валентина Степановна.
- Я спросила, зачем.
Марина не ответила сразу. Посмотрела на порог, на половичок, который она сама когда-то купила в переходе, синий с белой каймой. Он всё ещё лежал там, потрёпанный, но не выброшенный.
- Можно войти?
Пауза была долгой. Валентина не двигалась. Потом всё же отступила, не сказав ничего, и пошла на кухню. Это можно было принять за приглашение.
Марина зашла, закрыла дверь. В прихожей пахло знакомо, но иначе, чем раньше. Раньше был запах табака от куртки Гены, которая висела вот тут, на левом крючке. Теперь там висел только байковый халат и старая вязаная шапка.
На кухне Валентина уже гремела чайником, хотя, по всей видимости, не собиралась угощать. Просто ей нужно было что-то делать руками.
- Я видела свет в окне, - сказала Марина. - Проходила мимо.
- В десять вечера?
- Автобус задержали. Я ждала на остановке.
Валентина поставила чайник и обернулась. Посмотрела на Марину так, как смотрят на человека, которому давно не доверяют, но ещё не совсем от него отказались.
- Раздевайся уж, - сказала она. - Раз зашла.
Марина повесила пальто на тот же левый крючок, под шапку. Потом подумала и передвинула на правый.
Они сидели за столом друг напротив друга. Валентина разлила чай, хотя и не предлагала. Перед Мариной поставила кружку, не спрашивая, хочет ли та. Сахар подвинула, не поднимая взгляда. Всё это были движения, которые делают автоматически, потому что иначе не умеют, потому что гость за столом это гость, и тело само знает, что делать, даже если голова сопротивляется.
- Как ты? - спросила Марина.
- Нормально. - Валентина обхватила кружку обеими руками. - Как всегда.
Марина посмотрела на её руки. Они были как у всех в их возрасте, с выступающими суставами, с пятнами от времени. Но сейчас они сжимали эту кружку слишком крепко для «нормально» и «как всегда».
- Я хотела поговорить, - сказала Марина.
- О чём?
- О разном.
- О бумагах?
Марина помедлила.
- Не только.
Валентина отпила чай и поставила кружку с лёгким стуком, который мог ничего не значить, а мог значить очень много.
- Про бумаги говори с нотариусом. Я уже сказала всё, что думаю.
- Знаю.
- Тогда зачем повторять.
Это не было вопросом, и Марина не стала отвечать на него как на вопрос. Взяла чай, попробовала. Слишком горячий. Поставила обратно.
За окном шумел дождь, тот мелкий осенний, который не льёт, а будто висит в воздухе. Фонарь на столбе качался, и тень от него ходила по подоконнику туда-сюда.
Марина знала эту кухню очень хорошо. Знала, что в левом ящике лежат верёвки для пакетов и старые батарейки, которые Гена никогда не выбрасывал, потому что «а вдруг ещё немного есть». Знала, что под раковиной стоит ведро, которое ставят туда, только когда капает труба, а труба капает каждую осень. Знала, что за холодильником есть щель, куда однажды закатилась монетка, и они полчаса пытались её достать линейкой, и Гена смеялся, и Алёша смеялся, и она тоже.
Алёша. Три месяца.
- Я привезла варенье, - сказала она. - Из алычи. Поставила в пакете у двери, не знаю, заметила ли.
Валентина посмотрела в сторону прихожей, потом опять на стол.
- Заметила.
- Ты любишь из алычи.
- Любила. - Пауза. - Люблю.
Что-то в этой оговорке было очень точным. Как будто Валентина сама не знала, в каком времени теперь живёт.
Марина подумала, что понимает это. Она тоже иногда начинала говорить о нём в настоящем времени, посреди фразы, и потом останавливалась, и пауза была такая, что лучше бы вообще не начинала.
- Я слышала, ты к Тамаре в Псков собиралась, - сказала Марина.
- Собиралась. Пока не собралась.
- Чего тянешь?
- Да вот, - Валентина неопределённо повела рукой. - Дела.
Марина смотрела на неё. Никаких дел не было, они обе это знали. Была квартира, которую не хотелось оставлять одну. Был страх уехать и вернуться в пустое. Был, может быть, страх, что Тамара станет её жалеть, а она не умеет, когда её жалеют.
- Валентина Степановна, - сказала Марина, и голос у неё чуть изменился, стал тише и серьёзнее. - Я не из-за бумаг приехала. Честно.
- Честно, - повторила Валентина, и непонятно было, верит она или просто повторяет за ней слово.
- Я понимаю, что ты на меня сердишься.
- Я не сержусь.
- Хорошо.
- Я просто не понимаю, - сказала Валентина, и вот теперь в голосе появилось что-то живое, что прорвалось помимо воли. - Не понимаю, как так можно. Полгода прошло. Ты уже, значит, дальше. А я тут.
Марина не стала говорить «ты неправильно поняла» или «ты не так думаешь». Она просто сидела.
- Я видела тебя, - продолжала Валентина. - Лидка соседка видела, ей сказала. Ты была с кем-то в кафе, в августе. На Садовой.
- Это был коллега. Мы работали вместе над проектом.
- Коллега, - снова это эхо.
- Да.
Валентина встала, подошла к окну. Стояла спиной, смотрела на дождь и фонарь.
- Алёша тебя любил, - сказала она, не оборачиваясь. - Очень. Может, больше, чем ты это понимала.
- Я понимала.
- Не уверена.
Марина сжала кружку. Внутри у неё что-то качнулось, как та тень от фонаря. Она знала, что сейчас скажет что-нибудь лишнее, если не замолчит на секунду. Она промолчала.
- Я не говорю, что ты плохая, - сказала Валентина. Всё ещё к окну. - Я этого не думаю. Я думаю, что ты молодая, тебе сорок два, у тебя вся жизнь. А мне шестьдесят восемь, и у меня был сын. Один сын.
- Я знаю.
- И теперь его нет. И ты приходишь с вареньем.
Это прозвучало бы жестоко, если бы не было так точно. Марина почувствовала что-то похожее на признательность за эту точность, хотя объяснить это было бы трудно.
- Я не знаю, как по-другому, - сказала она. - Я не умею без слов. Мне нужно как-то прийти, как-то сказать. Я с вареньем, потому что с пустыми руками было ещё хуже.
Валентина обернулась. Посмотрела на неё внимательно, изучающе.
- Ты что, плакала? Перед тем как зайти?
- Немного.
- На лестнице?
- Ну да.
Что-то в лице Валентины сдвинулось. Очень незаметно. Она вернулась к столу, села.
- Вот дуры мы обе, - сказала она.
И это было первое за весь вечер, что прозвучало без второго дна.
Они помолчали. Дождь за окном усилился, теперь уже настоящий, слышный.
- Расскажи мне, - сказала Марина. - Про завещание. Что именно тебя задело. Не через адвоката, а сама расскажи.
Валентина посмотрела на неё с удивлением, лёгким и почти неуловимым. Как будто не ожидала, что кто-то попросит её говорить самой, а не слушать готовые объяснения.
- Там квартира, - сказала она. - Его квартира, которую мы с отцом ему купили. Мы с Колей долго на неё копили, очень долго. Восемь лет почти. Он молодой был, Алёша, мы хотели, чтобы у него было своё. И он там жил, и ты там жила, и я не говорю, что это плохо. Но квартира была его, и теперь по бумагам...
- По бумагам она переходит мне, - сказала Марина.
- Вы же не расписаны были.
- Мы жили вместе шесть лет.
- Я знаю. - Валентина сложила руки на столе. - Но мне кажется... мне кажется, что он хотел бы, чтобы я имела к этому отношение. Он бы не хотел, чтобы я вот так.
- Он написал завещание, Валентина Степановна. Сам написал.
- Знаю, что сам. - Пауза. - Может, и правильно написал. Я не знаю уже. Я первое время была злая очень. Сейчас не злая. Просто непонятно мне.
- Что непонятно?
- Зачем ты её оставляешь. Ты же сказала Лидкиной дочке, что, может, переедешь. Что тебе одной там много. Зачем тогда держать?
Марина смотрела на неё.
- Я это говорила, когда мне было совсем плохо. В июле. Я не знаю ещё, что буду делать.
- Если продашь, - начала Валентина.
- Я не собираюсь продавать.
- Если вдруг, - настаивала Валентина. - Ты бы мне сказала сначала? Не чужим, а мне?
И вот тут Марина поняла, что это и есть главное. Не квартира как квадратные метры, не деньги. А вот это. Не стать чужой. Иметь право знать первой. Сохранить хоть какую-то нить к сыну через эту женщину, которая жила в его квартире, ела на его кухне, знала его не как мать, а как-то иначе, по-другому, и это «иначе» было неотнимаемым.
- Скажу тебе первой, - сказала Марина. - Обещаю.
Валентина кивнула. Один раз, коротко. Налила себе ещё чаю.
- Ты ела что-нибудь сегодня? - спросила она.
- С утра.
- С утра. - Она встала и открыла холодильник, не спрашивая больше ничего. - Я варила суп. Вермишелевый. Будешь?
- Буду.
Пока Валентина грела суп, Марина сидела и смотрела на её спину. Думала о том, что в другой жизни, если бы всё пошло иначе, они могли бы быть не такими. Могли бы ездить вместе на дачу, могли бы отмечать вместе праздники, могли бы созваниваться не только по поводу. Может, нет. Может, они всё равно были бы вот так, с осторожностью и дистанцией, потому что были слишком разными, чтобы стать близкими, но недостаточно чужими, чтобы быть безразличными.
Суп был хорошим. Простым, без затей. Морковка, лук, вермишель, немного зелени. Именно такой, какой варят не для гостей, а для себя, когда не хочется возиться, но есть надо.
- Вкусно, - сказала Марина.
- Не перехваливай.
- Правда вкусно.
Валентина ела свой суп и молчала. Потом сказала, не поднимая взгляда от тарелки:
- Он тебя искал в больнице. Ты знаешь?
Марина остановилась.
- Что?
- Ты уехала тогда, в апреле. Ты говорила, что на конференцию. Он лёг на обследование, я приезжала, и он всё спрашивал, когда ты вернёшься. Я говорила, не знаю. Он говорил, она должна была сегодня. Потом завтра. Потом послезавтра.
Марина положила ложку.
- Я вернулась на следующий день, как узнала.
- Я знаю. - Валентина наконец посмотрела на неё. - Я не в упрёк. Просто рассказываю.
- Зачем?
- Не знаю. Чтобы ты знала. Чтобы кто-то ещё знал, кроме меня.
Это было честно. Марина почувствовала что-то во рту, какую-то сухость, хотя только что ела суп. Взяла кружку. Чай давно остыл.
- Он не говорил мне, что боится, - сказала она. - Я думала, что он спокойный, что он принимает. Я думала, что ему лучше, когда я не суечусь рядом.
- Он не любил, когда его жалели.
- Вот именно. Я думала, что делаю правильно.
- Может, и правильно. - Валентина убрала тарелки. - Может, нет. Кто теперь знает.
Вот это «кто теперь знает» осело в тишине и никуда не делось.
Марина помогла унести тарелки, хотя Валентина не просила. Они вместе стояли у раковины, Валентина мыла, Марина вытирала, и это было настолько обычным, что у обеих, наверное, была одна и та же мысль, хотя ни одна её не высказала.
Потом они вернулись за стол. Валентина принесла печенье из буфета. Не то, что берут к чаю, а то, что остаётся на дне пачки, немного раскрошившееся, простое, из магазина «Каравай» на углу.
- Лидка говорит, мне надо в кружок какой-то записаться, - сказала Валентина. - Пенсионерки рисуют акварелью. В доме культуры по четвергам.
- А ты хочешь?
- Не знаю. Смешно как-то.
- Почему смешно?
- Ну, в моём возрасте.
- В твоём возрасте самое время, - сказала Марина. - Серьёзно.
Валентина посмотрела на неё немного иронично.
- Ты как социальный работник говоришь.
- А ты как будто тебе сто лет.
- Шестьдесят восемь.
- Это не сто.
Валентина взяла печенье, откусила, пожевала.
- Я всю жизнь была занята. Коля, потом Алёша, потом работа, потом внуки должны были быть, да не вышло. Я не умею просто так. Рисовать акварелью это просто так.
- Может, и надо научиться.
- Легко говорить.
- Трудно говорить, - возразила Марина. - Мне тоже трудно.
Валентина посмотрела на неё.
- Ты что, тоже в кружок пойдёшь?
- Нет. Но мне тоже надо как-то. У меня работа, подруги, всё есть. А прихожу домой и не знаю, куда себя деть. Сижу и думаю, что сейчас бы он пришёл и сказал что-нибудь своё, ерунду какую-нибудь, и всё бы встало на место.
Пауза.
- Он умел говорить ерунду, - сказала Валентина.
- Умел.
- Придёт, скажет что-нибудь вроде «мама, я в детстве думал, что суслики это маленькие сусло». Что за слово такое, сусло? Где он это взял?
- Он мне говорил, что слон по-монгольски «заан», и это смешно, потому что звучит как будто он зазнался.
Валентина засмеялась. Коротко, чуть удивлённо, как человек, который не ожидал, что засмеётся именно сейчас.
- Господи. Откуда он это брал.
- Читал много.
- Читал. С пяти лет с книжкой. Я его из-за стола не могла вытащить.
- Он мне показывал фотографию. Вы на даче, ему лет восемь, он сидит на крыльце с книжкой, а вокруг все играют.
- Помню ту дачу. - Валентина стала смотреть куда-то в сторону, не на Марину и не в окно, а в то место, которое есть только внутри, когда вспоминаешь. - У Коли там был огород. Он как заведённый, с утра до вечера. А Алёша сидел и читал, и я думала, вот что за ребёнок. Потом смирилась.
- А что читал тогда, в восемь лет?
- Про капитанов каких-то. Про море. Он моря никогда не видел живьём, только в шестнадцать первый раз поехали. Он стоял и долго смотрел. Коля говорит, ну как тебе, наконец-то? А он говорит, оно не такое. Как не такое? Меньше. В книжках оно казалось больше.
Марина улыбнулась. Она слышала эту историю от самого Алёши, другую версию, где он говорил что-то чуть иное, но узнаваемое. Интересно, какая была настоящей, и была ли настоящей вообще хоть одна, или это уже стало семейным преданием, которое каждый чуть переиначивал.
- Он мне часто про Колю рассказывал, - сказала Марина. - Скучал по нему.
Коля, Николай Петрович Семёнов, умер шесть лет назад, немного не доживши до того, как Алёша познакомился с Мариной. Они так и не встретились.
- Да, - сказала Валентина просто. - Скучал.
- Ты тоже скучаешь?
- Каждый день. - Это прозвучало без горечи, почти спокойно, как что-то давно принятое. - Привыкла, но скучаю. Это не противоречие.
- Нет, не противоречие, - согласилась Марина.
Они помолчали.
- Расскажи мне про него, - сказала Марина. - Про Алёшу маленького. Я мало знаю, он не очень любил про детство.
Валентина посмотрела на неё.
- Зачем тебе?
- Хочу знать. Пока есть кто рассказать.
Это прозвучало немного жёстко, и Марина почувствовала, что жёстко, но не взяла слова обратно, потому что это была правда.
Валентина молчала минуту. Потом встала, вышла из кухни. Марина слышала, как открывается шкаф в комнате, как что-то двигают. Потом Валентина вернулась с картонной коробкой, из тех, что хранят на верхних полках и достают редко.
- Это его, - сказала она. - Я разбирала в сентябре. Часть раздала, часть оставила.
Она открыла крышку. Внутри были тетрадки, несколько маленьких игрушек, какие-то листочки с рисунками. Марина аккуратно взяла одну тетрадь, открыла. Детский почерк, кривой и старательный одновременно, прописи. «Алёша Семёнов, 2 класс».
- Господи, - сказала она тихо.
- Вот именно, - сказала Валентина. - Вот так я говорю каждый раз.
Они листали вместе. Валентина рассказывала, Марина слушала. Про то, как он в шесть лет решил научиться стоять на голове и ходил с шишкой неделю. Про то, как однажды принёс домой кота, кот не понравился отцу, потом понравился, потом кот ушёл сам через два года, и Алёша сказал, что он просто решил жить отдельно, это его право. Про то, как он в четырнадцать лет заявил, что будет программистом, потому что программисты не бегают по улице и можно работать в тапочках.
- Он в тапочках и работал, - сказала Марина.
- Выполнил обещание.
- Выполнил.
Была уже почти полночь, когда Марина подняла взгляд от тетрадок и увидела, который час.
- Мне надо ехать. Последний автобус скоро.
- Оставайся, - сказала Валентина. Быстро и как будто удивлённо от своих же слов. - Диван в комнате. Я сейчас постелю.
- Неудобно.
- Кому неудобно?
Марина посмотрела на неё. Валентина смотрела в сторону, как будто предложение вышло само по себе и она тут вообще ни при чём.
- Хорошо, - сказала Марина. - Спасибо.
Пока Валентина стелила, Марина мыла чашки. Стояла у раковины и смотрела в тёмное окно, в котором отражалась кухня, желтоватый свет лампы, её собственный силуэт. Подумала о том, что три месяца назад она не смогла бы представить этот вечер. Этот суп, эти тетрадки, это «оставайся».
Подумала о том, что в отношениях с родственниками после потери есть что-то, что не умещается в слова и не решается через адвокатов. Что-то, что требует просто прийти, с вареньем или без, и сидеть, и ждать, пока оно само не сложится во что-нибудь, что можно вынести.
Она не знала, сложится ли. Но кажется, сегодня что-то сдвинулось.
Комната была та же, где она ночевала пару раз раньше, когда они с Алёшей приезжали к Валентине вместе. Диван был тот же, немного продавленный с одного края, с пледом в клетку, который Валентина называла «коричневым», хотя он был скорее терракотовым. Марина легла, укрылась, посмотрела в потолок.
На полке стояли книги, в основном Колины, старые, с выцветшими корешками. «Тихий Дон», «Золотой телёнок», что-то по истории. И среди них одна тонкая, явно не из этого ряда. Марина привстала, разглядела. Называлась «Письма ниоткуда», автор незнакомый. Она таких не читала. Вытащила, открыла первую страницу. На титульном листе была надпись шариковой ручкой, Алёшиным почерком, который она узнала бы из тысячи. «Маме на день рождения. Читай медленно. Люблю».
Марина закрыла книгу.
Положила обратно на полку.
Долго смотрела на неё в полутьме.
За стеной было тихо, только слышно было, как Валентина ходит, как скрипит половица у шкафа, как открывается кран ненадолго. Жизнь, которая продолжается несмотря ни на что и вопреки всему, маленькая, обычная жизнь.
Утром Валентина варила кашу. Марина вышла на кухню, Валентина сказала «садись» и поставила перед ней тарелку с овсяной, без спроса. Рядом стакан с апельсиновым соком, которого Марина не ожидала. За окном было серое октябрьское утро, мокрый асфальт, голые уже почти ветки.
- Ты во сколько на работу? - спросила Валентина.
- В десять. Успею.
- Успеешь, тут недалеко. - Она помешивала свою кашу. - Ты на метро?
- Да.
- Третья станция, я помню.
- Помнишь, - сказала Марина, и это прозвучало чуть удивлённо, потому что она не ожидала.
- Алёша говорил. - Коротко. Без пояснений.
Марина ела кашу. Она была солёная, не сладкая, с маслом. Именно такой, какой Марина не ела сто лет. В детстве её мама тоже варила солёную, а потом Марина привыкла к сладкой, и вот теперь солёная была как что-то возвращённое, давно забытое.
- Я хочу показать тебе кое-что, - сказала Валентина. Встала, принесла конверт. - Я нашла, когда разбирала. Это его, с армии. Он в армии не служил, но они в институте ездили на сборы, и он оттуда писал мне. Это я к слову тебе показываю, не насовсем. Просто чтобы ты знала, что он так умел.
Она вытащила письмо, сложенное вчетверо, и положила перед Мариной. Марина взяла. Три страницы, от руки, убористым почерком. Она читала медленно, как написано было в той книге на полке.
Алёша писал про то, как утром за окном барака был туман и в тумане стоял старый тополь, и он стоял и смотрел на него и думал, что вот всё меняется и перемещается, а тополь стоит, и хорошо, что есть что-то такое, что просто стоит. Писал про то, что хочет домой есть маминых пирожков. Писал, что скучает по тишине в своей комнате.
Это был другой Алёша, которого Марина не знала. Моложе, мягче, как будто ещё не затвердевший в том, чем он стал потом.
- Можно я перепишу себе? - спросила Марина. - Или сфотографирую. Только для себя.
Валентина смотрела на неё.
- Возьми себе, - сказала она после паузы. - Насовсем. Мне оно не нужно больше.
- Нет, это твоё.
- Марина. - Это было первый раз за весь вечер и утро, что Валентина назвала её по имени. - Возьми.
Марина сложила письмо обратно, убрала в конверт. Конверт спрятала в сумку. Почувствовала, что надо было что-то сказать, но не нашла слов, и не стала искать.
Они домывали посуду вместе. Валентина мыла, Марина вытирала, как вчера с тарелками, только сейчас это было с другим ощущением. Не просто механическое движение рядом, а что-то чуть более согласованное.
- Ты к Тамаре всё-таки езжай, - сказала Марина. - Квартира никуда не денется. А Тамара ждёт, я думаю.
- Она позвонила на прошлой неделе, - призналась Валентина. - Говорит, что я её обижаю.
- Вот и езжай.
- Посмотрим.
- Валентина Степановна.
- Посмотрим, сказала.
Марина убрала полотенце на крючок.
- Я могу приезжать, - сказала она. - Если не против. Не часто. Но иногда.
Валентина закрыла кран, взяла полотенце для рук. Долго его держала, смотрела в мойку.
- Приезжай, - сказала она наконец. - Я суп сварю.
- С вермишелью?
- А ты хочешь с гречкой?
- С вермишелью хорошо.
- Ну и договорились.
Марина оделась. Валентина проводила её до двери. В прихожей Марина надела пальто, взяла сумку, обернулась.
- Спасибо за ночь.
- Ладно. - Валентина смотрела куда-то мимо. - Иди, а то на работу опоздаешь.
Марина уже взялась за ручку, потом остановилась.
- Та книга, что Алёша тебе подарил. На полке. Ты её читала?
- Начинала. - Пауза. - Медленно читаю.
- Он написал «читай медленно».
- Видела. - Валентина чуть помолчала. - Значит, знал меня.
Марина кивнула. Открыла дверь.
- До свидания.
- До свидания, - сказала Валентина.
Дверь закрылась. Марина стояла на площадке и слышала, как за дверью щёлкнул замок. Не сразу, с паузой. Как будто Валентина стояла и слушала, не ушла ли уже.
На лестнице пахло сыростью и немного краской. Лампочка на втором этаже мигала, но не гасла. Марина спускалась медленно, держась за перила.
На улице был тот же серый октябрь, и люди шли на работу, и где-то кричала машина, и голуби ходили по тротуару с деловым видом. Всё обычное, всё знакомое, всё не имеющее никакого отношения к тому, что было этой ночью, и одновременно имеющее ко всему этому прямое отношение.
Марина шла к метро и думала о том, что примирение это не то, что происходит однажды и после которого всё становится другим. Это не момент и не решение. Это, может быть, просто вот это. Суп. Тетрадки. Ночь на чужом диване. Полотенце в руках. Письмо в конверте на дне сумки.
Она не знала, что будет дальше. Не знала, как они будут, она и Валентина, в этом новом состоянии, у которого не было пока имени. Не свекровь и невестка, не просто знакомые, не подруги. Что-то, что держится на общей памяти и на том, что обе они любили одного человека, каждая по-своему, и это не повод быть близкими, но и не повод быть чужими.
В сумке лежал конверт с письмом. Она не будет его доставать до вечера, решила она. Вечером, дома, при хорошем свете.
Она спустилась в метро. Двери вагона открылись и закрылись. Поезд пошёл.
За несколько остановок до своей она вытащила телефон и написала Валентине в мессенджер. Просто: «Доехала нормально. Спасибо за кашу».
Ответ пришёл через двадцать минут. Уже когда Марина была на работе, раздевалась в раздевалке, думала о совещании.
«Пожалуйста. Варенье поставила в шкаф».
Марина прочитала. Убрала телефон. Сняла пальто.
В коридоре кто-то смеялся, громко и совершенно не по поводу. За окном офиса был виден кусок неба, светло-серый, почти белый. Марина подумала, что сегодня, может быть, к вечеру распогодится. Может, и нет. Октябрь непредсказуемый месяц.
Она пошла на совещание.
В пятницу вечером, через три дня, ей позвонила Валентина. Марина как раз разогревала ужин и не сразу взяла трубку. Взяла на третьем звонке.
- Я еду к Тамаре, - сказала Валентина вместо приветствия. - В субботу утром.
- Хорошо, - сказала Марина.
- На десять дней.
- Хорошо.
Пауза.
- Ты не против, что я позвонила?
- Нет. Я рада.
- Ну. - Валентина помолчала. - Тогда ладно.
- Передавай привет Тамаре.
- Передам. - Ещё пауза. - Марина.
- Да?
- Там, на полке. В той комнате, где ты спала. Возьми эту книгу себе тоже. Когда снова приедешь. Алёшина она была, ему и пусть.
Марина стояла у плиты, держала ложку. Ужин уже закипал, надо было убавить огонь.
- Хорошо, - сказала она. - Возьму.
- Ну и всё, - сказала Валентина. - Я пойду собираться.
- Счастливой дороги.
- Спасибо.
Они помолчали секунду, как молчат люди, которым не нужно заполнять тишину, потому что тишина тоже что-то значит.
- До свидания, - сказала Валентина.
- До свидания.
Марина убавила огонь. Поставила ложку на подставку. Посмотрела в окно, где уже было темно и горели фонари.
Где-то в Пскове была Тамара, которая ждала и, наверное, уже готовила, что подать к столу. Где-то на полке в комнате стояла книга с надписью «читай медленно» и «люблю». Где-то в шкафу на незнакомой кухне стояла банка варенья из алычи.
Это, наверное, и было всё, что остаётся. Не то, что записано у нотариуса. Не метры и не бумаги. А вот это. Варенье в чужом шкафу. Письмо в конверте. Чья-то фраза, произнесённая не вовремя и именно поэтому попавшая точно.
Марина взяла ложку и помешала суп.