— Ты где ходишь, Нина? — голос Артёма был такой, будто я не с работы ехала в забитом автобусе, а проиграла в карты нашу квартиру. — Я тебя полчаса назад просил: зайди в банк и переведи маме деньги.
— Я двенадцать часов на ногах, — сказала я, придерживая плечом пакет с курицей, хлебом и стиральным порошком. — Банк уже закрыт. Я тебе это ещё в обед писала.
— Значит, надо было раньше думать. У человека давление, ей лекарства нужны, а ты как всегда только о себе.
— У твоей мамы давление поднимается ровно в день моей зарплаты, ты не замечал?
В трубке повисла короткая, неприятная тишина.
— Не начинай, — процедил он. — Дома поговорим. И купи сметану. Нормальную, не эту воду за сорок рублей.
— Я уже вышла из магазина.
— Возвращайся.
— Нет.
— Что значит «нет»?
— Это значит, что сметаны сегодня не будет. Не умрёте.
Я нажала отбой и сразу почувствовала, как в груди поднимается знакомая тяжесть. Не страх даже. Усталость. Такая густая, вязкая, как остывшая манная каша из детского сада. Когда уже не злишься, а просто понимаешь: сейчас откроешь дверь — и на тебя опять выльют всё, что накопили за день.
Дверь мне открыла свекровь.
— Явилась, — сказала Лидия Ивановна, даже не пытаясь отойти с прохода. — А мы сидим, ждём. Артём с работы, голодный, я с давлением, а ей хоть бы что. Стоит, глазами хлопает.
— Я не глазами хлопаю, я дышу, — сказала я. — После маршрутки это ещё полезно.
— Ты язык-то попридержи, — отрезал Артём из кухни. — Иди сюда.
Я прошла на кухню, поставила пакеты на табуретку. На столе уже лежали нарезанные колбаса и сыр, стояла открытая банка шпрот, две пустые кружки, хлебные крошки, а в раковине плавала тарелка с прилипшей гречкой. То есть умереть с голоду здесь явно никто не собирался. Здесь ждали меня. Для церемонии.
— Ну? — Артём сидел, развалившись на стуле. — Перевод где?
— Не сделала.
— Почему?
— Потому что мне надоело.
Лидия Ивановна медленно опустилась на табуретку, прижав руку к груди.
— Ты слышал? Она сказала: надоело. Это мне? Мне, которая вас из ничего подняла?
— Мам, не заводись, — сказал Артём, но смотрел на меня. — Объясни нормально, без театра.
— Нормально? Хорошо. За последние четыре месяца я отдала твоей матери сто сорок тысяч. На что — я не знаю. Каждый раз это «срочно», «последний раз», «до пенсии», «на лекарства», «за коммуналку», «за пломбу», «за анализы». Только почему-то она каждый раз приходит с новым пальто, новым телефоном или с маникюром цвета баклажан.
— Да как ты смеешь считать чужие деньги? — вскинулась свекровь.
— Они не чужие. Они мои.
— В семье нет «моих» и «твоих»! — ударил ладонью по столу Артём. — Сколько раз тебе говорить?
— Очень удобно. Когда платить ипотеку — это наши деньги. Когда ты пропадаешь с друзьями на выходные — это твои деньги. Когда мама просит — это тоже наши. А когда мне надо к стоматологу, ты говоришь: «Потерпишь до следующего месяца».
— Потому что ты всегда выбираешь момент, когда у нас жопа!
— Нет, Артём. У нас жопа живёт постоянно. Просто ты давно с ней сросся.
Лидия Ивановна всхлипнула громко, с опытом.
— Боже мой, что я слушаю… Я ради вас всё… Я пенсию на продукты трачу…
— У вас пенсия двадцать две тысячи, — сказала я. — И вы живёте отдельно. А продукты почему-то покупаю я.
— Потому что ты жена! — рявкнул Артём. — Или уже забыла?
— Жена — не банкомат с борщом.
— Ну да, конечно. Начиталась своих психологов в интернете.
— Нет. Просто однажды открыла банковское приложение и увидела, сколько стоит ваша «семейность».
Он встал резко, так что стул скрипнул по линолеуму.
— Ты сейчас на что намекаешь?
— На то, что я больше не собираюсь закрывать ваши дыры.
— Наши?
— Ваши.
Лидия Ивановна уже не всхлипывала. Она выпрямилась и посмотрела на меня совсем иначе — жёстко, без мыла и духов. Как смотрят на человека, который наконец перестал быть удобным.
— Артём, — тихо сказала она, — я тебе говорила. Слишком много воли дал. Женщина должна знать своё место.
— А вы своё знаете? — спросила я. — Между моей картой и моим холодильником?
— Нина, заткнись, — сказал муж очень спокойно. Это было хуже крика.
— Нет. Сегодня не заткнусь.
— Тогда слушай сюда. Либо ты сейчас переводишь деньги, либо завтра собираешь вещи и валишь. Поняла?
Я посмотрела на него и вдруг поняла странную вещь: он не пугал. Он торговался. Как человек, который привык давить на одну и ту же кнопку и не заметил, что кнопка отвалилась.
— Повтори, — сказала я.
— Собирай вещи и вали.
— При маме повтори.
— Да пожалуйста. Собирай вещи и вали из моей квартиры.
— Из твоей? — я даже усмехнулась. — Серьёзно?
Он дёрнул щекой.
— А чьей ещё?
— Той самой, на первый взнос которой я отдала деньги с продажи бабушкиной комнаты? Той самой, где ипотека оформлена на нас двоих? Или, может, той, где твоя мать уже третий год живёт вторым ключом и чужими кошельками?
— Не переводи стрелки.
— Это не стрелки. Это адрес.
Я пошла в комнату, достала из шкафа папку с документами. Вернулась и положила на стол.
— Читай вслух, — сказала я.
— Ты сейчас что устраиваешь?
— Читай.
Лидия Ивановна потянулась к папке быстрее него, но я накрыла её ладонью.
— Вас не просили.
Артём нервно открыл документы.
— Ну? — сказал он. — И что?
— Ниже.
Он пробежал глазами и замолчал.
— Что там? — спросила свекровь.
— Ничего, — слишком быстро ответил он.
— Читай, — повторила я. — Пункт про доли.
Он не читал. Просто стоял и мял бумагу пальцами.
— Я прочту, — сказала я. — Одна вторая — моя. И ещё один интересный лист. Выписка со счёта. Посмотри на переводы.
— Ты рылась в моих вещах?
— Я рылась в своей жизни. Оказалось, там много интересного.
— Нина, ты границы вообще видишь?
— Границы? Это когда муж переводит деньги своей матери — ладно бы на таблетки, — а она эти деньги отдаёт его бывшей жене на алименты за сына, о котором мне три года врали?
Лидия Ивановна побледнела так быстро, будто из неё выдернули шнур.
— Артём… — сказала она сипло.
Он выругался сквозь зубы.
— Откуда ты…
— Да случайно, Артём. Мир маленький. Особенно если работаешь в регистратуре поликлиники и к тебе приходит женщина с ребёнком оформлять справку, а потом видит твою фотографию на заставке и говорит: «Ой, а это же отец Димки. Значит, вы уже помирились?»
Никто не говорил.
Я села на стул, потому что ноги вдруг стали ватными. И всё равно продолжила, уже тише:
— Я сначала решила, что она сумасшедшая. Потом посмотрела переводы. Потом нашла старую переписку в твоём ноутбуке. Потом поняла, почему у твоей мамы каждый месяц «давление». Не давление у неё. Совесть, наверное, иногда шевелилась.
— Не смей, — прошипела Лидия Ивановна. — Не смей меня сюда приплетать. Я внука не могла бросить!
— Так надо было сказать. Ртом. По-человечески. А не делать из меня дуру с зарплатной картой.
— Я хотел рассказать, — сказал Артём.
— Когда? Когда бы я сама начала платить ему репетитора?
— Не передёргивай.
— Я? Ты три года говорил, что у тебя с бывшей всё закрыто. Что детей нет. Что ты устал от её манипуляций. А сам просто прятал от меня целую жизнь.
— Я не прятал, я выбирал момент.
— Ты выбирал, сколько ещё можно на мне ехать.
Он опять сел. Как-то сразу, тяжело. В один момент из него вышел весь гонор, осталась только мятая мужская злость, которая уже не знает, куда себя деть.
— Ты не понимаешь, — сказал он. — Там всё сложно.
— Конечно. Самая древняя мужская легенда: «там всё сложно». А здесь, значит, всё просто? Здесь можно было врать, брать деньги, орать, выставлять меня виноватой и ещё требовать сметану?
Лидия Ивановна вдруг вскинулась:
— А ты что думала? Семья — это не любовь-морковь. Семья — это когда терпят.
— Кто терпит? — повернулась я к ней. — Я терплю? Или вы удобно устроились, чтобы терпела я?
— Ты бы детей родила — была бы умнее.
— Я не родила, потому что всё время тянула двух взрослых людей и один чужой секрет.
Артём поднял голову.
— Не смей так про сына.
— А кто его «так» сделал? Я его даже не видела. Я не про ребёнка. Я про тебя.
Он помолчал, потом сказал глухо:
— И что теперь?
— Теперь? Теперь ты сам объяснишь, почему врал. Сам поговоришь с банком насчёт ипотеки. Сам будешь помогать сыну, а не через материнские спектакли. И мама твоя больше не увидит ни моих денег, ни ключа от этой квартиры.
— Ты меня выгоняешь? — тихо спросила свекровь.
— Нет. Я вас возвращаю на своё место. К себе домой.
— А если я не уйду?
— Уйдёте. Я уже вызвала участкового. Сказала, что у меня конфликт с родственниками и мне страшно оставаться одной. Он скоро поднимется. Очень не люблю сюрпризы, знаете ли. Но, как выяснилось, полезный жанр.
Они оба уставились на меня так, будто впервые увидели.
— Ты совсем с ума сошла, — сказал Артём.
— Нет. Я, кажется, только начала приходить в себя.
В дверь позвонили.
Лидия Ивановна дёрнулась.
— Это он? Уже?
— А вы думали, я и дальше буду стоять у плиты, пока вы тут распределяете мою жизнь?
Артём встал.
— Нина, не надо. Давай без цирка.
— Цирк был три года. Сейчас касса закрывается.
Он подошёл ближе и уже другим голосом, без крика, без угроз, почти жалко сказал:
— Я правда не хотел так. Я запутался. Мать давила. Там ребёнок. Тут ипотека. Я думал, как-то рассосётся.
— У вас у всех одна надежда: что за вас рассосётся женщина. Приготовит, заплатит, промолчит. А потом ещё виноватой останется.
Звонок повторился.
— Открывай, — сказала я.
Он не пошёл. Открыла я.
Когда участковый ушёл, в квартире стало неожиданно тихо. Такая тишина бывает после драки, когда уже всё сказано и даже орать лень. Лидия Ивановна забрала сумку и ключ, бросив на меня взгляд, полный старой ненависти и нового страха. Артём молча оделся и вышел за ней. На пороге остановился.
— Ты пожалеешь, — сказал он.
— Уже нет, — ответила я. — Я своё отжалела.
Он ушёл.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней лбом и какое-то время просто стояла. На кухне пахло шпротами, чужим табаком от куртки свекрови и моей курицей, которую я так и не убрала в холодильник. На столе лежала смятая выписка. В раковине плавала тарелка. Всё было до противного обычным. Как будто мир не рухнул. Хотя он рухнул. Просто не весь. Только тот, который давно пора было снести.
Телефон завибрировал. Света.
— Ну? — спросила она без приветствия. — Ты живая?
— Более-менее.
— Плакала?
— Пока нет.
— Значит, ещё накроет.
— Накроет.
— Ко мне приедешь?
Я посмотрела на свою кухню. На свою, чёрт возьми. На табуретку, на старый чайник, на магнит с Ярославлем, который я терпеть не могла, но почему-то не снимала. И вдруг впервые за долгое время почувствовала не одиночество, а пространство.
— Нет, — сказала я. — Сегодня останусь дома.
— Одна?
— Наконец-то.
Света помолчала, потом тихо выдохнула:
— Ну, поздравляю. Кажется, у тебя только что началась нормальная жизнь.
Я усмехнулась, выкинула шпроты в мусор, открыла окно и поставила чайник.
— Похоже на то, — сказала я. — И знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Сметаны всё равно нет. И никто от этого не умер.
Конец.