Ключи звякнули о бетон парковки. Костя наступил на них подошвой тяжёлого ботинка, словно фиксируя добычу.
— Всё, Марина. Лимит доверия исчерпан. Поживи у матери, подумай над своим поведением.
Я смотрела на серое пятно жвачки рядом с его ботинком. В багажнике нашей «Мазды» лежали три пакета из супермаркета: охлаждённая говядина для гуляша, два килограмма картошки, пакет молока и сельдерей. Гуляш сегодня отменялся.
— Кость, там паспорт в прихожей. И документы по сделке на Каштаке.
— Заберёшь, когда научишься разговаривать без этого своего риелторского тона. Поехали, Олег. Наташа, садись.
Олег, наш общий друг, быстро нырнул на заднее сиденье. Его жена Наташа задержалась на секунду, глядя на мой пустой кошелёк, который я крутила в руках. Хлястик на нём давно оторвался, кожа размахрилась. Наташа неловко поправила шарф и отвела взгляд. Дверь захлопнулась.
Машина вырулила со стоянки «Изумрудного города». Я осталась стоять у бетонной колонны с ярко-синей буквой «B4». В руках — кошелёк и телефон. Заряда — четырнадцать процентов.
Я не стала кричать или бежать вслед. Пошла к выходу, к остановке трамвая. Ноги в новых туфлях начали ныть уже через сто метров. Я купила их полчаса назад. Костя ещё ворчал, что пятнадцать тысяч за «кусок кожи» — это перебор для семейного бюджета.
В трамвае было душно. Женщина с огромным фикусом в горшке задела меня листом по лицу. Я не отодвинулась. Просто смотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали.
«Уходи».
Мы прожили в этой квартире четыре года. Делали ремонт. Костя сам выбирал ламинат — «дуб антик», со скидкой, потому что с одной стороны пазы были кривые. Он три дня подрезал их болгаркой, ругался на весь дом, а я вытирала пыль со шкафов. Он считал эту квартиру своей крепостью. Потому что я так позволила.
Доехала до площади Кирова. В кармане кошелька нашлась пятитысячная купюра — заначка «на бензин». Я зашла в кофейню. Села за дальний столик у окна.
Достала телефон. Экран мигнул: двенадцать процентов.
Память риелтора работает специфически: я помню кадастровые номера объектов, которые продавала три года назад, но не помню, когда у Кости день рождения.
Открыла список контактов. Лидия Петровна. Моя родная тётка, живущая в Северске.
— Мариночка? Что-то случилось? Ты в это время обычно уже готовишь.
Я посмотрела на пустую чашку. На дне остался коричневый ободок от американо.
— Лид, помнишь, ты хотела квартиру на Комсомольском продавать? Ну, ту, в которой мы живём.
— Так я и сейчас хочу. Ты же сама говорила — подожди, рынок стоит, да и вам жить где-то надо. Костя твой вроде как закрепиться хотел, бизнес открывать…
— Рынок пошёл вверх, Лид. Прямо сегодня. Выставляй.
В трубке помолчали. Я слышала, как на том конце Лидия Петровна помешивает что-то в кастрюле.
— Вы поругались?
— Мы закончили. Лид, делай доверенность на меня. На продажу. Я завтра приеду, заберу. И ещё… договор найма, который мы формально подписывали для налоговой… он у тебя в синей папке лежит?
— В синей, да. Там срок истёк два месяца назад, мы же новый не писали.
— Это хорошо. Значит, сейчас там проживает посторонний человек без законных оснований.
Телефон пискнул и погас. Чёрное зеркало экрана.
Я сидела и крутила кошелёк. Хлястик окончательно оторвался и остался у меня в пальцах.
Раньше я бы начала считать. Сколько стоит аренда новой квартиры. Где взять залог. Как перевезти вещи, если Костя не отдаст ключи. Как уговорить его съехать мирно.
Теперь я не считала. Я просто знала правила игры.
В Томске в субботу вечером найти свободную квартиру на сутки — задача для новичка. Для риелтора с десятилетним стажем — это три звонка.
— Семён? У тебя на Фрунзе студия свободна? Засели меня. Да, паспорт… паспорт позже занесу. Ксерокопия в облаке есть.
Семён не спрашивал, почему я без вещей и с таким лицом. В нашем бизнесе такие звонки случаются.
Студия пахла хлоркой и дешёвым освежителем «Океан». На окнах — серый тюль. Я легла на кровать, не раздеваясь. Туфли за пятнадцать тысяч стояли у порога как два надгробия моему неудавшемуся браку.
Костя прислал СМС в десять вечера. Видимо, поставил телефон на зарядку.
«Котлеты в холодильнике заветрились. Завтра приедешь — приготовь что-нибудь нормальное. И извинись перед Олегом, ты его выставила идиотом на парковке».
Я не ответила. Достала из сумки рабочий блокнот. Записала: «9:00 — нотариус. 11:00 — Северск. 14:00 — осмотр объекта на Комсомольском».
Ночью пошёл дождь. Капли стучали по подоконнику — резко, неритмично. Я считала их, пока не уснула. Мне снился гуляш. Огромная кастрюля, в которой вместо мяса варились связки ключей. Они звенели, ударяясь о стенки, и этот звук не давал мне дышать.
Утром я встала в семь. Голова была тяжёлой, но мысли — удивительно прозрачными.
Выпила воды из-под крана. Солёная. В Томске везде такая вода.
Позвонила Косте. Он взял трубку только с пятого раза. Голос сонный, недовольный.
— Марин, ты время видела?
— Вещи мои собери в сумки. Я приеду в два.
— С чего это я буду собирать? Приедешь, извинишься, тогда и поговорим.
— Костя, вещи. В два часа.
Я положила трубку.
Впереди был длинный день. Нотариусы в воскресенье работают по двойному тарифу, но мне было всё равно. У меня в кошельке оставалось три тысячи четыреста рублей. И профессиональная злость, которая всегда помогала закрывать самые безнадёжные сделки.
Дорога в Северск на маршрутке заняла сорок минут. Контрольно-пропускной пункт, проверка пропусков. Родной город встречал тишиной и запахом свежей выпечки у магазина «Центральный».
Тётка Лида встретила меня в коридоре, вытирая руки о фартук.
— Исхудала-то как. Садись, сейчас блины будут.
— Лид, давай бумаги. Времени нет.
Мы сели за кухонный стол. Доверенность, выписка из ЕГРН, тот самый договор безвозмездного пользования. Костя тогда настоял: «Давай подпишем, чтобы у меня регистрация была, для бизнеса надо». Подписали. На год. Срок вышел в августе.
— Он хоть знает? — Лида смотрела на меня с жалостью.
— Он думает, что я пошла «подумать над поведением».
— Марин, может, не надо так резко? Квартира-то большая, может, разъедетесь как-то…
— Лида, ты хочешь деньги за неё получить или хочешь, чтобы там Костя ещё пять лет за твой счёт ламинат подрезал?
Тётка вздохнула и пододвинула мне папку.
— Продавай. Только аккуратно там. Он ведь у тебя… шумный.
«Шумный». Хорошее слово. Костя всегда был громким. Громко смеялся, громко возмущался несправедливостью цен на заправках, громко распоряжался моей жизнью.
К двум часам я была у подъезда на Комсомольском. «Мазда» стояла во дворе. Костя не уехал на работу, хотя по воскресеньям у него всегда были «важные встречи».
Я поднялась на четвёртый этаж. Повернула ключ. Замок не поддался.
Закрыто на нижнюю задвижку. Изнутри.
Я нажала на звонок. Долго, секунд десять.
За дверью послышались шаги. Костя открыл не сразу. Он стоял в домашних штанах, с кружкой чая в руке. Моя любимая кружка, с трещиной на ручке.
— О, одумалась? — Он отошёл вглубь прихожей. — Заходи. Котлеты я выкинул, они пропали. Свари пельмени.
Я зашла в прихожую. Моих сумок не было. Мой паспорт так и лежал на тумбочке под зеркалом, прижатый рекламным буклетом доставки пиццы.
— Где вещи, Костя?
— В шкафу лежат. Куда они денутся? Марин, кончай цирк. Подурила и хватит. Давай обед и…
— У тебя есть час, чтобы собрать своё.
Костя замер с кружкой у рта. Потом медленно поставил её на тумбочку. Рядом с моим паспортом.
— Чего?
— Ты здесь больше не живёшь. Квартира выставлена на продажу. Покупатель уже есть, задаток внесён утром.
Ложь про задаток соскочила с языка легко. В риелторском деле это называется «создать ажиотаж».
— Ты совсем сдвинулась? Это наша квартира! Мы тут ремонт делали! Я сюда полмиллиона вложил!
— Ты вложил сюда триста тысяч, Костя. И за четыре года прожил их как аренду. Квартира принадлежит Лидии Петровне. Вот доверенность на моё имя. Вот уведомление о расторжении договора пользования в связи с истечением срока.
Я положила листок на тумбочку. Костя даже не взглянул. Он начал багроветь — сначала шея, потом уши.
— Да я тебя… Да я никуда не пойду! Попробуй, выстави меня! Я тут прописан!
— Регистрация у тебя временная. Закончилась вместе с договором. Ты сейчас — незаконно находящееся в жилом помещении лицо. Вызвать полицию?
Костя шагнул ко мне. Он был выше на голову, шире в плечах. Раньше я в такие моменты сжималась. Сейчас я просто смотрела на его нижнюю губу. Она дрожала.
— Ты не сделаешь этого. Куда я пойду? У меня всё вложено в товар, склад забит, денег наличных нет!
— Час, Костя. Через час придут клинеры. Я заказала полную уборку перед показами.
Я развернулась и вышла на лестничную клетку. Села на подоконник между четвёртым и пятым этажом. В подъезде пахло жареной рыбой и старой пылью.
Внутри квартиры начался грохот. Костя что-то швырял, орал, матерился. Соседка с пятого, баба Шура, высунула нос в щель двери.
— Мариночка, что ж это? Убивает он тебя там?
— Переезжает, Александра Ивановна. Просто эмоционально.
Через сорок минут дверь распахнулась. Костя вытащил два огромных баула — те самые, в которых он возил товар. Сверху был навален его любимый шуруповёрт и почему-то моя плойка для волос.
— Тварь ты, Марина. Всю жизнь мне испоганила. Квартиру она продаёт… Посмотрим, как ты без моих денег запоёшь!
— У тебя ключ остался. Положи на тумбочку.
Костя швырнул связку вглубь прихожей. Ключи ударились о зеркало. По стеклу побежала тонкая трещина. Прямо через моё отражение.
Он подхватил сумки и пошёл вниз по лестнице, задевая стены. Грохот стоял такой, будто спускали рояль.
Я зашла в квартиру. Тишина здесь была колючей. На полу валялись крошки, обрывки бумаги, его старая футболка. Я подняла ключи. Посмотрела на зеркало. Трещина делила мир надвое.
Зазвонил телефон. Семён.
— Марин, тут клиент на Комсомольский. Прямо сейчас хочет смотреть. Наличка, без ипотеки. Готов зайти?
Я посмотрела на пустую прихожую. На свою любимую кружку с трещиной.
— Через полчаса. Пусть подъезжает.
Я не стала плакать. Не было сил. Я взяла веник и начала сметать мусор в кучу. Работа всегда лечит лучше всяких разговоров. К тридцати пяти годам я усвоила: если у тебя есть ликвидный объект и чистые документы, ты никогда не пропадёшь. А любовь… любовь — это просто плохой ремонт. Можно переделать, а можно снести всё до бетона и начать заново.
Сделка закрылась через две недели. Покупатель — тихий мужчина из Анжеро-Судженска, покупал дочери-студентке. Он не торговался, только попросил оставить диван и шкаф в прихожей.
Я отдала ключи в МФЦ, получила выписку и поехала на вокзал. Тётка Лида просила передать ей деньги лично, «из рук в руки», не доверяла она этим вашим переводам.
В Томске на вокзале всегда суета. Запах дешёвого кофе и солярки. Я шла к кассам, когда увидела знакомый баул. Тот самый, клетчатый, с оторванной ручкой, которую Костя замотал синей изолентой.
Костя сидел на металлической скамье в зале ожидания. Вид у него был помятый. Куртка расстёгнута, под глазами — тёмные круги. Рядом стоял ещё один мешок, поменьше.
Он меня не видел. Он сосредоточенно жевал чебурек из привокзального киоска, глядя в табло расписаний.
Я остановилась в пяти метрах.
Где он жил эти две недели? У Олега? Олег звонил мне три дня назад, извинялся, говорил, что «Костя совсем сорвался, пить начал, из дома его выставили». Видимо, дружба не выдержала бытовых трудностей.
Костя поднял голову. Наши глаза встретились. Он не вскочил, не начал орать. Просто перестал жевать.
— Довольна? — Голос у него был сиплый. — Квартиру продала, мужа на вокзал выставила. Героиня.
— Я продала квартиру собственника, Костя. А муж… муж ушёл сам, когда ключи на парковке отобрал.
Он усмехнулся, вытирая жирные пальцы о штаны. Те самые, домашние, в которых он меня выгонял. Видимо, переодеться было не во что.
— Тёща в деревне ждёт. Сказала — иди в колхоз, там трактористы нужны. Вот, жду электричку на Тайгу. Бизнесмен, блин.
Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни торжества. Просто факт: человек сидит на вокзале. Объективная реальность.
— Кошелёк купила? — Он кивнул на мою сумку.
— Нет. Старый починила. Хлястик приклеила.
Костя снова посмотрел на табло.
— Ладно. Иди уже. А то опоздаешь куда-нибудь. Ты же у нас вечно занятая, риелтор года.
Я отвернулась и пошла к выходу на перрон. Деньги Лидии Петровны лежали в сумке — тяжёлый конверт, обёрнутый в газету. Моя комиссия за сделку уже была на карте. Хватит на аренду нормальной однушки в центре и на новый кошелёк. Без оторванных хлястиков.
На улице было ветрено. Сентябрь в Томске всегда наступает внезапно, как проверка налоговой.
Я села в такси.
— Куда едем? — спросил водитель, настраивая радио.
— На Фрунзе. Там дом… со львами который.
Я достала зеркальце. Трещины на нём не было — это зеркало было новым, из моей сумочки.
На работе никто ничего не заметил. Ленка из бухгалтерии только спросила вчера: «Марин, ты чёлку подстригла? Тебе идёт».
Мама так и не позвонила второй раз. Может, и хорошо. Она всегда любила Костю за «мужской характер».
Вечером пришла квитанция за свет в мою новую съёмную квартиру — на триста рублей больше, чем я рассчитывала. Оплатила через приложение. Раньше бы начала выяснять, почему так много, не забыла ли я выключить свет в ванной. Сейчас просто закрыла уведомление.
Где он сейчас — в Тайге или ещё на вокзале?
Я посмотрела на свои руки. Пальцы больше не дрожали.
Если история тронула — подпишитесь. Каждый день новые истории.
