— Верка, ты чего прешь, как ломовая лошадь?
Вера остановилась, тяжело дыша. Спортивная сумка с кабачками и грязными дачными вещами невыносимо оттягивала плечо. Лямка больно врезалась в кожу через тонкую ткань старой ветровки.
— Да Паша не смог приехать, — она с трудом перевела дух и покосилась на соседку по участку, которая выглядывала из-за забора. — Работает он. Аврал у них какой-то на объекте.
Соседка Нонна оперлась на грабли, всем своим видом выражая глубокий житейский скепсис.
— Ну-ну, — хмыкнула она, поправляя косынку. — Мой бывший тоже всё работал, пока я тут на грядках горбатилась. Спину рвала, огурцы эти чёртовы закатывала.
— А потом к бухгалтерше своей ушел, — продолжила Нонна. — На всё готовенькое. Ты бы, Вер, мужика-то одного в городе надолго не оставляла.
— Глупости не говори, — отмахнулась Вера, хотя неприятный липкий холодок пробежал по спине. — Мы двадцать пять лет вместе. Сына вырастили.
— Да хоть тридцать, — припечатала Нонна. — Седина в бороду, бес в ребро.
Вера молча подхватила баул и потащилась к автобусной остановке. Слова соседки злили, но больше злило то, что Паша действительно вёл себя странно в последние дни. Звонил редко. Отвечал невпопад, словно куда-то постоянно торопился или скрывал что-то.
А вчера вечером вообще ляпнул несусветное.
— Приедешь — нам надо серьёзно поговорить, — сказал он деревянным голосом.
И быстро сбросил вызов.
Вера тогда попыталась перезвонить, но абонент был уже недоступен. Она проворочалась полвечера на скрипучей дачной кровати, перебирая в голове варианты. Машину опять стукнул? На работе премию зажали? Или мать его, Маргарита Викторовна, в гости на месяц намылилась?
Дорога вымотала окончательно. Два часа тряски в старом пригородном ПАЗике, где пахло бензином и мокрой собакой. Потом толкучка в душном метро. Потом пешком от остановки, потому что маршрутку ждать не было сил.
В довершение всего в их доме опять сломался лифт.
Вера тащила проклятые кабачки на пятый этаж, чувствуя, как гудят ноги. Остался последний пролёт. Сейчас она бросит сумку в коридоре, стянет кроссовки и пойдёт в душ. А потом они с Пашей сядут на кухне, и он расскажет, что там у него стряслось.
Она сбросила баул на пыльный кафель лестничной площадки. Достала ключи. Привычно ткнула связкой в сторону замка.
Дзынь. Ключ скользнул по металлу.
Вера прищурилась, разглядывая замочную скважину в тусклом свете подъездной лампочки. И только тут до неё дошло.
Дверь была другая.
Не их старая, обитая драным коричневым дерматином, из-под которого во все стороны торчал жёлтый поролон. На её месте стояла новая. Гладкая, металлическая, тёмно-серая. С массивной хромированной ручкой и двумя сложными замками.
Вера отступила на шаг, машинально глянула на номерки соседних квартир. Шестьдесят три. Шестьдесят пять. Всё верно. Это её этаж. Это её, шестьдесят четвёртая квартира.
Но дверь — чужая.
Дрожащими руками она достала телефон. Абонент недоступен. Автоответчик.
Пальцы сами набрали номер Тони. Подруга ответила со второго гудка, на фоне шумела вода — видимо, мыла посуду.
— Тонь, — голос Веры предательски дрогнул. — Я домой попасть не могу.
— В смысле? — оживилась на том конце провода Антонина, и шум воды тут же стих. — Ключи на даче забыла? Я тебе говорила, Верка, проверяй сумки перед выездом! У тебя вечно голова дырявая.
— Да нет же. Ключи со мной. Замок другой. И дверь другая. Металлическая какая-то.
Наступила долгая пауза. Вера слышала, как подруга шумно выдохнула в трубку.
— Так. Спокойно. Пашка твой где?
— Недоступен. Вчера сказал, что нам надо серьёзно поговорить, а сегодня телефон выключен.
— Понятно, — отчеканила Тоня тоном прокурора, зачитывающего обвинение. — Выставил, значит. Я тебе говорила! Я как чувствовала, когда он тебя одну на картошку отправил!
Вера прислонилась спиной к холодной стене подъезда. Ноги перестали держать.
— Тонь, он же не мог, — Вера шмыгнула носом, чувствуя, как предательски щиплет глаза. — Двадцать пять лет вместе. Нормально же всё было.
— У них всегда всё нормально, пока фифу какую-нибудь молодую не найдут! — заголосила Тоня.
— Мужику за пятьдесят. Замок поменял? К бабке не ходи — бабу другую привёл, — распалялась подруга. — Пока ты там с грядками воевала. Вещи твои выставит сейчас в подъезд в мусорных мешках, и иди куда хочешь.
— Да как выставит-то? — Вера попыталась возмутиться, но голос сорвался на жалкий писк. — Это же и мой дом тоже.
— Твой дом? — издевательски хмыкнула Тоня. — Верка, ты с луны свалилась? Квартира-то на свекровь записана! Твоя Маргарита Викторовна специально тогда настояла, чтобы сыночка не обделили в случае чего.
Тоня била по самому больному. Да, двадцать пять лет назад, когда они только поженились, мать Паши продала свою старую дачу, добавила накопления и купила им эту двушку. И оформила строго на себя. «Так надёжнее будет, деточка, мало ли как жизнь повернётся», — сказала она тогда Вере с приторной улыбкой.
— Я там ремонт делала все эти годы, — слабо возразила Вера, размазывая грязную слезу по щеке. — Я обои клеила. Я туда всю жизнь вложила.
— В суде будешь про обои рассказывать! — рубанула подруга. Тоня работала в соцзащите и насмотрелась на такие истории сполна.
— По закону ты там никто. Прописана — и всё, — чеканила она. — Завтра свекровь в суд подаст заявление. Пару месяцев разбирательств — и признают тебя утратившей право пользования!
— С приставами выкинут, как миленькую, — добавила Тоня. — Никаких долей тебе не светит.
Вера зажмурилась. Слова подруги били наотмашь. Всё сходилось. Разговоры эти странные, отсутствие помощи, недоступный телефон.
— А кредиты? — не унималась Тоня. — Пашка твой кредиты в браке брал?
— Брал, — пролепетала Вера. — Машину обновляли два года назад. На него оформляли автокредит.
— Вот! — торжествующе завопила Тоня. — Машина на нём, квартира на мамочке.
— А если сейчас делить начнёте, суд долги по кредиту пополам распилит! Квартира чужая, а долги общие! — продолжала подруга. — Гони его, Верка. Сразу участкового вызывай.
— Пусть протокол составляет, что тебя по месту прописки в дом не пускают! Хоть какая-то бумажка будет.
Дверь соседней квартиры скрипнула.
Выглянула Клавдия Ивановна. Окинула цепким взглядом Веру, прижимающую к уху телефон, потом посмотрела на её грязные дачные кроссовки и огромный баул с кабачками на полу.
— Вер, ты чего тут шумишь на весь подъезд? — соседка поправила засаленный халат.
— Я перезвоню, Тонь, — Вера поспешно сбросила вызов, сунула телефон в карман. — Клавдия Ивановна, здравствуйте. А вы Пашу моего не видели?
— Видела, — соседка заложила руки за спину, всем своим видом показывая, что готова к долгой и обстоятельной беседе. — Вчера бегал тут, как ошпаренный. И мужики какие-то чужие ходили всю неделю. В комбинезонах рабочих.
Вера почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
— Какие мужики?
— Да шут их знает. Грузчики, наверное. Грохот стоял несусветный, пылища на всю площадку летела. Мешки какие-то огромные вытаскивали, — охотно докладывала соседка.
— Я ему говорю: ты чего, Пал Сергеич, съезжаешь от нас? — продолжила Клавдия Ивановна. — А он только отмахивается, мол, не мешайте, Клавдия Ивановна, дел по горло. А вчера вот дверь эту железную припёрли и установили.
Соседка ещё что-то говорила про шум в неположенное время и участкового, но Вера уже не слышала.
Мужики. Мешки выносили. Съезжает.
Ноги вдруг стали ватными. Вера тяжело опустилась прямо на свою спортивную сумку. Твёрдая картошка внутри неприятно впилась в бедро, но ей было всё равно. Слёзы брызнули из глаз, оставляя грязные разводы на пыльных щеках.
Бросил. Пока она полола грядки, он просто выкинул её из жизни.
Собрал её вещи в мусорные мешки — те самые, которые видела соседка. Поменял дверь, чтобы точно не вошла своими ключами. И теперь там эта... новая. Молодая. Наверняка какая-нибудь фифа с накачанными губами. Ходит по её квартире. По её щербатому паркету, который Вера сама мастикой натирала.
И ведь всё по закону. Свекровь только порадуется. Никогда Маргарита Викторовна Веру не любила, считала деревенщиной.
Злость накатила горячей, удушливой волной. Ну уж нет. Она просто так не уйдёт. Двадцать пять лет отдала этому человеку. Стирала, готовила, экономила каждую копейку. Лечила его язву. И теперь её выставляют за дверь, как паршивую кошку?
Вера поднялась рывком. Вытерла мокрое лицо тыльной стороной ладони.
Она сжала кулак и забарабанила по новой металлической двери так, что гул пошёл по всей лестничной клетке. Клавдия Ивановна ойкнула и поспешно скрылась в своей квартире, щёлкнув замком от греха подальше.
— Открывай! — крикнула Вера, колотя по металлу уже двумя руками. — Открывай, гадёныш! Я всё равно полицию вызову! Мои вещи там! Я никуда не уйду!
За дверью послышалась какая-то суетливая возня. Что-то с грохотом упало. Кто-то чертыхнулся.
Щёлкнул один замок, потом второй.
Дверь распахнулась.
На пороге стоял Паша. В своих старых, вытянутых на коленях трениках и линялой серой футболке. Его волосы стояли торчком, на носу белела густая строительная пыль, а в руках он почему-то держал грязный веник.
— О, явилась, — он тяжело выдохнул и вытер мокрый лоб краем футболки. — А чего орёшь-то на весь подъезд? У соседей инфаркт будет от твоих концертов.
Вера упёрлась немигающим взглядом в мужа. Он стоял один. За его спиной виднелся их узкий коридор, заваленный какими-то картонными коробками, кусками целлофана и кучами строительного мусора.
— Ты... ты кого туда привёл? — голос Веры сорвался на фальцет. Она попыталась протиснуться мимо него в прихожую. — Пусти! Где она?
— Кто она? — опешил Паша, захлопав глазами. — Вер, ты с дуба рухнула? Какая она?
— Да погоди ты, ё-моё! — Паша преградил ей путь свободной рукой, когда она попыталась рвануть дальше. — Не ходи туда в обуви, там грязища несусветная. Дай мне пять минут, я хоть подмету немного!
— Пусти, говорю! — Вера с силой оттолкнула его руку и решительно шагнула в коридор, прямо по расстеленным картонкам.
Она готова была увидеть чужие женские туфли. Расфуфыренную девицу в её домашнем халате. Чемоданы со своими вещами, сиротливо выставленные у стены.
Вера завернула за угол, на кухню, готовая к скандалу всей своей жизни, к драке, к суду.
И окаменела.
Кухни не было. Точнее, не было их старой, убогой кухни с отклеивающимися жёлтыми обоями и рассохшимися от сырости шкафчиками, которые не закрывались до конца.
Стены сияли свежей матовой краской цвета слоновой кости. Вдоль окна вытянулся новенький, глянцевый гарнитур. Светлая, почти белая столешница без единой царапины. Встроенная глубокая мойка.
И плита. Та самая широкая индукционная плита с мощной духовкой, о которой она проела ему плешь все последние пять лет, вздыхая над каталогами мебели в интернете.
Паша подошёл сзади. Громко, тяжело вздохнул, оперевшись на свой веник, как на посох.
— Сюрприз, — он виновато развёл руками. — Чуть не сдох тут с этими рабочими за неделю. Думал, не успею до твоего приезда всё собрать и вымыть. Мусор вот только не успел вынести на помойку, грузчики подвели.
Вера молча переводила взгляд с новой блестящей раковины на мощную современную вытяжку. Слёзы всё ещё текли по щекам, но теперь это были какие-то совсем другие слёзы. Горячие, стыдные.
— А дверь? — только и смогла выдавить она, шмыгая носом. — Зачем замок поменял? Я же ключом тыкала.
— Да грузчики старую дверь покорёжили, когда старый советский холодильник выносили, — Паша ожесточенно почесал в затылке, оставив на волосах белую полосу от штукатурки.
— Косяк выдрали с мясом, криворукие, — добавил он. — Пришлось срочно менять, не спать же с открытой дырой в подъезд. Я ключи новые хотел тебе на автовокзал привезти, встретить по-человечески.
— Да с этой сантехникой застрял — труба потекла, пришлось мастера снова дёргать, — вздохнул муж. — А телефон сел, пока по магазинам строительным бегал.
Он подошёл ближе. Осторожно, стараясь не испачкать её своей пыльной футболкой, стёр большим пальцем грязную слезу с её щеки.
— Ты чего ревёшь-то, дурёха? Не нравится? Цвет не тот? Я же по твоим картинкам в телефоне выбирал тайком. Всю галерею твою перерыл.
Вера снова шмыгнула носом. Оглянулась на коридор, где за дверью сиротливо лежал оставленный на площадке баул с дачными кабачками. Вспомнила Тоню с её судами, приставами и долями. Вспомнила, как сама только что рыдала на грязной лестнице, проклиная мужа.
— Нормальный цвет, — она нервно, сбивчиво рассмеялась, вытирая лицо рукавом ветровки. — Паш... А о чём ты вчера по телефону поговорить-то хотел? Серьёзно так сказал, я чуть с ума не сошла.
Муж сразу сник. Гордая улыбка добытчика сползла с его лица, он отвел глаза в сторону окна и начал ковырять пальцем пластиковую ручку веника.
— Да я это... — он вздохнул. — В кредитку влез.
— Сильно? — тихо спросила Вера, чувствуя, как снова напрягается спина.
— Кругленькая сумма вышла, — тихо признался он. — Не рассчитал немного. Цены на материалы сейчас сам знаешь какие, бешеные.
— Шкафчики эти в три раза дороже оказались, чем в интернете писали, плюс сборка, плюс доставка, — оправдывался Паша. — Будем теперь полгода на макаронах сидеть, пока долг банку не закроем. Прости, не посоветовался.
Вера прислонилась к новенькой, идеально гладкой столешнице. Провела по ней ладонью.
«Квартира чужая, а долги общие», — всплыл в голове каркающий голос Тони.
Всё так. Юридически это был полный провал и глупость. Он взял огромный кредит в браке, вбухал его в ремонт квартиры, которая принадлежит свекрови, и теперь они будут вместе выплачивать этот долг из семейного бюджета. А если что — свекровь просто выставит их обоих. Тоня была права в каждом слове.
Но глядя на уставшего, перепачканного строительной пылью мужа, который неделю не спал, ругался с грузчиками и стирал пальцы в кровь, чтобы сделать ей сюрприз, Вера поняла, что ей сейчас абсолютно плевать на юриспруденцию и суды.
— Ничего, — она вдруг улыбнулась, искренне и тепло. — На макаронах сидеть не придётся. Я там целый багажник кабачков привезла. Будем жарить. На новой плите. Только сумку с площадки занеси, пока Клавдия Ивановна не утащила.
