— Дрянь. Вот честное слово — дрянь баба. Готовит хорошо, спору нет, а так — дрянь. Ни поговорить, ни в компании своей показать стыдно.
Валя замерла с салфеткой в пальцах. В висках ударило так, что на миг пропал звук, — она видела только шевелящийся рот Игоря, неловкие взгляды гостей и то, как муж, довольный собой, тянется за огурцом. Четыре часа она горбатилась над этим столом: селёдка под шубой, холодец, нарезка, хрусткие огурцы с собственной грядки. Поднялась в шесть, пока он дрых. А теперь он при Лёне, при Серёге, глядя в упор, назвал её дрянью.
— Чего застыла? Горячее тащи, раз стоишь, — бросил Игорь, не обернувшись.
На кухне она пустила воду и терла чистую тарелку, лишь бы не слышать их ржания. Потом прижала полотенце к глазам. Реветь при них? Хватит унижений. Из комнаты доносилось: «На три дня, мужики, в берлогу, без бабьего нытья». Лёня хихикал, Серёга грохал кружкой.
«Три дня, — прошептала Валя, лбом в холодный кафель. — Целых три дня».
Утром Игорь хлопнул дверью: «Пожрать в холодильник сунь». Валя молча глядела, как его внедорожник выкатывается со двора. Потом схватила телефон и набрала номер, найденный в ночной бессоннице.
— «Быстрый переезд»? Грузчики нужны. Завтра. Всю квартиру. Подчистую.
Второй звонок — риелторше тёте Клаве. Та когда-то оформляла им эту жилплощадь, но сама квартира, между прочим, Валина, бабушкино наследство, Игорь лишь прописан. Тётя Клава, баба тертая, выслушала, крякнула:
— Поняла. Есть однушка на Широкой, сдают сразу. Ключи подкину.
Полтора суток Валя не спала, не жрала. Глотала чай и паковала двадцать три года брака в коробки с маркерными надписями «Кухня», «Спальня», «Моё». Его шмотки не тронула — пусть висят. Инструменты в кладовке, удочки в углу прихожей. Подавится.
Грузчики явились хмурые, сонные. Валя рявкнула:
— Вывозите всё. Мебель, технику, посуду, люстры. Шторы мои, ковёр мой. Что на мои деньги куплено — забираем.
— А хозяин?.. — замялся один.
— Хозяин на рыбалке. Квартира моя по документам. Работайте.
Они забегали. Валя расхаживала, подписывала ящики, тыкала пальцем. Вдруг присела на подоконник и ощутила, как левая рука онемела от локтя до мизинца. Сердце. Уставилась на пустой прямоугольник — там висел свадебный снимок — и молча растирала пальцы, пока не закололо иглами. «Ничего, — сказала себе. — Пройдёт. Всё проходит».
К вечеру квартира опустела до звона. Следы от дивана на полу, выцветшие пятна от картин. В ванной его полотенце — сдёрнула, швырнула на кафель.
Потом Валя вытащила из кармана новый замок. Старый сняла утром, пока грузчики пыхтели. Чужой механизм вошёл в скважину туго, с натугой. Ключ провернулся раз, другой. Старый, засаленный от тысяч прикосновений, лёг на полку в прихожей — дожидаться Игоря. Рядом шлёпнулся конверт с копией заявления о разводе и запиской от руки: «Квартира моя. Вещи мои. Живи на голом полу или катись к матери. Отжила. Теперь живу для себя».
Съёмная однушка оказалась крохотной, но светлой. Валя расставила пожитки, разобрала коробки до ночи. Легла на чужой диван и впервые за годы улыбнулась. Ни храпа, ни ворчания, ни грязных носков. Тишина. Музыкой.
Игорь вернулся в воскресенье вечером. Валя следила по телефону — звонки, звонки, звонки. Не взяла. Сообщение: «Ты где? Почему ключ не лезет?» Тишина. Через час: «С ума сошла? Где всё?» Ещё позже: «Валя, открой, поговорим».
Она представила, как он стоит в пустом коридоре, пялится на голые стены, читает записку. И до него доползает: никто не придёт, не сварит, не постелет. Крикнуть «дрянь» некому. Слушать некому. От этой картинки ей стало тихо и спокойно. Впервые по-настоящему.
Развод оформили через суд. Квартира — её личная, до брака, делить нечего. Игорь пробовал бодаться, да быстро скис, когда понял: у Вали юрист грамотный, а у него только гонор да привычка жить за чужой счёт. Убрался к матери. Валя продала старую жилплощадь и купила новую, чуть поменьше, зато у парка. С чистыми стенами, с новой мебелью.
Новоселье справляли с тётей Клавой, парой приятельниц и соседкой по лестничной клетке. Пили чай с тортом, галдели про рассаду. Игорь канул. Однажды прислал: «Прости, я не прав». Удалила не глядя.
Как-то вечером Валя сидела на балконе, закутавшись в плед, смотрела на огни. В кружке какао, на коленях детектив. В доме пахло шарлоткой — испекла для души, а не по обязанности. Пошла на кухню ополоснуть чашку, пустила воду и застыла. Никто не орёт из комнаты: «Валя! Ты утонула? Давай скорее!» Никто не считает литры. Стояла и глядела, как вода уходит в слив. И впервые за двадцать три года не чувствовала вины за этот звук.
Через полгода знакомая вытащила её в театр. Валя натянула новое синее платье с белым воротничком, подкрасила губы. В фойе столкнулась взглядом с седым мужчиной — добрые глаза. Он улыбнулся, она кивнула. Внутри что-то дрогнуло, отогрелось. Не любовь. Просто знак: жизнь продолжается. И она в ней главная.
Старую сковородку, на которой пекла блины Игорю, выбросила без жалости. Купила новую, с керамикой. Теперь жарит оладьи только для себя. Или для тех, кого позовёт сама. В свой дом. В свою жизнь.