Знаете ли вы, что когда очередной пенсионер зажмуривается (даёт дуба, склеивает ласты, отбрасывает коньки, лыжи, копыта и пр.), в Пенсионном фонде по такому случаю покупают торт и шампанское? Обмывают будущую премию за экономию средств, пьют не чокаясь. И не разуверяйте в этом Аду, и не говорите, что такими темпами работники фонда через месяц сопьются, заработают ожирение и диабет.
По паспорту у неё было загадочное, нежное как эхо, мелодичное имя Ариадна. Спасибо, хоть не Медея: мама, когда лежала на сохранении, запоем читала мифы Древней Греции. Всю жизнь Ариадна, чтобы не расстраивать маму, соответствовала её ожиданиям и своему имени: смотрела сквозь полуопущенные ресницы, была ровно приветлива со всеми, уголки губ всегда вежливо приподняты.
Губы болели: поулыбайся-ка 24/7 на ресепшен в гостинице средней руки. Ниже средней. Кишела неистребимыми тараканами, окна с одной стороны упирались в помойку, с другой - в трансформаторную будку, без кондиционеров, зато внизу бар-караоке до четырёх утра.
Отдыхающие доверились интернет-рекламе, а Ариадна-то при чём? На неё опрокидывали ушаты негатива — а она улыбалась. Ей говорили: «Больше к вам ни ногой и других отговорим» - а она желала счастливого пути. Ей хамили — а она крепчала! И улыбалась, улыбалась…
Оказалось, закон сохранения энергии, в том числе отрицательной, никто не отменял. Энергия имела накопительный эффект.
Пенсия! Глоток свежего воздуха! Свобода! Независимость! Наконец, можно перестать быть приятной и удобной для всех! Ковриком, о который вытирают ноги. Некоторое время рот по инерции сохранял форму полумесяца рожками кверху. Постепенно рожки сползли кончиками вниз — а для кого притворяться? И кто бы узнал улыбчивую администраторшу в затворнице, нашедшей свою пустынь в квартире с лоджией, подвешенной в воздухе на высоте семнадцатом этажа?
***
Видит бог, она пыталась соблюдать нейтралитет. Не получалось. Бесили очереди в магазине, в больнице, на почте: оцепенелые и подавленные, либо вспыхивающие как солома. В такие минуты Ариадна жалела, что у неё нет электрошокера. Вот так: «Бз-з-з» - прямо в перекошенные лица скандалисток. И те - брык и дрыгают ножками.
В магазине нарушали личное пространство, задевали корзинками. В больнице лезли «только спросить». На почте копались как неживые. В автобусе… Да вот на днях на задней площадке инвалидная коляска наехала на её босоножку. Не больно, но это если каждый будет наезжать, босоножек не напасёшься.
Коляску вкатила женщина из соседнего с Ариадной подъезда. В коляске скрючился головастик: огромный череп, туловища практически нет.
Соседки шушукались, что Лида - так звали женщину — родила инвалида вполне осознанно. Первый же ультразвук показал отклонения, её сразу направили на аборт. И правильно: у здорового дерева следует отсекать больные отростки — иначе сгниёт весь организм.
Лида решила: «Ребёнок — дар свыше, кто я такая, чтобы идти против божьей воли?» - «Ах, ты решила - ты и расти, с божьей помощью. На государство не надейся». Вот интересно, если бы ей это сказали, оставила бы она решение в силе, вся такая правильная, набожная и кроткая — за чужой-то счёт?
За счёт таких, как законопослушная Ариадна - и её отчислений и налогов, за то, что полвека прозябала на постылой работе. Ариадну-то никто не спросил, хочет ли она кормить чужого никчёмыша двадцать лет — такой срок жизни определили врачи. Добро бы это был Стивен Хокинг, а то мычит, пускает слюни и пачкает подгузники.
Появление на свет маленького инвалида выбило из тесных рядов строителей будущего сразу трёх трудоспособных людей: Лиду, её жизнерадостную маму и мужа. Из полезных членов общества они превратились в няньки, в обузу, в нагрузку. Это не считая обслуживающего штата врачей и соцработников. Лида уволилась с работы, жизнерадостная мама умерла, муж перешёл на удалёнку. Ну, помыкался и сбежал. Лида плотно села на шею государству. Небось, для того и сохранила плод, чтобы не работать и получать пенсию, шушукались соседки, и Ариадна, в общем, разделяла их точку зрения.
Кто-то в этот момент слышал её и, закрыв глаза, качал головой. Такое она замечала не в первый раз. Как будто, кроме неё, рядом неотлучно находился некто, читающий мысли. Вы-то сами замечали, что человек никогда не бывает один? Ведёт нескончаемый мысленный диалог, оправдывает свои поступки, что-то горячо доказывает, объясняет. Кому? Самому себе? Это шиза. Совести? Богу?
Ариадна не верила в бога, а её совесть была чиста. Почти чиста.
***
Ты всего-то на предпоследнем отрезке жизни хочешь быть самой собой — а окружающие называют это возрастными изменениями и даже старческим эгоизмом. Это не правда, что жизнь сдирает кожу, обнажает сердце. Наоборот: огрубляет и очерствляет. Наращивает толстую защитную корку. Мне было плохо, побудьте и вы в моей шкуре. Никого не жалейте, ведь и вас бы никто не жалел.
Это с людьми. С животными по-другому.
Была заметка: женщина несла кипяток, споткнулась о котёнка, обварилась и с обширными ожогами попала в больницу. Интернет взорвался сочувствием и тревогой: что там с котёнком?! Держите нас в курсе его дальнейшей судьбы!
Страна в едином порыве встала за кошку Мусю из Ласточкиного гнезда. За белого мишку, сунувшего голову в банку из-под сгущёнки. Из-за кота Твикса чуть революция не началась! Акции протеста устраивали, сбор денег объявляли, памятник установили. Умилялись собственной доброте. Животных, в отличие от людей, любить легко и приятно.
Дворничиха принесла Ариадне больного кота - комок грязной шерсти.
- Вымоешь, вылечишь — красавец будет, - и убеждённо добавила: - Это тебе не человеческий отброс — там как комок грязи: сколько ни мой, всё грязью сочится, пока на нет не сойдёт. Вон, верхние жильцы усыновили мальчишку. Сколько возились, жизнь на него положили, здоровье потеряли — а из тюрьмы не вылезает.
Так у Ариадны завёлся кот. Вернее, она завелась у кота как довесок к еде и жилью — кот этот довесок милостиво терпел. И даже не терял надежды выдрессировать тупую двуногую. Возьми же меня на колени. А теперь погладь брюшко. Подуй в носик. Почеши за ухом, ай, не там, дура, вот тебе за это! Ну, тупа-ая!
И Ариадна сюсюкала, гладила, дула, чесала где требовал кот, и мазала глубокие царапины на руках йодом. И умилялась собственной доброте.
***
Когда приходит старость? Когда покупаешь воду без газа и придирчиво читаешь состав продуктов?
Или когда садишься за компьютер и отстукиваешь в Роскомнадзор: «Уважаемые товарищи! Убедительно прошу запретить кино «Карнавальная ночь»! В данном фильме, нарушая традиционные ценности, в 3-х (трёх!) эпизодах целуются мужчины, вот прямо в губы! Какой пример духовности и скреп мы подаём подрастающему поколению?» В конце подпись: «Доброжелатель».
А может, старость наступает, когда знаешь, как облупленные, локации и характеристики всех городских общественных туалетов? В поликлинике уборщица бдительно, как Минотавр, стережёт свой белый кафельный дворец. В кафе кодовый замок, в «Магните» вечно закрыт на ремонт. В ЦУМе недавно был скандал: за бачком обнаружили спрятанную камеру. Некий грязный извращенец торговал в даркнете снимками филейных частей дамских тел. В суде оправдывался: «Лиц-то не видно, анонимность сохранена».
А возможно, старость стучится, когда возмущаешься обилию эротических сцен в сериале. И с отвращением перематываешь мелькающий белый клубок, и думаешь: «Это же животные какие-то. Фу, что гормоны выворяют с человеком. Неужели и я была такой идиоткой?»
Только и отдохнёшь душой на целомудренных советских фильмах, вроде «Старомодной комедии». С первого кадра точно погружаешь лицо в тугую гроздь слабо благоухающей влажной сирени — и вдыхаешь, вдыхаешь... Нынче таких уж не снимают.
***
Весна. Кот забыл, что по кошачьему летоисчислению ему 87 лет. Презрел зимнюю сонливость и болячки, задрав хвост, пулей носится по квартире, взлетает по шторе под потолок, дико блестит оттуда глазами. Ничего не попишешь: основной инстинкт. Ариадна его стыдила: «Старик, а туда же».
Женщины на улице подтянулись, вобрали животы, покрасили отросшие за зиму корни, встали на каблуки: мы ещё ого! Глупышки: женская молодость — это как фарш, обратно не прокрутишь. Как зубная паста — старайся-не старайся, не втянешь назад в тюбик. Пластические операции уберут комки Биша и брыли, но ни за какие деньги не вернут восемнадцатилетнюю бутонную, розовощёкую прыскающую свежесть.
На Ариадну не нашлось Тесея, да нам такой и не нужен: чтобы поматросил и бросил? Постояльцы клеились, дарили шоколадки и пузырьки духов-пробников, но на их усатых (равно и безусых) масляных кошачьих мордах читались откровенные намерения, о которых предупреждала мама. Да и четырнадцатая страничка предательски выдавала семейное обременение.
Был один, без штампа, сумрачный и загорелый, звал с собой на Крайний Север. Оказывается, за Полярным кругом можно даже словить солнечный ожог. Снег прекрасно отражает лучи, и если загорать с умом, получается ровный, золотистый голливудский оттенок кожи.
В два часа ночи она запирала конторку, взлетала на второй этаж, минуту стояла перед дверями, чтобы унять бьющееся сердечко - и проскальзывала в его номер, чувствуя себя преступницей — восхитительное ощущение! И ночи были восхитительные, преступные... Уже был собран чемодан и куплен билет, но... не поехала, испугалась морозов. Билет сдала.
В ягодном году очнулась, спохватилась, подключила к поиску судьбы профессионалку. Доверилась интернет-рекламе: перевела знаменитой экстрасенсше пятьдесят тысяч. Та дистанционно с гарантией снимала венец безбрачия, ворожила, гадала на картах Таро, составляла персональный гороскоп. Ответ пришёл благосклонный: дева Ариадна, в августе 2028 года вы родите ребёнка девочку.
Во-первых, не дева, а во-вторых, в 2028 Ариадне стукнуло бы шестьдесят девять лет. Экстрасенсша объявила свою оплошность не подходящей под гарантийный случай, сославшись на какие-то форс-мажорные обстоятельства.
***
В кои-то веки Ариадна собралась пройти диспансеризацию. Записалась на июнь, когда бабульки рассосутся по своим огородам. Оказалось, дачницы мыслили в том же направлении: коридор был полон. Она отсидела полдня, медленно закипая, ощущая нарастающую знакомую, тупую боль в затылке и закидывая в рот таблетки.
Наконец, подошла её очередь — и тут как из-под земли выросла Лида с неизменной коляской и с надменным профилем фараонши, которой вокруг все обязаны. Объясняться было ниже её достоинства, она отодвинула Ариадну как неодушевлённый предмет и въехала в кабинет. Спасибо, что не по босоножке.
- Позвольте! - Ариадна протиснулась следом.
Но ей не позволили. Усталый, заезженный как старая лошадь, врач попросил покинуть кабинет не самозванку, а Ариадну. По опыту знал: свяжись с такими, как Лида, «яжемамками» в квадрате, в кубе, в десятой степени — мозг выедят!
Соседки шушукались, что Лида имела неосторожность оставить сына с родственником, и тот ради шутки угостил больного водкой. Убогому понравилось, с той поры он третировал мать: пока та не купит с пенсии чекушку, выл и бился как исступлённый, швырялся в неё предметами, до каких дотянется.
«Так он ещё и алкашонок», - вынесла вердикт Ариадна.
***
Кот сидел на перилах лоджии и с чрезвычайным вниманием смотрел вниз. Ариадна его водворила в комнату: не дай бог, упадёт. Выглянула сама: далеко внизу пестрела кучка жиличек, человек десять. Для их дома — почти столпотворение. Вы не замечали: чем выше и громаднее новостройка, тем более пустынен, выморочен и безжизнен двор? И только стоянка под завязку забита округлыми сверкающими, как мокрые панцири динозавров, автомобилями.
Она накинула кофточку, не поленилась спуститься в лифте. Ею недавно была написана жалоба на грубую консьержку — вдруг это приехало телевидение? Была раньше такая рубрика: письмо позвало в дорогу. Лучше бы не спускалась.
Она берегла себя от отрицательных эмоций, а тут прямо перед подъездом на табуреточках стоял голубой маленький, как для ребёнка, гробик. Какая бесцеремонность, какой анахронизм: люди давно изолировали и облагородили, и сделали максимально комфортными ритуальные траурные процедуры. Чтобы и самим удобно, и людям не портить настроение.
Всё продумано, стилизованно, прилично, пронизано печалью. Залы для прощания, полумрак, шторы, ленты, вазоны, цветы, венки, постаменты. Нашатырь для особо чувствительных, стульчики для близких, автобусы-катафалки подогнаны ко входу.
Похороны — всегда театр, а прощание — спектакль, где близкие разыгрывают перед зрителями главную роль. Рыдают или, напротив, сохраняют благородную бледность. С достоинством принимают соболезнования или бросаются на гроб.
Возможно, у Лиды не было денег на пышные погребальные услуги, и она сделала дёшево и сердито. Она сидела, вцепившись побелевшими пальцами в края гроба, раскачивалась, не отрывая глаз от сына. На коленях у неё покоился старый катушечный магнитофон.
Соседский подросток на корточках возился с проводками и динамиками. Закончил, вопросительно посмотрел. Она кивнула и подавила кнопку.
Катушки завертелись, полилась громкая, чистая, сильная мелодия. «Мама» Поля Мориа - на весь двор, на весь город и на Земной шар и за его пределы — так, наверно, казалось Лиде. Звуки ширились, рвали душу и сердце. Боль плескалась, искала и не находила выхода, будто в берегах билось глубокое озеро, полное невыплаканных материнских слёз — прозрачное, дно усеяно камешками, каждое острее ножа.
Лида раскачивалась и слепыми глазами смотрела на своё дитя. Она показывала миру, какой у неё неповторимый и прекрасный сын - как эта мелодия. Это для соседок он никчёмыш и алкашонок, и глупые дети пугали им друг друга. Для неё он был всё.
***
Вечером Ариадна испекла для Лиды пирог. Думала, одно из двух: развернёт на пороге («Не нужна мне твоя поганая стряпня»). Или возьмёт пирог, но захлопнет дверь перед носом: «Это моя территория боли, чужакам здесь не место».
Лида молча посторонилась. Молча поставила чайник. На ней была тёплая кофта и сверху шаль, и всё-равно она обнимала себя плечи: ей было холодно без сына. Повела гостью по квартире: «Здесь он спал. Здесь любил смотреть из окна. Здесь играл и рисовал». Расшнуровала папку с каляками-маляками — не отличить от Пикассо и Дали. Вынула фотоальбом.
Ариадна смотрела, ахала, вздыхала, качала головой, улыбалась или промокала глаза платочком. В нужных местах задавала соответствующие вопросы — как подбрасывала полешки в костёр. А сама всё думала, думала. И вернувшись домой, продолжала думать: что-то с ней не так. В каком месте она запуталась, заплутала?
Когда поддалась на мамины уговоры и устроилась на нелюбимую работу — временно, на подмену - а оказалось, на всю жизнь? И как сложилась судьба той, кого она подменила: не передала ли при этом безрассудно в чужие руки ключ, без права передачи, от собственной судьбы? И теперь какая-то женщина живёт-поживает её, Ариадниной, ворованной жизнью?
Или свернула не туда в тот день, когда не решилась поехать на Север? И тот невидимый, кто стоит за спиной, вздохнул - и передвинул роковые железнодорожные стрелки? Незнакомая женщина по её билету заняла полку и поехала на встречу судьбе, которая предназначалась Ариадне.
О вы, хранящие любовь
неведомые силы!
Пусть невредим вернётся вновь
Ко мне мой кто-то милый.
Не вернётся. Но разве можно было доверить такой важный шаг девчонке, бросить её на перепутье в столь ответственный момент, не послать Шестикрылого Серафима? Вообще, что за блажь Создателя — отдать свободу выбора в руки слабых, неразумных, тычущихся как слепые котята, людей? Это то же самое, что вручить спички сорванцу — гори сарай, гори и хата.
И оставалась ли ещё у Ариадны надежда, или это уже была точка не возврата— когда врач бросил в таз звякнувшие инструменты и сказал: «Девочка была»?
В принципе, гадалка не ошиблась, только немного сдвинула даты. Дистанционка подкачала, да и нельзя доверяться интернет-рекламе.