– У нас нет денег на твой отпуск, Аля. Сама же видишь, как живём.
Юрий сказал это, не отрываясь от телевизора. В руке – пульт, на коленях – тарелка с моими варениками. Я стояла в дверях кухни с распечаткой путёвки. Сорок пять тысяч за двенадцать дней в Анапе. Полупансион. Вид на море из окна.
Восемь лет я никуда не ездила. Восемь.
– Юра, я же не на Мальдивы прошусь. Анапа. Поезд, пансионат три звезды. Половину с премии возьму, остальное с зарплаты в августе сниму.
Он наконец повернулся. Посмотрел так, как смотрят на ребёнка, который просит десятую конфету.
– Алевтина. Крыша течёт. Машине ремонт нужен. Матери лекарства. Ты вообще считать умеешь?
Я считать умела. Я тридцать один год работала бухгалтером в управляющей компании. Я знала каждую копейку нашего бюджета лучше, чем он – дорогу на дачу. Восемьдесят семь тысяч моя зарплата. Сто двадцать его. Двести семь на двоих. Из них сто пятьдесят – в общий котёл, пятьдесят семь – мне на «всё остальное»: продукты, коммуналка, лекарства свекрови, подарки внукам, одежда, бытовая химия, бензин на мою старенькую «Калину».
И я ещё умудрялась откладывать. По три тысячи в месяц. В жестяную банку из-под какао, в шкафу, за стопкой постельного белья. Четыре года. Сто восемьдесят тысяч. Моя тайна, моя свобода, моя Анапа.
– Я умею считать, Юр. Я как раз и посчитала. Хватает.
– Не хватает, – он отрезал. – И разговор закончен. Иди вон лучше борщ доварила, у меня изжога от твоих вареников.
– Юра. Я последний раз была на море в две тысячи восемнадцатом. Со Светкой ездили, помнишь? Ты сам тогда сказал – «езжайте, девки, отдохните, я тут с дачей разберусь». С тех пор – ни-ку-да. Восемь лет, Юр. Восемь летних отпусков подряд я провела на грядках. Картошку, помидоры, кабачки. Твою смородину обирала. Твоей матери огурцы солила.
– Так это же отдых и есть, Аль! Свежий воздух! Природа! Зачем тебе твоя Анапа, когда у нас своя дача под боком?
– Затем, что на даче я работаю, а не отдыхаю. Затем, что я хочу один раз за восемь лет проснуться там, где не я мою посуду. Где мне приносят завтрак. Где я могу полежать на песке и не думать, что капусту пора окучивать.
Он отмахнулся пультом, как от мухи.
– Бабьи капризы. Ладно бы помоложе была, а то в пятьдесят четыре года – Анапа ей. Что ты там не видела?
Моря, Юр. Я моря не видела восемь лет. Этого я ему не сказала. Сказала бы – он засмеялся бы. А смеха я в этот вечер уже не выдержала бы.
Я молча ушла на кухню. Поставила распечатку на холодильник под магнит. Пусть висит. Пусть смотрит.
Руки не дрожали. Внутри стало очень тихо. Так тихо бывает в доме, когда отключают электричество и старый холодильник перестаёт гудеть. Я только сейчас замечала, как он гудел. Все эти годы.
В тот вечер я достала калькулятор и пересчитала всё заново. Бюджет, долги, мою банку из-под какао. Получалось интересно. Очень.
Через шесть дней я вернулась с работы и увидела во дворе чужую машину. Серо-зелёная, новенькая, с заводскими наклейками на стёклах. «Нива». Та самая, новая, которую он мне полгода показывал в телефоне как «вот бы когда-нибудь, лет через пять».
Юра вышел из подъезда. Сияющий. В руках – ключи на брелоке.
– Аля! Иди сюда! Смотри, какая красавица!
Я подошла. Потрогала капот. Тёплый – он, видимо, уже катался.
– Юра. Сколько?
– Один и сто. Один миллион сто тысяч, Алюш, представляешь? Скидку дали как ветерану предприятия. Я уже три года на неё откладывал, мать ещё подкинула двести из похоронных, чтобы не пропали.
Он говорил это так, будто рассказывал мне счастливую новость. Будто я сейчас обниму его и мы поедем кататься.
– Откладывал, – повторила я. – Три года.
– Ну да. А что?
– А то, Юр, что неделю назад ты мне сказал, что у нас нет денег на путёвку за сорок пять тысяч. На двенадцать дней. Один раз за восемь лет.
Он засмеялся. Реально засмеялся, как над хорошей шуткой.
– Аль, ну ты даёшь. Это же машина! Это вложение! А твоя путёвка – это что? Сгорела бы за две недели и всё. На песке полежала, апельсинов поела – и пусто. А «Нива» – это десять лет, двадцать! Это семья, это дача, это рыбалка!
– Чья рыбалка, Юр?
– Ну как чья. Моя. Наша. Я тебя возить буду.
– Ты меня восемь лет «вози́ть» собирался. И ни разу.
– Аля, ну не начинай. Вот теперь буду! Вот теперь машина нормальная, не то что твоя «Калина» гремучая. Хочешь – в выходные на Дон поедем, на пески?
– Не хочу, Юр.
– Почему?
– Потому что я хочу не на Дон. Я хочу в Анапу. На двенадцать дней. На которые у нас «нет денег».
Он скривился, как будто я снова про какую-то ерунду.
– Ну вот ты упёртая, а. Я тебе про важное, а ты опять про своё. Машина – это серьёзно. Машина – это статус, понимаешь? Меня мужики на работе уже поздравили. Колька сказал – ну всё, Юрка, вышел в люди.
– А меня кто поздравит, Юр? Меня в люди когда выведут?
Он отмахнулся. Полез в салон, начал показывать мне приборную панель. Подогрев сидений. Магнитолу. Я стояла, смотрела на его затылок, на лысину, которую я ему лет десять назад начала замечать, на воротник рубашки, которую я сама ему гладила утром.
И ничего не чувствовала. Совсем.
Вечером я не стала ничего готовить. Достала из холодильника то, что осталось со вчера: половину сосиски, кусок сыра, огурец. Положила ему на тарелку. Поставила перед телевизором.
– Это что? – он покосился.
– Ужин.
– Аля, ты больная? Я с дороги, я весь день в салоне, документы оформлял.
– А я с работы. И денег у нас нет, ты же сам сказал. Так что вот, экономлю.
Он хотел что-то рявкнуть, но передумал. Поел молча. Я сидела напротив с чашкой чая и смотрела на него спокойно. Очень спокойно.
Ночью я не спала. Лежала и думала про банку из-под какао. Про карту «Сбербанка», на которой лежали наши общие сбережения – двести шестьдесят тысяч, накопленные «на чёрный день». Карта была оформлена на меня. Это он сам когда-то так решил – «ты бухгалтер, ты не потеряешь».
Не потеряю, Юра. Это правда.
В субботу к нам приехала свекровь. Зинаида Петровна, семьдесят восемь лет, голос как у диспетчера на вокзале, мнение по любому вопросу.
– Юрочка, ну покажи матери машину! Я ж только по фотографиям видела!
Юра выскочил во двор как мальчишка. Я осталась на кухне – резала салат к обеду. Слышала через открытую форточку, как они там ходят вокруг «Нивы», как свекровь ахает, как стучит ладонью по капоту.
Потом они вошли в квартиру. Зинаида Петровна – сразу в комнату, в моё кресло. Юра – на кухню.
– Аль, мы сейчас с матерью на дачу прокатимся, она не была давно. Ты собери нам поесть в дорогу. Бутерброды там, термос с чаем. И мать просит её любимых пирожков с капустой, она вчера по телефону говорила, что соскучилась.
Я положила нож на доску.
– Юр. Сейчас час дня. Пирожки с капустой – это часа три работы. Тесто, начинка, расстойка.
– Ну так начни уже. Мы пока чаю попьём.
Из комнаты раздался голос свекрови:
– Алечка, и не забудь, я яйцо в тесто не люблю! И масло сливочное, не маргарин! И капусту мелко не руби, я люблю, когда чувствуется! И лучку поджарь сначала на сковородочке, как я тебя учила, помнишь?
Помню, Зинаида Петровна. Я всё помню. Я помню, как вы меня тридцать один год учили, как варить, жарить, гладить и молчать. Особенно молчать.
Я вытерла руки полотенцем. Очень аккуратно. Повесила полотенце на крючок. Сняла фартук.
– Юр, – сказала я негромко. – Я не буду делать пирожки.
Он посмотрел на меня так, как будто я сказала, что не буду дышать.
– В смысле?
– В прямом. Я не буду делать пирожки, не буду собирать вам бутерброды, не буду наливать термос. Хотите есть – в магазине через дорогу хлеб и колбаса. Хотите пирожков – сами слепите.
– Аля, ты что себе позволяешь? Мать в гостях!
– Вот именно. В гостях у тебя. Не у меня.
Свекровь вылетела из комнаты как снаряд.
– Это что такое?! Это как ты с моим сыном разговариваешь?! Я тебя тридцать лет терплю, тридцать один год!
– Тридцать один, Зинаида Петровна, – подтвердила я. – Я тоже считала.
Я взяла со стула свою сумку. Куртку с вешалки. Ключи от «Калины».
– Ты куда собралась? – Юра встал в дверях.
– Подышать.
– Аля, я тебя не пущу, пока ты не извинишься перед матерью!
Я посмотрела на него. На его новую рубашку, которую я ему вчера погладила. На золотой зуб, который мы ставили на мою премию в две тысячи двадцать первом.
– Юра. Отойди от двери. Пожалуйста.
Что-то в моём голосе его испугало. Он отошёл. Свекровь у него за спиной что-то кричала про неблагодарность и про то, что она всегда говорила сыну – не та, не та, не та.
Я закрыла за собой дверь. Тихо. Не хлопнула.
В машине я посидела минуту. Потом завела двигатель. Руки не дрожали. Внутри было ясно, как бывает ясно небо после долгого дождя – промытое, без единого облачка.
Я поехала не куда глаза глядят. Я поехала в отделение «Сбербанка» на Пролетарской, которое работает по субботам до восьми.
В банке было пусто. Только бабушка какая-то квитанции оплачивала. Девочка-операционист посмотрела на меня вежливо.
– Здравствуйте. Чем могу помочь?
– Здравствуйте. Я хочу снять деньги со своей карты. Все.
– Все – это сколько?
– Двести шестьдесят тысяч.
Она нажала пару кнопок.
– На карте двести шестьдесят две тысячи четыреста рублей. Снимать наличными или переводить?
– Наличными. Двести шестьдесят. Две четыреста оставьте, чтобы карта не закрылась.
Она кивнула. Никаких вопросов. Я подписала бумаги, получила пачку пятитысячных в конверте, спрятала в сумку.
Потом я поехала домой. Не к себе – к подруге Тамаре, которая жила через два квартала. Тамара открыла дверь в халате.
– Аля? Ты что?
– Тома. Мне нужно у тебя посидеть час. И мне нужен твой компьютер.
– Юрка опять?
– Юрка.
Она впустила меня без вопросов. Поставила чайник. Включила старенький ноутбук. Я зашла на сайт, который изучала четыре года в обеденные перерывы – тот самый, с путёвками в Анапу. Выбрала не двенадцать дней. Выбрала двадцать один. Не три звезды – четыре. Не пансионат – санаторий с грязелечебницей и бассейном. Вылет из нашего города послезавтра, в понедельник, рано утром.
Восемьдесят девять тысяч. На троих обычно – на одну меня.
Я оплатила картой. Той самой, на которой осталось две тысячи четыреста, и которую я тут же пополнила из конверта. Распечатала ваучер. Положила в сумку рядом с остальными деньгами.
– Тома. Мне ещё нужно у тебя переночевать две ночи. До понедельника.
Тамара посмотрела на меня долго. Потом кивнула.
– Ночуй сколько надо. Я только сейчас простыни поменяю.
Дома я взяла такси – не свою «Калину», специально такси. Юра был во дворе, что-то протирал на новой «Ниве». Свекровь, видимо, увезли уже соседи или сама ушла. Я поднялась в квартиру. Юра за мной.
– Аля. Ты где была?
– В банке.
– Зачем?
Я не ответила. Прошла в спальню. Достала чемодан – тот самый, который восемь лет стоял на антресоли. Открыла шкаф. Начала складывать. Сарафаны, купальник (старый, ну и ладно), крем от загара, тапочки, лёгкая кофта на вечер, паспорт, страховка.
Юра стоял в дверях и смотрел.
– Аля. Ты куда это?
– В Анапу, Юр. На двадцать один день. Послезавтра вылет.
– Какая Анапа? У нас денег нет!
– У тебя нет, – поправила я спокойно. – У меня есть. Я с нашей карты сняла двести шестьдесят. И ещё сто восемьдесят у меня было своих, я четыре года откладывала. Путёвка стоит восемьдесят девять. Остальное – мне на месте, на фрукты и сувениры. И на обратную дорогу, если что.
Он стоял, открывал и закрывал рот. Как рыба, которую вытащили на берег.
– Ты… ты сняла наши деньги? Наши общие?!
– Юр. Ты неделю назад купил себе машину за миллион сто. Из своих сбережений и материнских похоронных. Ты со мной советовался? Ты меня спрашивал, согласна ли я, что мы остаёмся без подушки безопасности? Нет. Ты поставил меня перед фактом. Я тоже ставлю.
– Это воровство!
– Это раздел имущества. Досудебный. Если хочешь – можешь подать в суд. Я бухгалтер, Юр. Я все чеки сохранила. Все, за тридцать один год.
Он схватился за сердце. Картинно.
– Мне сейчас плохо станет!
– У тебя давление сто двадцать на восемьдесят, ты вчера мерил. Не станет. Иди ляг.
Я закрыла чемодан. Поставила его у двери. Взяла сумку с документами и деньгами.
– Я ночую у Томы. В понедельник в шесть утра самолёт. Не приезжай провожать. Не звони. Если позвонишь – я сменю номер прямо в аэропорту.
– Алевтина! А я что буду есть?!
Я остановилась в дверях. Обернулась.
– В магазине через дорогу хлеб и колбаса, Юра. Ты сам мне это сегодня предложил.
И вышла.
В подъезде я остановилась у почтовых ящиков. Постояла. Послушала себя.
Сердце билось ровно. Не чаще обычного. Только в горле было что-то горячее – не слёзы, а наоборот, как будто я долго не дышала и наконец вдохнула.
Я вышла во двор. Прошла мимо «Нивы», даже не посмотрев на неё. Мимо лавочки, на которой летом сидели соседки. Мимо мусорных баков. Дошла до Тамариного подъезда, поднялась на третий этаж.
Тамара открыла. Молча взяла у меня чемодан. Молча налила чаю. Поставила на стол варенье из крыжовника, которое я люблю.
– Аль. Ты уверена?
– Тома. Я первый раз за восемь лет уверена хоть в чём-то.
Мы выпили чай. Я показала ей ваучер – санаторий, бассейн, грязи, корпус прямо у моря. Тамара посмотрела фотографии и сказала только одно:
– Ты загоришь там как королева.
Я улыбнулась. По-настоящему. Первый раз за неделю.
Ночью телефон звонил восемнадцать раз. Я считала. Юра, Юра, Юра, свекровь, Юра, незнакомый номер (наверное, его друг Колька), Юра, опять свекровь. Я не брала. В половине двенадцатого выключила совсем.
Спала я в Тамариной гостиной на раскладном диване как ребёнок. Без снов.
Завтра ещё надо было сходить в парикмахерскую и купить новые шлёпанцы. А послезавтра – самолёт.
Прошло три недели.
Я вернулась в воскресенье вечером. Загорелая, с мешком абхазских мандаринов, с банкой кизилового варенья для Тамары, с маленькой плетёной шляпой, которая мне очень шла.
Дома пахло несвежими носками и подгоревшей яичницей. Юра сидел на кухне небритый, в той самой рубашке, в которой я его в последний раз видела. Только теперь она была мятая и в пятнах.
Он поднял на меня глаза. Долго смотрел.
– Приехала.
– Приехала.
– Аля. Я тут это… я всё обдумал.
– Хорошо, что обдумал.
Я прошла мимо него. Поставила чемодан в коридоре. Достала из сумки папку. В папке – распечатки за три недели: выписка по карте, копия ваучера, и заявление на раздел совместно нажитого имущества. Я составила его в Анапе, в санатории, на бланке, который мне распечатали в местной библиотеке.
Положила папку на стол перед ним.
– Юра. Я в понедельник иду в банк. Открою себе отдельный счёт. Зарплату буду получать туда. В общий бюджет с этого месяца кладу пятьдесят процентов от своей зарплаты – на коммуналку и продукты пополам. Остальное – моё. Машину твою «Ниву» не трогаю, она твоя личная покупка. «Калина» моя – она и так на мне оформлена. Дачу делим напополам, как по закону. Если ты согласен – подпишем у нотариуса. Если не согласен – через суд.
– Аля… ты что, развода хочешь?
– Я хочу не зависеть от тебя финансово, Юр. Развод – по обстоятельствам. Поживём – посмотрим.
Свекровь, я знаю, обзвонила всю родню. Племянницу мою в Воронеже, сестру свою в Туле, даже бывшую жену моего двоюродного брата – её-то откуда выкопала, не понимаю. Всем говорит одно: «Алька с ума сошла. Деньги украла, мужа бросила, как девка какая-то на курорт сбежала. В её-то годы».
Дочка моя, Светка, позвонила из своего города в первый же день, как узнала. Я думала – ругать будет. А она помолчала и сказала:
– Мам. Я тебе восемь лет говорила, чтобы ты от него хоть на неделю уехала. Молодец, что наконец решилась. Только… ты деньги-то с карты зачем сняла? Можно же было просто свои потратить, у тебя ж заначка была.
Можно было. Конечно, можно. Но тогда Юра не понял бы. Тогда осталось бы как было: он с «Нивой», я с банкой из-под какао.
А так – он понял.
Юра сейчас спит на диване в гостиной. Сам, я не выгоняла. Со мной не разговаривает. Только через записки на холодильнике: «купи хлеб», «носки кончились», «мать звонила».
А я сплю в спальне одна. Окно открыто, пахнет осенними листьями. И знаете что? Я первый раз за тридцать один год сплю на всей кровати. По диагонали. Раскинув руки.
Девочки. Скажите мне честно. Я перегнула, что сняла общие двести шестьдесят и уехала, не предупредив? Или правильно сделала, раз он со мной про свой миллион тоже не советовался?