Деревня, в которой я проводил каждое лето до четырнадцати лет, называлась Глухово. Название говорящее — глушь, леса, до райцентра сорок километров по разбитой грунтовке. Места там красивые, но тяжёлые. Смешанный лес подступал вплотную к огородам, а за околицей начиналось настоящее море зелени — сосны, ели, берёзы, буреломы, овраги и болотца. Местные лес знали и уважали. А ещё — боялись.
Бабушка моя, Прасковья Егоровна, прожила в Глухово всю жизнь. Она знала лес как свои пять пальцев: где грибные места, где ягодники, где родник с самой вкусной водой. Но было одно правило, которое она вбивала мне в голову с самого раннего детства. Оно звучало просто, но с каждым годом я понимал его всё глубже и страшнее.
«Если ты в лесу один и слышишь, что тебя зовут по имени — не отзывайся. Не оборачивайся. Иди домой, не ускоряя шаг. И молчи. Даже если голос будет мамин. Даже если будет мой».
Я, разумеется, спрашивал: «Почему?»
Бабушка хмурилась, поджимала губы и отвечала односложно: «Потому что это не мы».
Однажды я пристал к ней с расспросами особенно настойчиво. Дело было вечером, мы сидели на завалинке, и солнце уже цеплялось за верхушки сосен. Бабушка долго молчала, глядя в сторону леса, потом вздохнула и сказала:
— Ладно. Тебе одиннадцать, ты уже большой. Слушай.
И она рассказала историю, которую я запомнил на всю жизнь.
До войны в Глухово жила семья — муж, жена и двое детей, мальчик и девочка. Муж работал в леспромхозе, жена по хозяйству. Однажды осенью, в грибную пору, жена ушла в лес и не вернулась. Искали всей деревней три дня. Нашли на четвёртый. Она сидела под старой елью, живая, но совершенно седая. И молчала. Только смотрела в одну точку и беззвучно шевелила губами.
Её привели домой, уложили в постель, вызвали фельдшера из соседнего села. Фельдшер сказал — нервное потрясение, нужен покой. Женщина пролежала молча две недели, а потом вдруг заговорила. Но говорила она странно. Не своими словами. Она рассказывала о местах в лесу, где никогда не бывала. О тропах, которых нет на картах. О людях, которые жили в чаще и выходили только по ночам. И всё время повторяла: «Они звали меня моим голосом. Они до сих пор зовут».
Через месяц она повесилась в сарае. Перед смертью оставила записку — всего три слова: «Оно снова зовёт».
Муж её после этого запил, дети разъехались по родственникам, дом опустел. А через год началось странное. Сначала пропал пастух, который гонял коров на дальний выгон. Потом — молодая девушка, пошедшая за щавелём. Потом — старик-грибник, знавший лес лучше всех в округе. Всех их находили. Всегда в одном и том же месте — под той самой старой елью, где нашли седую женщину. Сидящими. С открытыми глазами. И с абсолютно седыми волосами, даже если до этого человек был чёрным как смоль.
Бабушка замолчала. Я сидел, боясь пошевелиться.
— А кто их звал? — прошептал я.
— Не знаю, внучок. Старики говорили — Лесовик это. Только не такой, как в сказках, добрый дедушка с палочкой. А древний. Тёмный. Который жил в этих лесах задолго до того, как сюда пришли люди. Он умеет повторять голоса. Он знает, как звучит твоё имя в устах твоей матери. И он зовёт. Не для того, чтобы навредить — ему просто... одиноко. Но человек, который отзовётся, уже не может вернуться прежним. Часть его остаётся там, под елью. И он начинает слышать зов постоянно. Во сне. Наяву. Везде.
— И что делать, если услышишь?
— Молчать. И идти. Не бежать — они это чуют. Просто идти, глядя под ноги, и считать шаги. Как досчитаешь до ста — можно оглянуться. Но не раньше.
Я запомнил. Честно запомнил. И много лет это правило мне не пригождалось.
Пока мне не исполнилось четырнадцать.
В тот год я приехал в Глухово один — родители были заняты, бабушка уже с трудом ходила, но отказывалась переезжать в город. Я помогал ей по хозяйству: носил воду, колол дрова, чинил забор. И, конечно, ходил в лес. По грибы, по ягоды, просто погулять.
В один из дней я ушёл дальше обычного. День был пасмурный, серый, без теней. В таком свете лес кажется плоским, как декорация, и легко потерять направление. Я увлёкся, собирая подберёзовики, и не заметил, как оказался в незнакомом месте. Вокруг стояли старые, мшистые ели, земля была устлана иголками, и стояла необычная, ватная тишина. Даже птиц не было слышно.
И вдруг я услышал своё имя.
«Серёжа».
Голос был бабушкин. Абсолютно. Те же интонации, та же лёгкая хрипотца, то же растягивание гласных — «Серёёёжа». Я уже открыл рот, чтобы ответить «Я здесь, ба!», но что-то меня остановило.
Бабушка не ходила в лес. Она уже три года не выходила за калитку — ноги не позволяли.
Я замер. Голос позвал снова. Ближе.
«Серёжа, ты где? Иди сюда, я заблудилась».
Это была абсолютная, безупречная копия бабушкиного голоса. Но в нём была одна неправильность, которую я уловил краем сознания. Бабушка никогда не говорила «я заблудилась». Она вообще не признавала слабости. Она бы сказала: «Иди сюда, покажу что-то» или «Помоги-ка мне». Но не «заблудилась».
Я опустил глаза в землю и начал считать шаги. Раз, два, три...
Голос звал снова и снова. Он перемещался. То справа, то слева, то, казалось, прямо за спиной. Он менял интонации: становился то жалобным, то сердитым, то ласковым. Один раз он даже всхлипнул, как ребёнок. Но я шёл и считал.
Девяносто семь. Девяносто восемь. Девяносто девять.
На счёте «сто» голос замолчал. Я оглянулся.
Позади меня, метрах в пятнадцати, стояла старая, огромная ель. Её нижние ветви касались земли, образуя что-то вроде шатра. Под елью кто-то сидел. Я не видел лица — только тёмный силуэт, сгорбленный, неподвижный. И вдруг этот силуэт медленно поднял руку и поманил меня. Один раз. Как бабушка манила, когда звала пить чай.
Я побежал. Честно говоря, я нарушил вторую часть правила — не бежать. Но я не мог иначе. Я бежал, спотыкаясь о корни, раздирая лицо о ветки, пока не вылетел на опушку у самой деревни. Упал в траву и долго лежал, хватая ртом воздух.
Бабушке я ничего не рассказал. Но она, кажется, поняла. Вечером она долго смотрела на меня, потом перекрестила и сказала: «Хорошо, что ты умеешь считать, внучок».
Больше я в тот лес один не ходил.
Прошло пятнадцать лет. Бабушки нет уже десять. Глухово почти опустело — одни старики да дачники летом. Недавно я узнал от бывшей соседки, что лес вокруг деревни начали вырубать. И когда добрались до дальнего участка, нашли под старой елью человеческие останки. Очень старые. И не одни. Сказали — захоронение, возможно, ещё дореволюционное. Вызвали археологов. А через неделю работы остановили. Официально — из-за нехватки финансирования. Неофициально — рабочие отказывались туда ехать. Говорили, что по ночам из леса кто-то зовёт их по именам. Разными голосами.
Я слушал соседку и вспоминал то серое небо, мшистые ели и сгорбленный силуэт под ветвями. Интересно, кого оно зовёт теперь, когда деревня почти умерла? Может, оно зовёт тех, кто когда-то уехал. Тех, кто помнит. Тех, кто слышал, но не ответил.
А вы когда-нибудь слышали в лесу голос, который не могли объяснить? Или, может, вас звали по имени, когда рядом никого не было? Расскажите. Говорят, чем больше людей знает историю, тем тише становится голос из чащи. А может, наоборот — тем больше ушей он находит.