– Галина Петровна, вы же наш самый золотой и покладистый старожил, вы просто обязаны войти в наше трудное корпоративное положение! – Инна Сергеевна, новый молодой директор нашего огромного пищевого завода, сладко и очень фальшиво улыбнулась мне в своём роскошном огромном кабинете.
Я тяжело оперлась воспалённой больной поясницей о край её дорогого кожаного дивана и глухо вздохнула. Моё серое от хронического недосыпа лицо, наверное, сильно контрастировало с её идеальным ровным загаром из швейцарского солярия. Инне недавно исполнилось тридцать пять лет, и её назначили сюда сверху из столичного управляющего фонда всего полгода назад. Мне было уже ५десять два, я отдала этому продуваемому холодному цеху честных двадцать три года, честно пройдя путь от простой упаковщицы до главного выпускающего старшего технолога.
– Инна Сергеевна, этот автоматизированный немецкий блок тестирования герметичности упаковки жизненно необходим именно на моей центральной выпускающей ленте! – я постаралась говорить максимально ровно, чтобы не сорваться на крик. – Я лично два бесконечных месяца настраивала его сложные оптические лазеры. У нас уже в следующую пятницу огромный торжественный федеральный запуск нашей абсолютно новой экспериментальной линии!
– Галина Петровна, ну зачем же так громко истерить на ровном рабочем месте? – директриса брезгливо поморщилась, поправляя золотые тяжелые браслеты на тонком запястье. – Этот немецкий красивый умный станок сегодня днём полностью переезжает в соседний мелкий цех экспериментальной фасовки. Я вчера официально назначила туда новым старшим тест-менеджером нашу новую перспективную студентку Алиночку. Девочке будет очень сложно освоить наши старые советские страшные агрегаты. Ей нужен максимальный комфорт и цифровое удобство! А вы – профессионал самой старой надёжной закалки. Забирайте обратно свой старый списанный советский прибор с резиновыми кнопками и запускайте линию на нём.
Внутри меня ярко полыхнула обжигающая и густая волна глубочайшей человеческой обиды. Эта «перспективная юная студентка Алиночка» была родной капризной племянницей этой самой директрисы. Она совершенно ничего не понимала в сложнейших пищевых технологиях, целыми днями просто сидела в теплом кабинете и красила свои длинные ногти. И ради её бессмысленного комфорта эта самодурка забирала у меня важнейший дорогостоящий инструмент прямо перед самым критическим федеральным запуском, от которого зависело просто всё.
– Инна Сергеевна, старый советский прибор банально не видит микроскопических скрытых трещин на новой полимерной пленке! – я почти умоляла её сорвавшимся хриплым голосом. – У нас неизбежно пойдет гигантский скрытый брак! Эта огромная пищевая линия просто технически несовместима с доисторическим оборудованием!
– Если вам совершенно не нравится наш корпоративный курс на омоложение коллектива, Галина Петровна, – её сладкая маска внезапно исчезла, обнажив ледяную и жестокую правду, – дверь отдела кадров находится на первом светлом этаже. Вы просто старая, ленивая и абсолютно негибкая женщина. Запуск линии состоится в срок, либо я уволю вас по самой плохой отрицательной статье за профессиональное несоответствие с максимальным скандалом. Идите работать на своём старом станке. И только попробуйте мне сейчас сорвать дедлайн! Моя премия за этот федеральный запуск составляет три миллиона рублей!
Я молча вышла из её огромного прохладного кабинета. Я не могла просто так хлопнуть дверью или гордо бросить ей в лицо своё заявление. У меня на шее висел огромный невыплаченный тяжелый кредит, который я брала на срочное лечение своего тяжелобольного старого отца, и я была единственной, кто оплачивал ему круглосуточную дорогую сиделку. Директриса прекрасно знала, что я загнана в глухой финансовый тупик, и нагло этим пользовалась, как настоящая рабовладелица.
*
Прошла самая жуткая и бесконечно долгая неделя моего настоящего производственного ада. Долгожданный запуск нашей огромной новой линии, на который были потрачены колоссальные федеральные миллиарды, превратился в сплошной непрерывный кошмар.
Старый списанный советский прибор с залипающими резиновыми кнопками регулярно и намертво зависал. Каждые два-три часа мне приходилось физически останавливать гигантский автоматический конвейер, брать тяжёлые гаечные ключи и вручную продувать старые железные вентили. Из-за этого наша производственная суточная скорость упала ровно в четыре раза. Я практически полностью перестала спать и есть. Я похудела на шесть килограммов, моё лицо осунулось, а в воспаленных глазах лопнули яркие красные сосуды. Я жила на мощных обезболивающих таблетках, ночевала прямо на жёстком стуле возле гудящей ленты, отчаянно пытаясь не допустить колоссального технического брака.
А в это самое время в тёплом светлом и уютном кабинете соседнего цеха молоденькая глупая Алиночка смотрела веселые сериалы на своём планшете, пока мой новенький идеальный немецкий лазерный агрегат стоимостью в десятки миллионов рублей тупо и бессмысленно простаивал в углу, накрытый красивой чистой пленочкой, чтобы «умная девочка» училась нажимать на нём цветные кнопочки.
В четверг вечером, за день до официального запуска, у нас случился первый серьезный страшный прорыв. Старая изношенная резина на советском приборе не выдержала мощного давления, и огромную тонну дорогого пищевого сырья залило технической черной смазкой. Мы с чумазыми рабочими в прямом смысле вычищали грязь своими голыми изодранными руками до самого утра, чтобы просто спасти ленту от полной вечной остановки.
Внутри моего измученного и больного тела что-то наконец-то окончательно громко сломалось. Тот привычный липкий сковывающий страх за огромный отцовский кредит и свою унылую нищенскую пенсию вдруг мгновенно испарился и навсегда ушел в пустоту. Ему на смену пришла первобытная, кристально чистая, холодная и абсолютно безумная уничтожающая ярость.
Я больше не собиралась молча и трусливо терпеливо покрывать этих наглых зажравшихся паразитов. Я хладнокровно решила пойти до самого конца.
*
Долгожданная торжественная пятница. Огромный светлый главный цех был идеально вымыт до блеска. Кругом висели яркие праздничные воздушные шары и блестящие корпоративные баннеры. В этот торжественный день запуска новой мощнейшей линии к нам на завод приехала не просто местная проверка – к нам лично прилетел огромный десант крупнейших столичных инвесторов огромного промышленного холдинга во главе с самым главным президентом их совета директоров.
Инна Сергеевна, одетая в роскошный дорогой белый дизайнерский костюм, порхала вокруг важной высокой комиссии, как невероятно красивая яркая бабочка. Она сладко и громко докладывала о невероятных инновациях, её потрясающем управленческом таланте и о том, как она лично героически возродила этот старый убыточный завод буквально из пепла.
Главный инвестор лично нажал на огромную торжественную красную кнопку пуска. Заиграл радостный марш. Гигантская блестящая многометровая лента медленно, тяжело и торжественно поползла вперёд под яркие вспышки десятков фотоаппаратов.
И ровно через сорок секунд мой старый изувеченный советский прибор издал жуткий громкий скрежет. В нём страшно что-то грохнуло, из железных щелей повалил едкий серый дым, горячий пар ударил под огромным давлением прямо поршнем, и вся новая гигантская стометровая линия мгновенно заблокировалась спасительной аварийной защитой с мерзким воющим звуком сирены.
В огромном цеху повисла мёртвая шокирующая и абсолютная тишина. Столичные инвесторы испуганно отшатнулись назад, закрывая лица от ядовитого дыма.
Инна Сергеевна побледнела как мел, её фальшивая улыбка сползла с идеального лица. Она мгновенно обернулась ко мне и закричала тонким, свистящим от паники голосом:
– Галина Петровна! Что вы опять натворили?! Вы абсолютно некомпетентная, старая клуша! Вы лично сорвали федеральный важнейший заказ! Я же всем говорила, что старикам нельзя доверять умные вещи! Инвесторы, это полностью её жестокая дикая халатность! Она не уследила за датчиками!
– Заткнись, самодурка! – мой низкий хриплый голос ударил по этому цеху громче, чем любая заводская сирена.
Инна вздрогнула и отступила назад. Вся комиссия инвесторов замерла, ошеломленно глядя на меня.
Я вытерла грязный лоб испачканным солидолом рукавом своей старой робы и решительно сделала несколько шагов навстречу главному столичному инвестору, не обращая никакого внимания на верещащую директрису.
– Лента встала потому, товарищи инвесторы, что этот хвалёный эффективный руководитель лично в категоричной ультимативной форме изъял из этой генеральной технологической цепи критически важный новейший лазерный немецкий станковый блок! – начала я жестко и чётко. – Она силой заставила меня установить сюда старый списанный агрегат восемьдесят девятого года выпуска, который изначально несовместим с этим мощным давлением. Если бы не мой ручной круглосуточный бессонный контроль все эти долгие пять дней, эта ваша хвалёная дорогая линия рванула бы и разнесла бы к чертям половину этого здания!
– Это гнусная мерзкая ложь завистливой сумасшедшей старухи! – завизжала Инна, пытаясь перекричать гул толпы.
– А давайте прямо сейчас все вместе доставим себе удовольствие и своими глазками проверим! – хищно улыбнулась я и повернулась к охране инвестора. – Прошу вас всех пройти за мной всего сто шагов в соседний мелкий фасовочный цех номер три.
Инвесторы, хмуро переглянувшись, молчаливой огромной суровой толпой двинулись за моей спиной.
Я с силой и грохотом распахнула белую дверь дальнего цеха. Там, в тишине и чистоте, накрытый красивой пылезащитной клеенкой, мирно и бессмысленно стоял наш гениальный и такой нужный огромной ленте немецкий лазерный агрегат стоимостью в двадцать миллионов рублей. А рядом за модным стеклянным столом молодая напуганная Алиночка от испуга уронила свой айфон прямо в чашку с латте.
– Обратите самое пристальное внимание, господа, – громко и торжественно объявила я, указывая широким жестом на племянницу. – Это новая должность старшего тест-менеджера. А это новейшее оборудование, переданное ей нашей глубокоуважаемой Инной Сергеевной исключительно для обучения молодого персонала на кнопочках. Именно из-за этих амбиций девочки ваша главная линия сегодня безнадёжно и позорно остановилась.
*
Прошёл один жаркий и невероятно скандальный осенний месяц. Мой беспрецедентный публичный срыв при столичной огромной проверке спровоцировал настоящее землетрясение в московском управляющем холдинге.
Дотошные инвесторы скрупулёзно подсчитали все сорванные сроки, проверили все фальшивые переводы оборудования и пришли в дикую ярость от масштаба открывшегося кумовства и вопиющего непрофессионализма. Инну Сергеевну уволили с самым жестоким скандалом в ту же самую пятницу, навсегда лишив её возможности где-либо работать руководителем. На неё подали огромный финансовый регрессный судебный иск за порчу имущества, и теперь ей предстояло выплачивать миллионы из своего личного кармана до самой пенсии. Студентку Алиночку так же вышвырнули за ворота с волчьим билетом.
Нового толкового и справедливого генерального директора привезли с северных предприятий через неделю. Он лично вызвал меня к себе, долго тряс мою грязную усталую руку, выписал огромную благодарственную двойную премию за спасение завода от настоящего взрыва и немедленно вернул мой законный немецкий прибор на его законное место в главную цепь. Запуск успешно состоялся спустя месяц моих спокойных настроек. Денежной премии мне с лихвой хватило на то, чтобы закрыть половину огромного долга за лечение отца.
Но и меня саму многие жестоко и открыто осудили. Большая часть старых перепуганных трусливых мастеров-начальников откровенно не простили мне этого жуткого позорного представления. Они злобно шипели мне в спину у заводских раздевалок, что я страшно и непоправимо перегнула свою палку. Говорили, что своей выходкой я навсегда покрыла позором весь наш родной любимый десятилетиями завод, опозорила местных рабочих перед снобами из столицы на всю страну и могла лишить нас всех огромных федеральных инвестиций и дотаций. Что мне нужно было просто стиснуть зубы и по-тихому писать жалобные бумажные докладные в московский офис, а не устраивать публичную грязную базарную истерику перед высокими инвесторами, бросая тень на честь родного предприятия во время праздника.
Но сама лично я совершенно так не думаю. Все эти тихие бумажные тайные докладные всегда летят в мусорные корзины. Раковая опухоль самодуров всегда лечится только самым ярким светом и жестокой ампутацией перед всем миром.
А вы как считаете, дорогие мудрые читатели? Оправдано ли было такое радикальное страшное решение – устроить дикий разнос и опозорить весь завод перед проверяющими высокими гостями ради своей спасительной справедливости? Или я всё-таки страшно и эгоистично перегнула свою палку, могла бы решить вопрос без публичной громкой истерики, и я обычная ненормальная скандалистка?