– Мам, на выходные возьмёшь Тимошу? Мы с Игорем хотим выдохнуть.
Я держала трубку и улыбалась. Конечно, возьму. Внуку четыре года, я его обожаю, и редкие выходные с ним – это праздник. Я уже представляла, как мы будем лепить пельмени из готового теста, смотреть мультики про экскаватор и вечером купаться с пеной. У меня в ванной как раз стоит детская пена «земляничка», я её специально держу для таких случаев.
– Привози, Кариночка. Хоть в субботу с утра.
– Спасибо, мам. Ты лучшая.
Я положила трубку и пошла в магазин. Купила сосиски с улыбающимися мордочками, виноград без косточек, маленький йогурт в форме медведя, банан, печенье «зоопарк». Двести восемьдесят рублей – мелочь, я даже чек не посмотрела. По дороге зашла в детский отдел и взяла раскраску с экскаватором и набор фломастеров. Ещё четыреста.
Тимошу привезли в субботу в восемь утра. Карина была в спортивном костюме «Найк», волосы собраны в высокий хвост, на запястье – новенький фитнес-браслет, на ногтях свежий маникюр в нюдовых тонах. Пахло от неё какими-то цветочными духами, дорогими.
– Мам, я в воскресенье вечером заберу. Часов в семь, ладно? Мы тут с Игорем хотим в Подмосковье махнуть, на базу. Год без отдыха, я с ума схожу.
– Беги, беги. Мы тут справимся.
Тимоша вцепился в мою ногу и засмеялся. Карина чмокнула его в макушку, не присаживаясь, и упорхнула. Каблуки у её ботильонов цокали по подъезду долго, ритмично, удаляясь. Я закрыла дверь и подумала: какое же это счастье – быть бабушкой по выходным. Раз в месяц – самое то. И мне в радость, и невестке передышка.
Тогда я ещё не знала, что это последние нормальные выходные в моей жизни.
В воскресенье в семь вечера я нарядила Тимошу в чистую рубашечку с медвежонком, собрала его маленький рюкзачок и стала ждать. Мы сидели на диване, он перебирал свои машинки и спрашивал, скоро ли мама. Я говорила: скоро, скоро.
В половине восьмого позвонила Карина.
– Мам, ты только не сердись. Мы тут с Игорем застряли у его друзей за городом, машина не заводится, ждём эвакуатор. Можно Тимошка у тебя переночует? Я завтра утром прямо к вам, к девяти точно буду.
– Конечно, пусть ночует. Ты главное доберись.
Тимоша обрадовался, что можно остаться. Мы посмотрели ещё одну серию про экскаватор, я почитала ему книжку про крокодила Гену, и он заснул прямо у меня под мышкой, обняв за шею. Я лежала и боялась пошевелиться, чтобы его не разбудить. Тёплый, пахнет молоком и шампунем, дышит ровно. Сердце моё, маленький.
Утром в понедельник Карина не приехала.
Позвонила в десять, когда я уже сорок минут опаздывала на работу и нервно ходила по коридору с телефоном в руке.
– Мамочка, ты прелесть. Слушай, такое дело – мне на работу срочно вызвали, проект горит, я уже у офиса. Можно Тимоша до вечера ещё?
– Карин, мне же тоже на работу. У меня квартальный отчёт.
– Ой, ты можешь его в детский сад отвести? У него же путёвка есть. Только меня не записали как доверенное лицо, тебе придётся самой паспорт показать на проходной. Ну ты ж умеешь, мам.
Я помолчала. У меня в этот день была сдача квартального отчёта налоговой. Я отпросилась у начальницы на полдня – та посмотрела с лёгким раздражением, но кивнула. Сорок минут везла Тимошу в его сад на другой конец города – сорок минут туда на двух автобусах с пересадкой, сорок обратно. Час двадцать я потеряла. Потом ещё час уговаривала охранника пропустить меня без доверенности – пришлось звонить заведующей, объясняться, краснеть.
Вечером Карина не приехала. Написала в десять часов вечера: «Мам, ну ты ж понимаешь, поздно уже. Завтра утром заберу, обещаю».
Не забрала.
Во вторник я снова отпрашивалась с работы, чтобы забрать Тимошу из сада. В среду везла его к стоматологу – у него выпадала молочная пломба, а Карина была «на встрече». В четверг я купила ему новые сандалии, потому что старые натирали – тысяча восемьсот рублей в детском магазине, я ещё подумала «дороговато», но мальчик плакал. В пятницу я готовила обед, ужин, стирала его футболочки и носочки в раковине, потому что одного комплекта на неделю не хватает.
В субботу Карина позвонила бодрым голосом.
– Мам, мы тут с девчонками собрались в спа на выходные. Я уже заплатила, не пропадать же деньгам. Ты ведь не против ещё пару дней? Тимоша же у тебя как сыр в масле.
Я смотрела на спящего Тимошу и считала. Неделя. Целая неделя. Ни одного дня без него. Ни одного вечера для себя. Я не помыла окна, не сходила в баню с подругой, не дочитала книгу, которую начала ещё в прошлое воскресенье.
– Карина, мы так не договаривались. Ты сказала – на выходные.
– Ой, мам, ну что ты как маленькая. Тебе же в радость, ты сама говорила. И Тимоше с тобой хорошо, он не плачет, не капризничает.
– Не плачет, потому что я с ним сижу. А ты где?
– Мам, мне правда надо отдохнуть. Я устала. Декрет, потом сразу работа, я выгораю. Психолог сказал – мне нужно время для себя, иначе я сорвусь на ребёнке.
Я положила трубку, не дослушав про психолога. Тимоша заворочался во сне и пробормотал что-то про машинку. Я укрыла его пледом и подоткнула с боков.
Выгораю. Слово какое-то новое, модное. У меня тоже квартальный отчёт горит, между прочим. И спина болит. И мне врач полгода назад сказал – «обязательно в санаторий, иначе грыжа». А я никому не говорю. Я просто иду и работаю.
В понедельник я позвонила сыну. Из туалета на работе, потому что в офисе нельзя громко.
– Игорь, ты вообще в курсе, где твой ребёнок?
– У тебя, мам. А что?
– А то, что Тимоша у меня девятый день. Карина «работает», «отдыхает», «выгорает», теперь вот в спа. Я тоже работаю, я тоже устаю, у меня квартальный отчёт. Заберите ребёнка.
Игорь замялся. Игорь у меня всегда мялся, когда надо было сказать жене что-то неприятное. Он у меня хороший, но мягкий. С детства такой – чтобы никого не обидеть.
– Мам, ну она правда устала. И тебе же не сложно? Ты ж пенсионерка почти.
Я чуть трубку не уронила прямо в унитаз.
– Я не пенсионерка. Мне пятьдесят восемь. Я работаю бухгалтером и зарабатываю себе на жизнь сама. Я не нянька на полной ставке без зарплаты и без выходных.
– Мам, ну ты чего. Я с ней поговорю, обещаю.
Не поговорил. Или поговорил, но без толку – знаю я эти разговоры, видела за тридцать с лишним лет собственного брака. В среду вечером я случайно зашла в инстаграм невестки – не специально, подружка с работы скинула ссылку, мол, посмотри, что твоя сноха выкладывает, а ты вон с мальчиком сидишь.
Я открыла и оцепенела.
Карина в розовом купальнике у бассейна с надувным фламинго. Карина с бокалом чего-то зелёного и трубочкой, надпись «детокс». Карина в обнимку с какой-то блондинкой с подписью: «Девичник века, мы заслужили». Карина на массажном столе, в полотенцах, лицо в маске из глины.
Я листала ленту и считала. За эти десять дней – четыре поста из спа, два из ресторана, одно видео из спортзала, селфи с маникюра. И ни одного фото с сыном. Ни одного. Как будто его нет вообще.
А я в это время варила ему манную кашу с маслом, водила в сад, читала про экскаватор в двадцатый раз, мыла после него ванну, стирала колготки и тратила свои деньги. И не выкладывала никуда. Потому что когда живёшь – не до фоточек.
Я взяла телефон и набрала Карину. Руки уже не дрожали – я была холодная и злая.
– Карина, я завтра привожу Тимошу к вам домой в восемь утра. Будь готова открыть.
– Мам, я не могу, у меня там планы.
– Карина. Это твой ребёнок. Не мой. Завтра в восемь.
– Ты что, истеришь на пустом месте?
– Я сообщаю.
Я положила трубку. Утром в восемь я приехала к их дому на такси, чтобы Тимошу не таскать в автобусе с рюкзачком. Карина открыла в шёлковом халате, заспанная, недовольная, без макияжа, бровь дёрнулась. Тимоша побежал к ней с криком «мама», и она поморщилась, словно к ней лезла кошка с улицы.
– Мам, ну хоть бы предупредила нормально, я бы хоть ребёнка во что-то одела.
– Я предупредила вчера в девять вечера. Этого достаточно.
Я повернулась и ушла. Спускаясь по лестнице, слышала, как наверху Тимоша что-то говорит, а Карина раздражённо отвечает: «Тимоша, не висни, мама ещё не проснулась».
Дома я сварила себе кофе, села на кухне и впервые за десять дней почувствовала тишину. Хорошая тишина. Своя. Я смотрела в окно на голубей на карнизе и думала – ну вот, всё закончилось.
Не закончилось.
В пятницу вечером в дверь позвонили. Карина. С Тимошей на руках, с его рюкзачком и пакетом памперсов «на ночь».
– Мам, выручи. Мы с Игорем в кино идём, на свидание. Сто лет вдвоём не были, представляешь, мы как чужие стали. На два часа всего, я к десяти заберу, кровь из носу.
Я смотрела на неё и не могла понять – она издевается? Или правда верит, что я уже всё забыла за неделю?
– Карина, на час. Не на два. И в десять я выставлю его на лестничную клетку, если ты опоздаешь хоть на минуту.
– Мам, ну ты грубая стала какая-то. Тебя как будто подменили.
Я взяла Тимошу. Он прижался ко мне и сказал «бабушка», и сердце моё снова растаяло – ну как на него злиться, он-то при чём. Я покормила его макаронами с сыром, поиграла в машинки, искупала в пене «земляничка». В десять часов Карина не пришла. В одиннадцать прислала смс: «Мы с Игорем зашли в бар после кино, ну ты понимаешь, романтика. Утром заберу, поспи, мам».
Утром не забрала. И днём тоже. В обед Тимоша начал кашлять – сухим, лающим кашлем. К вечеру – температура тридцать восемь и пять, щёки красные, глаза блестят, сопли рекой. Я звонила Карине шесть раз. Шесть. Не взяла трубку ни разу. Игорь ответил один раз – сказал, что Карина уехала к подруге на дачу, телефон, видимо, не ловит, а у него сегодня смена до десяти и он никак.
– Игорь, у твоего сына температура тридцать восемь и пять. Привези жаропонижающее или приезжай сам. Это не просьба.
– Мам, я на работе до десяти, я не могу уйти. Ну дай ему нурофен какой-нибудь, у тебя же есть наверняка.
У меня не было. У меня дома только взрослые лекарства – от давления, от спины, от головы. Я в полночь, в халате под пальто, в тапках под сапоги, бежала в дежурную аптеку за два квартала. Купила нурофен детский, парацетамол сироп, спрей в горло, капли в нос. Тысяча двести рублей.
Утром повезла Тимошу к платному педиатру – в районную поликлинику в субботу не записаться, а ждать понедельник я не могла. Приём, осмотр, анализы экспресс, рентген грудной клетки на всякий случай, антибиотик в уколах, жаропонижающее. Сорок тысяч рублей.
Сорок тысяч.
Те самые сорок тысяч, которые я полгода откладывала с зарплаты на путёвку в санаторий. У меня спина, мне врач ещё в феврале сказал – обязательно, обязательно, иначе грыжа и операция. Я считала каждую тысячу, я не покупала себе ту весеннюю кофту, которую видела в марте на распродаже за две тысячи семьсот, я экономила на хорошем кофе, пила растворимый. Я уже выбрала санаторий под Кисловодском, посмотрела отзывы, посчитала дорогу.
Я отдала эти деньги в кассу клиники и ничего не почувствовала. Совсем ничего. Только в груди стало холодно и пусто, как в выключенном холодильнике.
Тимоша спал у меня на коленях после укола, бледный, с потным лбом. Я гладила его по голове, по тёплым волосикам, и думала: всё. Это последний раз. Больше так не будет. Никогда.
Карина приехала в понедельник вечером. Загорелая, отдохнувшая, с пакетом из «Вкусвилла».
– Мамочка, ты ангел. Я тебе тут йогуртов греческих привезла, и сыр такой, ты любишь. Как наш мальчик?
– Наш мальчик чуть в больницу не попал. У него была температура тридцать девять. Я ночью бегала в аптеку, утром везла к платному врачу.
– Ой, ну дети болеют, что ж теперь поделаешь. Ты ж бабушка, у тебя опыт.
– Карина. Сядь.
Она села. Удивлённо. Я никогда раньше с ней так не разговаривала – всегда мягко, всегда «доча», всегда с улыбочкой. А тут моим голосом говорил кто-то другой – холодный, ровный, как диктор на вокзале.
– Тимоша у меня тридцать дней. Из последних тридцати – двадцать восемь. Я считала по календарю. Я отпрашивалась с работы шесть раз. Я потратила на него своих денег пятнадцать тысяч – еда, памперсы, сандалии, аптека по мелочи, такси. Не считая сорока тысяч у врача в субботу. Я не была в санатории, на который копила полгода. У меня грыжа в пояснице, мне нужно лечение.
– Мам, я тебе всё отдам, ну что ты прям, как из-за денег.
– Не надо. Мне не деньги нужны. Мне нужно, чтобы ты поняла одну вещь – я не нянька. Я бабушка. Один раз в неделю, в субботу днём, на четыре часа – с радостью, с пирогом, с мультиками. Дальше – ты мать. Ты родила – ты и отвечаешь.
– Ты что, отказываешься от собственного внука?
– Я отказываюсь от твоего отдыха за мой счёт.
Карина побледнела. Потом покраснела пятнами. Потом сделала лицо, какое делают в плохих сериалах – оскорблённая невинность с дрожащим подбородком.
– Игорь обо всём узнает.
– Игорь уже знает. Я ему звонила в понедельник из туалета на работе. Он сказал, что ты «выгораешь». Я тоже выгораю, Карина. Только мне никто йогурты греческие не носит, и в спа меня никто не приглашает.
Она схватила Тимошу под мышку, как кулёк, вместе с пакетом памперсов, и выскочила, хлопнув дверью так, что задребезжали чашки в серванте, а кошка соседская в подъезде заорала.
Я подождала, пока в подъезде стихнут шаги. Потом подошла к двери и тихо, без эмоций, повернула ключ в замке на два оборота.
На следующий день, во вторник, я вызвала мастера и сменила личинку. Дала ему две тысячи и не торговалась. Старый комплект ключей у Карины был свой – пусть подавится, пусть на стену повесит. Новый – только у меня в сумочке и у Игоря в почтовом ящике. И инструкция Игорю в записке: «Сначала позвони. Потом приходи. Карину не приводи без согласования за сутки».
Я сделала это и села пить чай с лимоном. Руки не дрожали. Голос внутри не шептал «а вдруг ты не права, а вдруг ты плохая мать и плохая бабушка». Я была спокойна, как замороженное озеро в январе.
Только где-то в груди кольнуло – а Тимоша? Тимоша же не виноват ни в чём.
Я отпила чай и сказала вслух, в пустую кухню, в стену с обоями в мелкий цветочек:
– Тимоша не виноват. Но и я не виновата. И спасать его от собственной матери я не нанималась. У него есть мать, у него есть отец, у него есть бабушка по линии Карины в деревне под Рязанью. Пусть разбираются между собой, кто будет его растить.
Прошёл месяц.
Карина мне не звонит. Не пишет. Не поздравила с днём ангела на той неделе, хотя раньше всегда писала, пусть даже одну строчку с сердечком.
Игорь приходит раз в неделю по вторникам, как договорились в записке, забирает банку борща и литр компота. Молчит. Один раз сказал: «Мам, ты её сильно обидела, она плакала». Я ответила: «А меня она не обидела? А когда я в полночь в халате под пальто бежала за нурофеном – это что было?» Он ничего не ответил, посмотрел в пол и ушёл.
Тимошу я не вижу. Знаю от соседки с третьего этажа, у которой сват живёт в одном подъезде с Кариной, что ребёнка отвезли к её маме в деревню под Рязань – «на воздух, на парное молоко, на всё лето». На два месяца. Сама Карина, как мне доложила та же соседка через сват, сейчас на Бали с подругами. Загорает. Постит сторис с коктейлями в кокосах и закатами над океаном. Игорь дома один, ест мой борщ.
А я в субботу уехала в санаторий. Деньги собрала заново – заняла у сестры пятнадцать тысяч под честное слово, премию квартальную выписали неожиданно, ещё двенадцать, остальное наскребла из заначки на чёрный день. Лежу сейчас в палате с видом на сосны и дорожку из плитки, после массажа и физиопроцедур, и впервые за полгода спина не болит. Совсем. Я могу нагнуться завязать шнурок без стона.
В груди иногда щемит. Тимоша. Маленький, тёплый, пахнет молоком и пластилином, говорит «бабушка» и тыкается носом в шею. Я по нему скучаю. Очень. До слёз иногда, по вечерам, когда в санатории тихо.
Но я знаю одно: если бы я не отвезла его тогда в восемь утра на порог его собственной матери, он бы жил у меня до школы. А Карина бы и в первый класс его потом ко мне записывала – «мам, ну ты ж дома, тебе не сложно, у тебя время есть». Потом продлёнка у меня. Потом каникулы у меня. Потом – вторая её беременность, и второй ребёнок тоже у меня. И моя жизнь окончательно превратилась бы в жизнь чужого человека.
Я не сижу дома. Я живу. Первый раз за тридцать с лишним лет – для себя. Я хожу в санатории на танцы по вечерам, представляете? В пятьдесят восемь, в спортивном костюме, и кружусь под «Червону руту». Я даже не помнила, что я так умею.
Вот только не отпускает один вопрос. И ночью иногда проснусь и думаю.
Не жестоко ли я с маленьким поступила, что отвезла его утром на порог к матери и развернулась, не зайдя? Может, надо было ещё потерпеть, ещё пару месяцев, ещё разок поговорить по-хорошему? Может, я и правда сорвалась раньше времени, бабка-истеричка, и теперь внука лишилась навсегда?
Или иначе эту бабу было не остановить, и я всё сделала правильно, и поздно начала, и зря молчала первый месяц?