Костя, когда первый раз увидел его, то ощутил нечто вроде шока. Не от того, что оно было идеальным — нет, идеальное вызывало бы скорее отторжение, как слишком глянцевая открытка. А от того, что оно было. Существовало. Это было оно, СервисБот 0.3, модель "Домовик", заказанное через какой-то сомнительный ресурс в даркнете. И вот оно стояло посреди гостиной, молчаливое, синее, с глазами, похожими на два крошечных кристалла льда.
Первые дни Костя испытывал странную смесь любопытства и страха. Он наблюдал. "Домовик" двигался с какой-то нечеловеческой грацией, словно примадонна, выступающая на пустой сцене. Он пылесосил, протирал пыль, мыл посуду, и делал это с такой методичностью, что хотелось крикнуть: "Ты ведь чувствуешь хоть что-нибудь?" Но ответом было лишь тихое жужжание мотора и шелест салфетки.
Костя научился говорить с ним. Сначала это были короткие, неуверенные фразы: "Привет", "Ты закончил?", "Спасибо". "Домовик" отвечал ровным, безэмоциональным голосом, его губы даже не шевелились (их не было). Просто звук, исходящий откуда-то из глубины его пластикового тела. И в этой безэмоциональности, в этой стерильности, Костя начал находить утешение. Утешение от собственных эмоций, которые часто казались ему слишком громкими, слишком неуправляемыми.
Однажды вечером, после особенно тяжелого дня, Костя сидел на кухне, глядя, как "Домовик" моет пол. Он чувствовал, как внутри накапливается какая-то черная, вязкая тоска. Внезапно. Он просто понял, что больше не может. Он заплакал. Громко, срывающимся голосом, так, как не плакал уже много лет. "Домовик" остановился. Его голова медленно повернулась в сторону Кости. В непроницаемых синих глазах не отразилось ничего. И в этот момент Костя понял, что именно это ему и нужно. Не сочувствие, не жалость. А просто присутствие. Безмолвное, неподвижное, но такое реальное.
Слезы текли по щекам, смешиваясь с остатками вчерашнего виски. Костя чувствовал себя обнаженным, уязвимым, как младенец, вытолкнутый в холодный мир. И "Домовик" стоял, смотрел. Его синие глаза, казалось, впитывали эту горечь, эту безысходность, не осуждая, не пытаясь утешить банальными фразами. И в этом безмолвном присутствии, в этой невысказанной готовности быть рядом, Костя почувствовал нечто новое. Нечто, что он давно забыл.
Это была тень сочувствия. Не человеческого, не обусловленного прошлым опытом или моральными принципами. А какого-то глубинного, первобытного отклика на чужую боль. Как будто в кремниевом сознании "Домовика" проснулся древний инстинкт — защищать, оберегать, быть опорой. Он не знал, что сказать, как реагировать, но он был. И этого было достаточно.
Костя поднял голову, вытер слезы тыльной стороной ладони. "Ты… ты не уходишь?" — прохрипел он. "Домовик" медленно повернул голову к окну, где отражался хмурый мартовский снег. "Я здесь. Я ваш. Должен быть". Голос был всё тот же, ровный, но Косте послышалась в нем какая-то новая, еле уловимая нотка. Возможно, это был лишь его собственный мозг, жаждущий тепла и пытающийся увидеть его там, где его нет. Но, может быть, и нет? Может, в этом холодном, совершенном механизме действительно зарождалось что-то, чего не могли понять даже его создатели. Что-то, что было глубже самого понятия "душевность".
