Двери резко распахнулись, и в кабинет влетела маленького роста, сухощавая женщина неопределённого возраста:
- Это вы директор школы? - грубым хриплым голосом больше для проформы спросила она. Лицо в глубоких морщинах, чёрные, густые, несколько небрежно уложенные волосы, недобрый прищуренный взгляд.
- Что же это у вас здесь творится?! - прокричала женщина и плюхнулась на стул, не дожидаясь приглашения. - Вы что же это детей травите?!
Я опешил. Не сказать, что с бесцеремонным вторжением столкнулся впервые — нет, претензии и скандалы случались регулярно, родители жаловались на предвзятость педагогов, запоздало выставленные отметки или на дороговизну рабочих тетрадей, старую ученическую мебель, но столь серьёзного обвинения в моей практике ещё не было. Свой пост я занял полгода назад в канун нового учебного года, и уже второго сентября мама первоклассника привела с собой сотрудника прокуратуры, мол, ребёнка определили не в тот класс и забыли ему выделить крючок под верхнюю одежду в раздевалке. Вот и сейчас посетительница грозила:
- Пойду в прокуратуру! Пойду в Роспотребнадзор! Они вам покажут!
С трудом удалось убедить мать пояснить суть проблемы. Оказывается, её сын Вова, ученик начальной школы, вчера покушал в школьной столовой, и вечером у него разболелся живот.
- А если бы он умер?! - истошно закричала она. - Пойду жаловаться, чтобы вас здесь всех разогнали!
Я позвонил сотруднику, ответственному за бракераж, завучу, классному руководителю, шеф-повару, которые в один голос твердили, что никаких жалоб на питание не поступало.
- Уважаемая Валентина Павловна, мы ежедневно кормим 800 человек, дети в начальной школе получают комплексный обед, и если бы причина была в школьной пище, то, очевидно, животы бы заболели у многих. Не мог же пострадать один только Вова. Может быть, он что-то купил по дороге и съел?
Мы общались довольно долго, я повторял этот довод снова и снова, однако женщина упорно настаивала на своём. Честно говоря, мне не хотелось проверок и разбирательств, потому что многолетнее полунищенское состояние школ предопределяло наличие каких-либо нарушений, а это означало новые предписания, штрафы, убитое время. Я искал варианты компромисса и уже намеревался пригласить даму пообедать в нашей столовой, как заметил, что речь её стала какой-то невнятной, язык словно заплетался, мысли потеряли всякую стройность.
«Да она пьяна», - понял я. Неужели приняла для храбрости чекушку и заявилась? Впрочем, спиртным от неё не пахло. С высоты полугодового опыта в школе я уже знал, что водка тут была вовсе не обязательна - наркотики, спайсы. Неделю назад на школьном крыльце умирал парень лет восемнадцати. Он посинел, учащенно и слабо дышал, пульс еле прощупывался. Медик не находила себе места, без конца повторяя: «Почему же «скорая» не едет?». Я поверхностно знал его, тип был из неприятных — наглый, тёмный, демонстративный представитель криминальной субкультуры. Он постоянно околачивался возле школы с такими же тёмными дружками. Они и сами употребляли и старались заманить в сети сбытчиков неустойчивых подростков. Было больно наблюдать, как вчера ещё нормальные дети, связавшись с подобной компанией, деградировали буквально на глазах, а их матери, души не чаявшие в собственных чадах, чуть что конфликтовавшие из-за якобы нанесённых ребёнку обид, приходили к нам морально раздавленными: «Сделайте же что-нибудь!». Того парня на крыльце врачи тогда спасли, но «спасибо» никто не дождался.
Желая проверить свою догадку, я протянул женщине чистый лист и ручку:
- Валентина Павловна, вам нужно написать официальное заявление о своей претензии.
Она рьяно взялась за дело, но уже в первых строчках буквы начали разбегаться, то увеличиваясь, то уменьшаясь в размерах, слова покатились по кривой книзу, превращаясь в полнейшую абракадабру, и рука её беспомощно остановилась. Вскоре невменяемую родительницу увёз в отдел наряд полиции.
Спустя полмесяца у меня состоялся разговор с социальным педагогом, чьей основной функцией была работа с неблагополучными семьями. Светлана Николаевна, 35-летняя проницательная и невероятно работоспособная женщина, знавшая всегда всё и обо всех, так что я изумлялся неизвестным мне её богатым источникам информации, сообщила:
- Помните ту мамашу, Селезневу, которая пришла к вам пьяной? Она ведь с тех пор ребёнка в школу не отпускает. Боится, что опека отнимет его у неё. Говорят, что она привязывает мальчика цепью к батарее. Может, врут, но надо бы проверить. Собираюсь в профилактический рейд сегодня вечером, ищу напарника.
Отчасти из осознания, что стал невольным виновником заточения Вовы, отчасти из-за любопытства, я предложил в роли напарника себя.
- Отлично! - обрадовалась Светлана Николаевна, - тогда мы ещё в несколько мест заедем.
Для удобства передвижения взяли школьный автобус. Эта поездка стала одним из самых ярких впечатлений в моей жизни, ведь я не предполагал, что в двадцать первом веке люди могут существовать в тех условиях, в которых мы их находили. Мы заходили в ветхие покосившиеся бараки, о древности которых свидетельствовали полы из полубрёвен, истёртые наполовину. Вдоль мрачных коридоров располагались многочисленные комнатушки, каждая площадью с десяток квадратных метров, в которых ютились семьи, некоторые в три-четыре человека. Двери отдельных помещений были распахнуты, оттуда доносилась громкая музыка, густой запах перегара и нетрезвая брань. На общей кухне что-то кипело, что-то дымило. Мы беседовали с матерями о двойках и прогулах их не слишком успешных в учёбе детей, а ребята, завидев нас, смущённо улыбались и, слушая замечания в свой адрес, понуро опускали головы.
- Как здесь можно заниматься? - неоднократно звучал мой риторический вопрос, обращённый к Светлане Николаевне. - И мы их ещё ругаем за плохие оценки, за огрехи в домашнем задании?! Да они подвиг совершают! Их на руках носить надо, если они в школу ходят.
Мы заехали в общежитие — многоэтажный дом, внешне вполне приличный. В подъездах разруха, выбитые стекла, обломки кирпичей, груды штукатурки и грязи, запах мочи, но этажи закрыты на кодовые замки и в них был относительный порядок. Заехали в соседнюю деревню к цыганам, которые обычно доучивали своих отпрысков до окончания начальной школы и дальше с учением заканчивали. В доме пятиклассника Богдана, умного, способного мальчишки, было чисто и уютно. Бабушка, родители, прочие родственники встретили нас гостеприимно, сыпали комплиментами и благодарностями, но про посещение школы словно не слышали: «Он у нас очень болезненный, всё болеет, всё болеет». Богдан, крупный для своих лет увалень, лежал на каких-то перинах под шубами и одеялами и смотрел телевизор, не реагируя на приход представителей школы. На обратном пути завернули к избе-развалюхе, у которой не было крыльца, обвалилась крыша сеней, практически не было дров, и проживала тут многодетная мать, кормившая своих детей непонятной похлебкой с черствым хлебом.
Последним адресом рейда стал дом, где жили Селезневы. Трёхэтажное кирпичное здание с высоченными, метра четыре, потолками, и огромными старинными межкомнатными дверями. Жильё здесь было устроено по принципу коммунальных квартир: перегородками выделены отдельные блоки и комнаты. Чтобы попасть к Селезневым, для начала требовалось войти в общий блок на третьем этаже. Мы долго стучали, просили открыть, прислушивались — ни шороха. Стояла мёртвая тишина. Иногда эхом слышались тихие слабые звуки. Я прошёлся по коридору, часть помещений была открыта и пустовала.
- Тут только привидениям жить, - пошутил я, чтобы развеять напряжённую тишину.
На улице стемнело, лестницу мы освещали фонариком. Спустились вниз, собрались уже уезжать, как Светлана Николаевна увидела в окне ненадолго вспыхнувший свет и скользнувшие за стеклом тени.
- Да дома они! Вернёмся? Только что-то жутковато. Странно, что так тихо и пусто в огромном доме.
Мне тоже было не по себе. Я попросил водителя, могучего мужчину атлетического сложения, составить нам компанию: «Мало ли что».
Поднявшись, мы принялись стучать с удвоенной силой и приговаривать, что с улицы видели обитателей дома. За дверью послышались лёгкие шаркающие шаги. Щёлкнул затвор. Перед нами стоял седой, сухонький старичок. Он не сразу понял, что мы ищем Селезневых, видимо, плохо слышал. В блоке две комнаты оказались нежилыми. Старик указал на дверь, за которой скрывалась Валентина Павловна.
- Откройте! Мы из школы пришли узнать, почему Вова не ходит на занятия. Мы не из полиции, ничего вам не сделаем, нам нужно только узнать про Вову, - говорила социальный педагог.
Звякнул шпингалет. Показалась Селезнёва. Я сразу узнал её недобрый прищуренный взгляд. Обратил внимание, что на столе из посуды одиноко лежал большой кухонный нож. Мальчик испуганно сидел на кровати, но цепи рядом с ним не было:
- Мама, мамочка, что случилось? - жалобно пропищал он.
- Есть ли чем у меня его кормить? - оглядываясь на Светлану Николаевну, раздражённо говорила мать и открыла маленький замызганный холодильник, - вот молоко, колбаса, всё есть. Я не отдам Вовочку никому!
- Никто не собирается у вас его забирать, - попытался успокоить я её. - Нужно всего лишь отправлять его в школу.
И вдруг меня передёрнуло - исподлобья на меня взирали колючие ненавидящие глаза.
- Я приведу завтра, - медленно произнесла Валентина Павловна, и мне показалось, что язык её снова, как тогда в кабинете, чуть заплетается.
- Хорошо, - согласились мы и решили, что миссия закончена.
В коридоре я попрощался со стариком, пожав его руку.
- Вы не Михалыча сын будете? - спросил он меня вдогонку. - Нет? Похожи. Мы с Михалычем-то дружили. Он ко мне, бывало, заходил. Помер десять лет назад, сын у него был. Никого нет у меня. Вот один живу.
Пожилой человек хотел ещё что-то сказать, но было поздно, за день накопилась усталость, водитель нервничал.
- Извините, нам нужно идти, - оставил я вызвавшего симпатию разговорчивого старика.
На следующее утро Вова в школу не пришёл.
- Шла мимо дома, там полиция стоит, - сообщила учительница.
Я поспешил к мрачному трёхэтажному зданию. Успел как раз к моменту, когда из подъезда выносили труп моего вчерашнего знакомого. Валентина Павловна заколола его большим кухонным ножом. Как потом она объяснила на следствии, за то, что отворил дверь людям, желавшим отнять у неё единственного сына. Ей дали 12 лет. Сыну нашли приемную семью. Больше в профилактические рейды я никогда не ездил.