Я слушала свекровь и думала: интересно, она в курсе, что крепостное право отменили сто шестьдесят пять лет назад? Вслух я этого не сказала. Поставила чайник.
Валентина Георгиевна сидела за нашим столом с видом человека, который все же добрался до места, где его давно ждали. Спина прямая. Руки сложены. На моей скатерти — её сумка. Не сбоку, не на соседнем стуле. Прямо на скатерти, как флаг.
Рома в этот момент был в душе. Он всегда почему-то в душе, когда мама начинает учить все же нас правильно жить.
Нужно отдать Валентине Георгиевне должное. Она продержалась почти четыре месяца до свадьбы — мимикрировала под дружелюбное уютное облачко, которое просто заехало на чай и искренне радуется за сына. Улыбалась. Интересовалась моей работой. Один раз даже похвалила пирог, хотя я по глазам видела, что пирог не идеален, и вообще начинка не та.
Я тогда думала: вот, нормальная женщина. Строгая, но нормальная.
Теперь я понимаю, почему Рома так долго нас не знакомил.
Интересно, на что он надеялся? На арифметику путей и пробки?
Мы живём в 40 минутах езды на метро от дома Валентины Георгиевны. И еще до метро минут 10. А потом еще до ее двери 15 минут. Когда выбирали квартиру, была другая — ближе, удобнее, чуть дешевле. Рома сказал: «Там парк рядом и ТЦ хороший». Мы взяли эту.
Я тогда не думала об истинных мотивах.
Сейчас понимаю – надеялся, что два часа пути в одну сторону остановят ее. Наивный мальчик – он явно недооценил силу материнской любви. И желание контролировать свое сокровище.
Теория про сокровище появилась на третьей неделе после свадьбы. Валентина Георгиевна позвонила в половину двенадцатого, мы собирались на прогулку. Сообщила, что будет через сорок минут. Просто поставила перед фактом.
Приехала с тремя пакетами и кастрюлей борща, который никто не заказывал. Пока я соображала, куда деть кастрюлю, она уже обосновалась на кухне и негромко, очень внятно произнесла декларацию:
- За мужчиной нужно ухаживать. И уж если женщине повезло, ей достался непьющий, работящий, образованный муж...
Пауза. Выразительный взгляд на Рому, который умело исполняя роль сразу трех обезьянок – «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу», в это время уже спешил в свое традиционное убежище – внезапно «руки мыть, нет, душ принять... и голову еще...».
- Нужно быть благодарной судьбе. И, принимая тебя в семью, я надеялась, что ты будешь достаточно мудра, чтобы отбросить всё остальное и полностью погрузиться в заботы о муже.
Всё остальное — что бы это могло быть? Ага, ну конечно - это мои дела, желания, планы, подруги. Зачем уточнять очевидное.
Потом рассказала про свою коллегу Иру, которая так увлеклась карьерой, что муж у неё «совсем стал как неродной». «Мужчина должен чувствовать дом, Даша. Не офис, не ресторан. Дом. И борщ. Борщ — это не просто еда, это сигнал. Что ты здесь, что ты думаешь о нём.»
Я посмотрела на её кастрюлю на моей плите. Сигнал был принят.
Я пошла к плите — делать кофе. Поставила одну кружку. Объект ухаживаний укрылся в убежище... Можно не стараться. Свекровь кофе не пьет. Отвар из шиповника – вот правильное питье – налила из своего термоса. Как ей удается утащить все это через весь город?
Рома зря надеялся – его хитрость не удалась. Когда он вышел из ванной с мокрой головой, мама сидела в гостиной после ревизии нашего шкафа – «только ромочкины рубашки посмотреть – хочу ему новую купить, у нас около офиса магазин хороший»...
Улыбнулся мне, маме и... сел есть борщ. Я сидела рядом с кофе и думала о крепостном праве. Рома кивал маминым словам, но в мою сторону не смотрел. Ни разу.
Он слышал всё. Я видела по тому, как он не смотрел.
В ту субботу мы собирались в центр. Накануне договорились погулять. Культурные выходные вдвоем. Парад ретроавтомобилей в центре, прогулка по обновленной набережной, обед в том ресторане, который так нравился нам обоим.
Валентина Георгиевна позвонила в 10.30 утра.
В одиннадцать она уже стояла в нашей прихожей с трехлитровой банкой кулинарного символа материнской заботы свекольного цвета, термосом и контейнером с шарлоткой.
Рома объяснил про парад. Он любил старые авто – с детства и бережно хранил коллекцию моделей, которую начал собирать еще его отец. Валентина Георгиевна выслушала с видом человека, которому рассказывают что-то утомительное и не очень умное.
«Парад? Снова эти старые кастрюли на колесах? Совсем, как папа. Я думала, ты вырос», — процедила она. — «В центре. В субботу.»
Рома открыл рот, чтобы ответить... и беспомощно закрыл. Отвернулся.
«Ромочка, там же народу! Толкаться в этих толпах. Оно вам надо?! И вы ж не ели. А там – фастфудом желудок портить?
- Мы забронировали столик в хорошем ресторане, - пытаюсь разрядить обстановку.
- Хороший – читай «дорогой»!? А ипотеку? Снова «мам, займи до зарплаты?? Ну еще бы – я ж могу без ресторанов...
- Ма, это было только один раз.
- Один. У нас с отцом помощников не было!
- Мы всё сами. Правда по ресторанам не ходили... И ничего – без них вот прожили неплохо. Зато никогда твой отец по всяким забегаловкам не питался. Всегда всё домашнее было готово.
- Рома молча снял куртку.
Он не смотрел на меня. Я смотрела на банку с борщом. Есть не хотелось.
Валентина Георгиевна уже радостно хлопотала на моей кухне.
Ретроавтомобили прошли парадом без нас. Мы ели борщ.
Он был вкусный, этот борщ. Это было обидно отдельно.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Рома не спал — я чувствовала это по дыханию. Мы оба притворялись.
Потом он всё-таки повернулся.
«Даш.»
«Сплю.»
«Она не хотела обидеть. Она просто так устроена.»
Я подождала секунду. Две.
«Я знаю, как она устроена, Рома.»
Он помолчал. Потёр большим пальцем внутреннюю сторону запястья — этот жест я уже знала. Ему было плохо и не хватало слов. У меня была тысяча слов. Все оставила при себе
«Я поговорю с ней», — сказал он.
«Хорошо.»
«Даш, ты же понимаешь — я на твоей стороне.»
Я понимала. Он и правда был на моей стороне. Искренне. Просто между «быть на стороне» и «что-то с этим сделать» пролегала какая-то незаметная снаружи, но очень широкая пропасть.
Он засыпал долго. Я — ещё дольше.
Не потому, что злилась. Потому что думала: я влюбилась в человека, который ещё не до конца вырос. И не могла понять, хочу ли я ждать, пока это произойдёт.
Валентина Георгиевна не приезжала по расписанию. Она звонила, иногда за час, иногда меньше. Сообщала, что будет. Не спрашивала. Сообщала.
Вечер. Готовлю ужин. Курица, овощной салат — мы с Ромой давно договорились, что культ нажористой еды на ночь остался в нашем счастливом детстве и туда не вернётся.
Звонок прозвучал сигналом тревоги. Замерли, переглянулись. Поймала себя на трусливом желании затаиться. Вдруг, решит, что дома никого нет. Смотрю на Рому и невольно улыбаюсь – вижу в его глазах те же мысли. Смешно. Мы- двое взрослых самостоятельных людей – на грани прятаться под столом от простого звонка в дверь.
- Может, это сосед? За солью или чем там еще у соседей разживаются?
Звук открываемого замка развеял мелькнувшую на секунду надежду. И поставил с десяток новых вопросов.
С этими вопросами на лицах мы и встретили Валентину Георгиевну. Она снимала куртку надевала тапочки и невинно щебетала:
- Ой, вы дома? А я думаю – чего не открывают? Может, ушли куда... И опять без ужина наверняка.
- Откуда у тебя ключи, мам?
- Так я сделала копии еще когда вы только въезжали. На всякий случай. Я вот вам гуляшик привезла. С пылу – с жару.
- У нас есть ужин, Валентина Георгиевна
- Да? А что тут у вас? Опять трава эта? Мужчине нужно мясо. Вот как раз. Я так старалась.
Рома обреченно сел за стол.
На столе, рядом с моим салатом волшебным образом возникла тарелка с тушёным мясом. Валентина Георгиевна выжидательно посмотрела на стол, на меня.
- А где гарнир?
- Мы с салатом, мам. На ночь незачем наедаться.
- У хорошей хозяйки всегда гарнир найдётся... для мужа, — сказала она негромко, ни к кому конкретно не обращаясь. — В следующий раз я гречку привезу. Сразу варёную, чтобы не затруднять.
Я стояла у стола с чашкой кефира в руках. Ужинать расхотелось.
И вдруг Валентина Георгиевна метнулась мимо меня — задев плечом, открыла ящик с приборами, достала вилку и почти прыжком обратно - положила её рядом с тарелкой сына. Торжествующе глянула на меня: вот так должна выглядеть забота о муже в ее понимании. Мне далеко до этого совершенства. Интересно: она все это на такой скорости, потому что боялась проиграть эту гонку за вилку? Или ей в самом деле уже хочется меня «вытолкать» из жизни «ее золотца»
Рома вскочил.
- Осторожнее, ма! Даша, ты в порядке?
Он шагнул ко мне и положил руку мне на живот. Автоматически. Мы оба это поняли через секунду.
Валентина Георгиевна поняла через полсекунды.
Она смотрела на его руку. Потом на меня. Потом на Рому. Молчала — что было хуже любых слов.
Рома не стал ждать.
-Мам, мы хотели сказать чуть позже. Ещё рано, первый триместр.
Когда — позже? - Голос тихий, но неровный – с повышением. — Меня уже все соседки достали. Когда да когда. Я устала доказывать, что вы нормальные и не против детей.
- Мы не против. Мы еще сами не конца осознали
- И при этом вы от меня уже секреты. Ладно - Даша, она понятно. Но ты. Родная кровь — и молчишь.
Рома открыл рот. Закрыл.
Я смотрела на вилку, аккуратно лежащую параллельно краю стола, и думала, что у меня сейчас очень, очень много мыслей. Некоторые даже приличные. Почти.
Валентина Георгиевна уехала через час — с ощущением собственной обиды и планами на ближайшие девять месяцев нашей жизни.
Когда дверь закрылась, Рома сел на диван и закрыл лицо руками.
- Даш, прости.
- Ага
- Она живет заботой обо мне. После папы у нее никого. Пустота.
Я не ответила сразу. Налила себе воды, выпила, поставила стакан.
- Ром, я не злюсь на тебя. Но я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Скоро нас будет трое. И я хочу знать, что ты умеешь говорить ей "нет". И что ты не будешь затыкать ее пустоту нашей жизнью.
Он долго молчал. Тёр запястье.
- Я понял. Я хочу свою жизнь
В ноябре Валентина Георгиевна вернулась с дачи — раньше срока, с вареньем и новыми идеями. К тому времени она уже называла нашу спальню детской, хотя у нас были свои планы.
В тот день немного устала, была рада, когда студентов забрали на какую-то конференцию. Неожиданный шанс отдохнуть вне расписания грел душу и уставшую спину. Малыш внутри уже слегка пинался. Но радость быстро схлопнулась, когда вышла из лифта и увидела на площадке у двери стопку книг.
Мой Большой Французско-русский словарь. Гак 1939 года – подарок бабушки. Идиоматический словарь, Французские журналы, которые я собирала пять лет. Учебники с моими пометками на полях. Всё это стояло аккуратно, с бумажкой сверху: «макулатура или выбросить».
Я постояла секунду. Занесла всё обратно. Молча. Сложила на рабочем столе. Спина болела жутко, малыш брыкался, зубы скрипели.
Валентина Георгиевна вышла из коридора с довольным видом человека, который хорошо поработал.
- А, ты пришла. Я там шкаф разобрала — старьё убрала, для вещей малыша нужно место. Книги эти только пыль собирают, Даша, ты же сама понимаешь – сейчас все эти словари можно в интернете найти. Эти пылесборники малышу только навредят.
Я смотрела на неё.
Она улыбалась. Искренне. Она правда думала, что помогла.
- Книги не могут навредить. Вредят люди. Это мои рабочие материалы, моя работа, — сказала я. Голос получился ровный, сама удивилась. — «Я преподаю французский, если вы помните. Часть этих книг от бабушки. Пожалуйста, больше не трогайте мои вещи.
- Даша, я просто хотела...
- Я поняла, хотели, как лучше. Поэтому рылись в наших шкафах. Мне нужно прилечь
- Я не рылась. Я помогала. ВЫ же не думаете.
Она очень быстро пришла с себя и привычно пошла в атаку. Я молча легла на диван.
Свекровь поджала губы. Взяла сумку. Ушла.
Я сидела за столом, держала бабушкин словарь двумя руками и думала: вот теперь всё. Терпение — штука конечная, у него есть конкретный объём. Мой закончился на площадке с бумажкой «макулатура».
Рома позвонил в шесть. Я рассказала.
Молчание было долгое.
- Даш, она не хотела тебя обидеть...
- Я знаю, что не хотела. Это не делает мои книги менее выброшенными.
Он приехал с цветами. Это было трогательно и совершенно мимо. Я поставила цветы в вазу и пошла расставлять мои книги на место. Рома бросился помогать.
- Наш ребенок будет говорить на французском. Амур-тужур-бонжур!.. Маловато. Даш, сделаешь скидку? Я хочу выучить. Мне ж хочется понимать, о чем вы парле будете!
Улыбаюсь. Не могу сердиться на него долго!
- Ты мой амур! Тебе бесплатно!
В пятницу вечером Рома пришёл домой раньше обычного. Мама уже сидела за столом — доставка голубцов и солений через полгорода героически исполнена. Прямая спина, сложенные руки – пора исполнить арию всеведущей мудрой свекрови.
Она решила, что нет смысла долго обижаться. Что с меня – беременной взять? Книги, так книги. У нее уже были новые планы. На меня.
- Дашенька, ты же не думаешь работать до последнего? Малышу покой нужен. А у тебя там бешеные студенты. Не дай бог толкнут, или нервы будут мотать. Ты теперь должна не только о себе думать.
Я накрывала на стол.
- А до этого можно было?
- Ты никак не хочешь понять, что ты – прежде всего жена. И твой муж нуждается в заботе.
- Я помню. За мужем нужно ухаживать... Малыш брыкнулся, я положила руку на живот. «Тише, малыш, всё хорошо. Я не дам ей себя завести. Я буду думать о хорошем.»
- Девочки, не ссорьтесь. – Рома тихо вошел и обвел кухню серьезным взглядом человека, которому нужно принять решение. Потёр большим пальцем запястье.
- Ромочка, сыночек, мы ж разве ссоримся?...
- Мам, — сказал тихо. И даже как-то спокойно. — Нам нужно поговорить о границах. Даша — моя жена. Это наш дом. Приезжать без звонка больше не нужно. Вещи в нашем доме, пожалуйста, не трогай. В шкафах больше не ройся. Твои порядки – не наши.
- Рома! Как ты можешь? Я же не роюсь, я только...
- И ключи. Пожалуйста, отдай мне ключи от нашей квартиры.
Тишина была такая, что я слышала, как капает кран. Валентина Георгиевна смотрела на него, открывая и закрывая рот без звука. Сын не отвел взгляд.
Взяла сумку. Встала. У двери обернулась.
- Я всегда желала тебе только добра.
- Знаю, мам.
Дверь закрылась. Я выдохнула в сторону окна, чтобы он не видел. Взяла свой декаф. Руки не тряслись, малыш не брыкался. Молодец! Они оба молодцы – мой сын и мой вдруг повзрослевший муж.
- Слушай, а голубцы горячие? – Ромка неловко топтался посреди кухни. Муж смотрел на меня чуть виновато... И с надеждой. Он был похож на голодного кота. «Сейчас еще о мои ноги тереться начнет»
Я засмеялась. Меня отпускало. Даже кофе уже не хотелось.
Голубцы у свекрови всегда были гениальными.
Мы ужинали и улыбались. Теперь непонятно, когда в следующий раз такие попробуем.