Марина Сергеевна помешивала деревянной лопаткой картошку на сковороде и прислушивалась к звукам из прихожей. Ключ в замке повернулся дважды — сын всегда запирал дверь на оба оборота, привычка с детства. Она улыбнулась и, не оборачиваясь, крикнула в коридор:
— Сынок, ты? Мой руки и иди на кухню, ужин готов!
Она ждала привычного «иду, мам», но в ответ услышала какую-то возню и приглушённый шёпот. Марина Сергеевна нахмурилась и убавила огонь под сковородой. В их с Артёмом квартире посторонних не бывало. Последний раз гости заходили, наверное, на прошлый Новый год, когда забегала соседка тётя Рая за солью.
— Артём, ну ты где? — повторила она громче, вытирая руки о передник и направляясь в прихожую.
То, что она увидела, заставило её замереть на пороге.
Артём стоял, виновато улыбаясь, и держал за руку девушку. Невысокую, худощавую, с длинными прямыми волосами, выкрашенными в холодный блонд. На девушке был короткий кожаный пиджак, явно дорогой, узкие джинсы и ботильоны на высоком каблуке. В ушах поблёскивали массивные серьги. Марина Сергеевна сразу отметила, что девица смотрит не на неё, а куда-то поверх её головы, оценивающим взглядом обводя стены прихожей с выцветшими обоями и старой вешалкой.
— Мам, вот познакомься, — выпалил Артём, чуть подталкивая спутницу вперёд. — Это Алёна. Она моя девушка и теперь будет жить с нами.
Марина Сергеевна опешила. Она перевела взгляд с сына на гостью и обратно. За все двадцать лет жизни Артёма он никогда не приводил домой девушек. Ни разу не задерживался допоздна, всегда звонил, если опаздывал на пять минут. И вдруг — такое заявление.
— Добрый вечер, — произнесла Марина Сергеевна, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже поднималась волна нехорошего предчувствия.
— Здрасте, — нехотя протянула Алёна, даже не улыбнувшись. Её взгляд наконец остановился на Марине Сергеевне, скользнул по домашнему халату в цветочек и стоптанным тапочкам. В глазах девушки промелькнуло что-то похожее на брезгливость.
В прихожей повисла неловкая пауза. Марина Сергеевна сглотнула ком в горле, но взяла себя в руки. Обижать сына она не хотела. Артём у неё был золотой: учился на четвёртом курсе строительного института, по дому помогал, никогда не грубил. Если уж он выбрал такую девушку, значит, так тому и быть.
— Ну проходите, чего встали, как не родные, — Марина Сергеевна попыталась улыбнуться. — Пойдёмте ужинать и знакомиться. Я как раз картошечки с курочкой нажарила, салат нарезала. Чайник горячий.
Она развернулась и пошла на кухню, надеясь, что гости последуют за ней. Посуду она уже расставила — две тарелки, как всегда. Теперь придётся доставать третью.
— Мы вообще-то в кафе уже поели, не будем ужинать, — донёсся из прихожей капризный голос Алёны. — Тёма, а где твоя комната? Я устала, хочу прилечь. И мне нужно в душ.
Марина Сергеевна замерла с тарелкой в руке. Она обернулась и увидела, как Артём, быстро скинув кроссовки, суетится вокруг девушки.
— Да, конечно, проходи, не стесняйся, — залепетал он. — Вот моя комната, ванная прямо по коридору, полотенце чистое на полке. Мам, ты не против, если Алёна пока отдохнёт? Она правда устала, мы долго шли пешком.
— Конечно, пусть отдыхает, — ответила Марина Сергеевна, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Алёна, не сказав больше ни слова, прошла в комнату Артёма и закрыла за собой дверь. Марина Сергеевна услышала, как щёлкнула задвижка. Она перевела взгляд на сына.
— Сынок, ты прости меня, конечно, но можно было бы и предупредить, что придёшь не один, — тихо проговорила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я бы приготовила что-то другое, комнату проветрила.
— Мам, ну прости, всё так неожиданно получилось, — Артём виновато потёр затылок. — Понимаешь, Алёна поссорилась с отцом. Сильно. И ей некуда идти. Я не мог её бросить.
— С отцом поссорилась? — переспросила Марина Сергеевна, присаживаясь на табурет. — А что, он её из дома выгнал, что ли?
Артём вздохнул и сел напротив.
— Ты понимаешь, у Алёны отец бизнесмен. Серьёзный человек. И когда он узнал, что она со мной встречается, устроил скандал. Сказал, что я ей не пара, что она должна встречаться с кем-то из их круга. Они поругались, и она ушла. Ей реально некуда идти, мам.
Марина Сергеевна всплеснула руками.
— Сынок, да зачем тебе такая девушка? Ты слышишь, что говоришь? Её отец тебя за человека не считает, недостойным находит. Зачем тебе такое унижение? Ты у меня умный, красивый, образование получишь, на работу выйдешь. Зачем терпеть к себе такое отношение с порога?
— Мам, мне всё равно, что там её отец думает, — отрезал Артём, и в его голосе послышались стальные нотки. — Я Алёну люблю. И она будет жить с нами. Это моё решение.
Марина Сергеевна хотела возразить, но осеклась. Она видела, как горят глаза у сына, и понимала, что спорить сейчас бесполезно. Лишь тихо сказала:
— Ладно, сынок. Живите. Только я тебя прошу, будь осторожен.
Артём кивнул, чмокнул мать в щёку и ушёл в свою комнату. Дверь за ним закрылась, и Марина Сергеевна осталась на кухне одна.
Она сидела, глядя на остывающую картошку с курицей, на три нетронутые тарелки. Взяла вилку, поковыряла салат, но кусок в горло не лез. В квартире стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь звуком льющейся воды в ванной. Раньше по вечерам она заходила к Артёму, они болтали о прошедшем дне, смотрели вместе какой-нибудь фильм или просто пили чай. Неужели больше этого не будет никогда?
На глаза навернулись слёзы. Марина Сергеевна смахнула их ладонью, убрала еду в холодильник и пошла в спальню. Сна не было до полуночи. Она лежала, прислушиваясь к каждому шороху, и думала о том, как круто изменилась её жизнь за один вечер.
Утром Марина Сергеевна поднялась раньше обычного. Встала в шесть, хотя будильник был поставлен на семь. Она решила приготовить что-то особенное, чтобы наладить отношения с нежданной гостьей. Замесила тесто, нажарила целую гору сырников, достала из кладовки баночку абрикосового джема собственного приготовления. Заварила свежий чай, нарезала бутерброды с маслом и сыром. На кухне запахло ванилью и уютом.
Из комнаты Артёма долго не доносилось ни звука. Марина Сергеевна уже начала волноваться, не пора ли будить, но тут послышались шаги и негромкие голоса. Она вышла в коридор и увидела, что молодые уже одеты и направляются к выходу.
— Сынок, подожди, куда? А завтрак? — растерянно спросила Марина Сергеевна. — Я сырников напекла, как ты любишь.
Артём замялся, переводя взгляд на Алёну. Та стояла, скрестив руки на груди, и недовольно морщила нос.
— Мы в кафе позавтракаем по дороге, — ответила за него Алёна. — Сырники вредные, там же сахар и масло. Я за фигурой слежу. И вообще, я привыкла завтракать овсянкой на воде и зелёным чаем, а не жареным тестом.
Марина Сергеевна опешила. Она перевела взгляд на горку румяных сырников, на которые потратила час времени и последний творог из пачки.
— Ну неужели вас в кафе полезным накормят? — с обидой в голосе произнесла она. — Там тоже и масло, и сахар, только за деньги. А я от души готовила.
— Тёма, пошли, мы опаздываем, — бросила Алёна, проигнорировав слова женщины, и первой вышла на лестничную клетку.
Артём виновато посмотрел на мать, пожал плечами и, прошептав «прости, мам», поспешил за девушкой. Дверь захлопнулась.
Марина Сергеевна стояла посреди прихожей, сжимая в руке кухонное полотенце. Обида душила её. Она вернулась на кухню, села за стол и разрыдалась в голос.
— Да что же это такое, — причитала она сквозь слёзы. — Откуда только взялась эта девица. Жили же душа в душу, и на тебе. Ни доброго слова, ни спасибо.
Выплакавшись, она поднялась, вытерла лицо и машинально пошла в комнату сына. Дверь была приоткрыта. Марина Сергеевна заглянула внутрь и ахнула: диван был расправлен, постельное бельё скомкано, на полу валялись джинсы Артёма, а на подоконнике стояла пустая чашка с засохшим кофе. Девушка даже не удосужилась заправить за собой постель.
— Ой, сынок, — вздохнула Марина Сергеевна, принимаясь за уборку. — Что же ты за жену себе выбрал.
Последующие дни были похожи один на другой. Алёна с Мариной Сергеевной почти не разговаривали. Девушка целыми днями сидела в комнате Артёма с ноутбуком, громко разговаривала по телефону с подругами, обсуждая шмотки и чью-то неудачную свадьбу, а по вечерам, когда Артём возвращался с учёбы, они уходили гулять или уезжали в город. Марина Сергеевна готовила ужины, которые почти всегда оставались нетронутыми, а потом молча убирала еду в холодильник. Сын стал каким-то чужим, отстранённым. На все попытки поговорить отвечал односложно и быстро уходил к Алёне.
Примерно через две недели Артём зашёл на кухню, когда Марина Сергеевна мыла посуду.
— Мам, нам поговорить надо.
У Марины Сергеевны ёкнуло сердце. Она выключила воду и повернулась к сыну.
— Что случилось?
— Мам, ты только не переживай, — Артём мялся, не зная, куда деть руки. — Алёна беременна.
Марина Сергеевна медленно опустилась на табурет. Такого поворота она точно не ожидала.
— Господи, сынок. А жить вы на что будете? Тебе ещё два года учиться. Алёна, как я понимаю, тоже не работает.
— Я уже всё решил, — твёрдо сказал Артём. — Переведусь на заочное отделение и пойду работать. Можно грузчиком устроиться, можно курьером. Придумаю что-нибудь. Отец Алёне карточки заблокировал, так что рассчитывать не на кого. Придётся крутиться.
— То-то я смотрю, она больше по кафе не ходит, — горько усмехнулась Марина Сергеевна. — Ну уж нет, сынок. Я тебя растила и учила не для того, чтобы ты грузчиком работал. Сама мыть подъезды пойду, а ты институт не бросишь.
В тот вечер Марина Сергеевна сказала про подъезды просто потому, что эта мысль первой пришла ей в голову. Она работала в районной поликлинике регистратором, зарплата была скромной, но стабильной. Однако теперь, когда в семье ожидалось прибавление, денег нужно было больше. Много больше.
Прошло три месяца. За это время Алёна немного округлилась, перестала краситься так ярко и чаще сидела дома, жалуясь на токсикоз. Отношения между женщинами оставались натянутыми, но Марина Сергеевна старалась не лезть, понимая, что в положении девушке нужен покой.
Марина Сергеевна всерьёз подумала о подработке и позвонила в местную управляющую компанию. Там как раз требовалась уборщица на утренние часы — мыть подъезды в соседних домах. Работать нужно было с шести до восьми утра, а основная смена в поликлинике начиналась в десять. Она прикинула, что успеет, и согласилась.
И вот настал первый рабочий день. Марина Сергеевна проснулась в половине шестого утра, когда за окном ещё было темно. Она тихонько, чтобы не разбудить сына и Алёну, оделась в старенький спортивный костюм, повязала косынку, взяла ведро и швабру, которые заранее приготовила в коридоре. Оставалось только обуться и выйти.
Вдруг в дверь постучали. Громко, настойчиво, требовательно. Марина Сергеевна вздрогнула от неожиданности. Сердце заколотилось где-то в горле. Кто мог прийти в такую рань?
Она осторожно подошла к двери и спросила, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо:
— Кто там?
Из-за двери послышался мужской голос, низкий и властный:
— Открывайте. Коршунов здесь живёт?
Марина Сергеевна отперла замок и приоткрыла дверь. На пороге стоял широкоплечий мужчина в дорогом чёрном пальто. У него были коротко стриженные седые волосы, тяжёлый подбородок и холодные серые глаза, которые, казалось, видели собеседника насквозь. За его спиной маячил ещё один, помоложе, с непроницаемым лицом — явно охранник или водитель.
Мужчина шагнул вперёд, не дожидаясь приглашения, и Марина Сергеевна отступила назад, прижимая к груди тряпку.
— Вы кто? — спросила она, чувствуя, как от страха пересыхает во рту.
— Я Глеб Викторович, — отчеканил мужчина, оглядывая прихожую с брезгливым прищуром. — Отец Алёны. Я знаю, что она здесь. Где моя дочь?
В этот момент из комнаты Артёма, кутаясь в одеяло, вышла заспанная Алёна. Увидев отца, она застыла, а потом в её глазах мелькнул испуг.
— Папа? Ты как нас нашёл?
— Телефон твой отследили, — отрезал Глеб Викторович. — Собирайся, мы уезжаем. Немедленно.
Из комнаты следом вышел Артём, на ходу натягивая футболку. Увидев в своей квартире незнакомого грозного мужчину, он инстинктивно заслонил собой Алёну.
— Эй, вы что здесь устроили? Это наш дом! Вы кто такой?
— Я её отец, — холодно произнёс Глеб Викторович, смерив парня уничтожающим взглядом. — А ты, как я понимаю, тот самый Артём, из-за которого моя дочь сбежала из дома. Не впечатляет.
— Послушайте, — начал Артём, сжимая кулаки. — Я люблю вашу дочь. И мы решили жить вместе. У нас будет ребёнок.
— Ребёнок? — Глеб Викторович криво усмехнулся. — Ты содержишь мою дочь в этой конуре, кормишь её дешёвой едой, а её мать, — он кивнул на Марину Сергеевну, — как я погляжу, собирается мыть подъезды за копейки, чтобы вас прокормить. Я всё о вас знаю. Алёна, ты серьёзно хочешь, чтобы твой ребёнок рос в нищете?
— Я не вернусь! — выкрикнула Алёна, и в её голосе послышались истерические нотки. — Ты меня слышишь? Я лучше в коммуналке с Тёмой, чем в твоём особняке, где шагу нельзя ступить без твоего разрешения! Ты мне всю жизнь сломал!
Глеб Викторович не удостоил дочь ответом. Он повернулся к Марине Сергеевне, которая молча наблюдала за происходящим, прижав руку к груди.
— А с вами, уважаемая, у меня отдельный разговор будет, — ледяным тоном произнёс он. — Ждите юриста. Ваш сын мне ещё ответит по всей строгости закона.
— Какая юрист? — тихо спросила Марина Сергеевна. — Вы о чём?
— О совращении малолетних, вот о чём, — отчеканил Глеб Викторович и, развернувшись, вышел в подъезд, громко хлопнув дверью. Его охранник молча последовал за ним.
В квартире повисла звенящая тишина. Артём, бледный как полотно, смотрел на Алёну, которая уткнулась лицом в его плечо и тихо плакала.
Марина Сергеевна медленно перевела взгляд с захлопнувшейся двери на сына, а потом на Алёну. В голове у неё вихрем проносились слова «совращение малолетних» и «юрист».
Она сделала шаг вперёд и тихо, но очень внятно спросила:
— Артём, а Алёне-то хоть восемнадцать лет есть?
Алёна вздрогнула и ещё крепче прижалась к Артёму, не поднимая глаз.
Ответа не последовало. В коридоре слышалось только прерывистое дыхание троих людей и удаляющийся звук шагов на лестничной клетке.
Вопрос Марины Сергеевны повис в воздухе, словно тяжёлое грозовое облако. Артём стоял, опустив голову, и молчал, переминаясь с ноги на ногу. Алёна ещё крепче вцепилась в его плечо, и только плечи её мелко вздрагивали.
Марина Сергеевна медленно опустилась на стоящую в прихожей старую банкетку. Ноги её не держали. В голове шумело, а перед глазами всё плыло, как в душном тумане.
— Я жду ответа, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Артём. Посмотри на меня.
Сын поднял глаза. В них плескался страх, смешанный с упрямством. Таким взглядом он смотрел на неё в детстве, когда разбивал любимую мамину вазу, но ни за что не хотел признаваться.
— Мам, — выдавил он наконец. — Ей семнадцать. Будет восемнадцать через четыре месяца. Мы просто хотели переждать этот срок, чтобы её отец не смог ничего сделать. Понимаешь? Мы думали, он не узнает, где мы. Алёна телефон выключила, сим-карту выбросила. Мы не знали, что он нас выследит.
Марина Сергеевна закрыла глаза и медленно выдохнула. Семнадцать. Её сын, её мальчик, которому она отдала всю жизнь, вляпался в историю, которая пахнет не просто скандалом, а уголовным делом. Она работала в поликлинике регистратором, каждый день общалась с разными людьми и кое-что понимала в законах. Связь с несовершеннолетней, даже по обоюдному согласию, — это статья. А если отец девушки влиятельный, как он заявил, то Артёма могут просто растоптать.
— Господи, — прошептала она. — Сынок, что же ты наделал.
Алёна оторвалась от плеча Артёма и подняла заплаканное лицо. Глаза у неё опухли, тушь размазалась, но даже сейчас в её чертах проглядывало что-то породистое, холёное, что не мог скрыть ни испуг, ни домашняя растянутая футболка Артёма, которую она накинула второпях.
— Марина Сергеевна, — тихо, почти шёпотом заговорила она. — Тёть Марин… Вы не думайте, я правда люблю Артёма. И я не хотела, чтобы так вышло. Я не думала, что отец настолько… что он совсем озвереет. Он же не меня защищает. Ему плевать на меня. Ему стыдно.
Она всхлипнула и вытерла нос тыльной стороной ладони.
— Вы не знаете его. У него бизнес, партнёры, какая-то дурацкая репутация. Он уже год назад решил, что я должна выйти замуж за сына его компаньона. Чтобы объединить капиталы или что-то в этом роде. А тут появляется Артём. Обычный парень, не из их круга. Для отца это как пощёчина. Он не меня хочет вернуть, он хочет наказать Артёма за то, что тот посмел влезть в его планы. И вас заодно.
Марина Сергеевна слушала её, и внутри у неё всё переворачивалось. Она смотрела на эту девочку, которая ещё вчера казалась ей наглой и избалованной, и видела перед собой испуганного подростка, запутавшегося в интригах собственного отца. Но жалость жалостью, а страх за сына перевешивал всё.
— А ты сама понимаешь, что наделала? — спросила она у Алёны. — Ты встала между моим сыном и тюрьмой. Какая тут любовь, если за неё могут посадить?
— Мам! — воскликнул Артём. — Ну какая тюрьма? Мы же любим друг друга! Всё по согласию! Какое дело государству до нашей личной жизни?
— Сынок, — Марина Сергеевна покачала головой. — Я в регистратуре работаю, наслушалась всякого. Приходят к нам и следователи, и адвокаты. Если родители несовершеннолетней напишут заявление, то твоё «согласие» никого не волнует. По закону ты — взрослый мужчина, а она — ребёнок. Вот так это выглядит в суде.
Артём побледнел так, что губы стали почти серыми. Он открыл рот, но не смог выдавить ни звука.
В прихожей повисла тяжёлая тишина. Слышно было только, как на кухне капает вода из неплотно закрытого крана да за окном шумит ранний утренний ветер.
— Я уйду, — вдруг твёрдо сказала Алёна.
Она выпрямилась, отпустила плечо Артёма и посмотрела Марине Сергеевне прямо в глаза. В её взгляде читалась странная смесь отчаяния и решимости.
— Прямо сейчас. Вернусь к отцу, скажу, что Артём тут ни при чём. Что я сама его соблазнила, что он не знал, сколько мне лет. Я всё возьму на себя. Он не будет писать заявление, если я вернусь. Ему нужна не ваша семья, ему нужна я под его контролем.
— Алёна, ты с ума сошла? — Артём схватил её за руку. — Я тебя никуда не пущу! Я сам с ним поговорю, по-мужски!
— Не надо, Тёма, — она горько улыбнулась и высвободила руку. — Ты его не знаешь. Он не остановится, пока не уничтожит тебя и твою маму. У него цель — не мы, а вы. Он любит ломать тех, кто слабее. Я должна идти. Так будет лучше.
Она решительно направилась в комнату Артёма, чтобы собрать свои немногочисленные вещи — те, что успела привезти из дома за эти месяцы. Марина Сергеевна и Артём молча смотрели ей вслед.
Но не успела Алёна скрыться за дверью комнаты, как в прихожей снова раздался стук. На этот раз не громкий и требовательный, а короткий, деловой — тук-тук-тук.
Марина Сергеевна вздрогнула и переглянулась с сыном. Артём шагнул к двери и посмотрел в глазок. Лицо его вытянулось.
— Там какой-то мужик с портфелем, — прошептал он. — И тот, второй, охранник, сзади стоит.
— Открывай, — устало сказала Марина Сергеевна, поднимаясь с банкетки. — Всё равно деваться некуда.
Артём щёлкнул замком и распахнул дверь. На пороге стоял худощавый мужчина лет пятидесяти в строгом сером костюме и при галстуке. В руках он держал кожаный портфель, на носу поблёскивали очки в тонкой золотой оправе. За его спиной маячил давешний охранник.
— Доброе утро, — сухо произнёс мужчина, переступая порог без приглашения. — Меня зовут Пётр Аркадьевич. Я адвокат Глеба Викторовича Савельева. Позвольте пройти на кухню, разговор предстоит серьёзный.
Он не спрашивал разрешения — он ставил перед фактом. Марина Сергеевна молча посторонилась, пропуская его вглубь квартиры. Артём сжал кулаки, но промолчал. Алёна, услышав голос адвоката, вышла из комнаты и застыла в коридоре, прижимая к груди небольшую спортивную сумку.
На кухне Пётр Аркадьевич по-хозяйски уселся за стол, положил перед собой портфель, щёлкнул замками и извлёк тонкую пластиковую папку. Марина Сергеевна, Артём и Алёна остались стоять, не зная, куда себя деть.
— Присаживайтесь, — адвокат кивнул на свободные табуреты. — Разговор будет долгим и, боюсь, для вас не самым приятным.
Они расселись. Марина Сергеевна села напротив адвоката, сложив руки на коленях. Артём и Алёна — по бокам от неё, словно нашкодившие школьники перед директором.
Пётр Аркадьевич поправил очки и открыл папку. Внутри лежали какие-то бумаги, исписанные мелким шрифтом, и, как заметила Марина Сергеевна, копии паспортов.
— Итак, — начал он бесстрастным, хорошо поставленным голосом, — я уполномочен довести до вашего сведения позицию моего доверителя, Глеба Викторовича Савельева. Ситуация складывается следующим образом. Гражданин Коршунов Артём Сергеевич, тысяча девятьсот девяносто шестого года рождения, вступил в интимную связь с несовершеннолетней Савельевой Алёной Глебовной, две тысячи пятого года рождения. На момент начала отношений Алёне было полных шестнадцать лет, в настоящее время ей семнадцать. Данный факт подтверждён и задокументирован.
Он сделал паузу и обвёл присутствующих холодным взглядом.
— Согласно статье сто тридцать четвёртой Уголовного кодекса Российской Федерации, половое сношение с лицом, не достигшим шестнадцатилетнего возраста, совершённое лицом, достигшим восемнадцатилетнего возраста, наказывается обязательными работами на срок до четырёхсот восьмидесяти часов, либо ограничением свободы на срок до четырёх лет, либо принудительными работами на срок до четырёх лет, либо лишением свободы на тот же срок.
Марина Сергеевна ахнула и схватилась за сердце. Артём сидел белый как мел. Алёна тихо заплакала, закрыв лицо руками.
— Учитывая, что на момент начала отношений Алёне было шестнадцать, — продолжил адвокат, — а в настоящее время семнадцать, и принимая во внимание тот факт, что вы, Артём, знали о её возрасте, суд может расценить ваши действия как умышленные. Перспектива реального лишения свободы весьма высока.
— Но мы же… мы по любви! — выкрикнул Артём. — Какое преступление? Она сама хотела быть со мной!
— Это не смягчающее обстоятельство, — отрезал Пётр Аркадьевич. — Суд не принимает во внимание чувства, когда речь идёт о букве закона. Особенно если потерпевшая сторона, то есть отец несовершеннолетней, настаивает на самом строгом наказании.
Он выдержал театральную паузу, давая сказанному осесть в головах присутствующих. Марина Сергеевна чувствовала, как к горлу подступает ком, а в висках стучит кровь.
— Однако, — адвокат поднял указательный палец, — мой доверитель, Глеб Викторович, человек разумный и, несмотря на всю тяжесть ситуации, готов пойти на компромисс. Он не заинтересован в публичном скандале и судебных разбирательствах, которые могут навредить репутации его семьи и бизнеса. Поэтому он предлагает мировое соглашение на следующих условиях.
Он достал из папки ещё один лист бумаги, исписанный от руки, и положил его на стол перед Мариной Сергеевной.
— Условие первое. Артём Коршунов немедленно, сегодня же, прекращает любые отношения с Алёной Савельевой. Он не ищет с ней встреч, не звонит, не пишет сообщений. Полный разрыв.
Артём дёрнулся, как от удара, но промолчал.
— Условие второе. Алёна Савельева добровольно возвращается в дом отца. В ближайшее время она будет направлена в частную клинику для прохождения полного медицинского обследования и, при необходимости, для решения вопроса с её нынешним состоянием. Глеб Викторович берёт на себя все расходы.
— Что значит «решения вопроса»? — тихо спросила Алёна, поднимая заплаканные глаза.
— Это значит, Алёна, что ваш отец считает нецелесообразным сохранение данной беременности, — спокойно ответил адвокат, не глядя на неё. — Он полагает, что ребёнок, рождённый в такой ситуации, станет обузой для вас и помешает вашему дальнейшему образованию и будущему.
— Нет! — Алёна вскочила, опрокинув табурет. — Я не позволю! Это мой ребёнок! Вы не имеете права!
— Пока вам нет восемнадцати, — ледяным тоном произнёс Пётр Аркадьевич, — все решения за вас принимает ваш законный представитель, то есть отец. Таков закон.
Марина Сергеевна смотрела на эту сцену, и внутри у неё всё кипело. Она видела, как Алёна дрожит от гнева и отчаяния, как Артём сжимает кулаки, готовый броситься на адвоката, и понимала, что ещё немного — и случится непоправимое.
— А что вы предлагаете нам взамен? — спросила она, стараясь сохранять спокойствие.
Адвокат перевёл взгляд на неё и чуть заметно улыбнулся — холодной, профессиональной улыбкой человека, привыкшего решать проблемы чужими руками.
— Разумный вопрос, Марина Сергеевна. Взамен Глеб Викторович гарантирует, что никакого заявления в правоохранительные органы подано не будет. Более того, он готов оказать вашей семье материальную помощь. Квартира большей площади в этом же районе, автомобиль Артёму для работы и учёбы, полная оплата его дальнейшего обучения в любом высшем учебном заведении по выбору. Сумма единовременной компенсации обсуждаема.
Он положил перед Мариной Сергеевной ещё один лист — на этот раз с напечатанными цифрами. Женщина опустила глаза и увидела сумму с шестью нулями. У неё перехватило дыхание. Таких денег она не видела никогда в жизни.
— Это цена свободы вашего сына, — тихо добавил адвокат. — И вашего спокойствия.
В кухне повисла гнетущая тишина. Слышно было только, как тикают старые ходики на стене да всхлипывает Алёна, уткнувшись в плечо Артёма.
Артём поднял голову и посмотрел на мать. В его глазах стояли слёзы, но голос, когда он заговорил, был твёрдым.
— Мам, не соглашайся. Я не откажусь от Алёны и от нашего ребёнка. Лучше тюрьма, чем такое предательство.
— Тёмочка, — прошептала Алёна, прижимаясь к нему.
Пётр Аркадьевич хмыкнул и убрал бумаги обратно в папку.
— Молодой человек, я бы на вашем месте не был столь категоричен. Подумайте хорошенько. Четыре года в колонии — это не романтическая прогулка. А ваша мать, между прочим, останется одна, с подорванным здоровьем и без средств к существованию. Вы об этом подумали?
Он встал, застегнул портфель и направился к выходу. В дверях обернулся и добавил:
— У вас есть ровно сутки, чтобы принять решение. Завтра в это же время я приду за ответом. И настоятельно советую вам выбрать благоразумие. Глеб Викторович не привык ждать и не прощает отказов.
Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Охранник, молча простоявший в прихожей всё это время, последовал за ним.
В квартире снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена не страхом, а отчаянием. Марина Сергеевна сидела, глядя в одну точку. Перед её глазами всё ещё стояли цифры на бумаге — сумма, которая могла бы решить все их материальные проблемы, обеспечить сыну будущее, купить им свободу и спокойствие. Но цена этой свободы была слишком высока — предать невестку и неродившегося внука, отречься от собственного сына, который выбрал любовь вместо денег.
Она подняла глаза на Артёма и Алёну, которые стояли, обнявшись, посреди кухни. Две потерянные, испуганные фигуры на фоне старых обоев в цветочек.
— Сынок, — тихо сказала она. — Я тебя не выдам. И её не выдам. Будем думать, как выкручиваться.
Артём посмотрел на мать с благодарностью, а Алёна, оторвавшись от его плеча, впервые за всё время улыбнулась — робкой, неуверенной улыбкой.
— Спасибо, тёть Марин, — прошептала она.
Марина Сергеевна кивнула и тяжело поднялась из-за стола.
— Ладно. Сейчас чай будем пить. С теми самыми сырниками, которые ты, Алёна, вредными назвала. А потом вместе подумаем, что делать. Я за свою жизнь не из таких передряг выбиралась. И не таких олигархов видала.
Она подошла к холодильнику, достала вчерашние сырники и включила плиту. На душе было тяжело, но где-то глубоко внутри уже зрела решимость. Она не даст сломать жизнь своему сыну. Чего бы ей это ни стоило.
Чайник закипел, и Марина Сергеевна разлила кипяток по кружкам. На кухне запахло мятой и мёдом — она добавила в чай сушёные листья, которые собирала летом на даче у сестры. Артём и Алёна сидели за столом, молча глядя в свои кружки. Сырники, разогретые на сковороде, лежали на тарелке нетронутыми.
Марина Сергеевна первой нарушила молчание.
— Давайте по порядку. Алёна, расскажи мне про своего отца. Кто он, чем занимается, какие у него слабые места. Ты его дочь, ты должна знать то, что другим неизвестно.
Алёна отхлебнула чай, поморщилась — слишком горячий — и отставила кружку.
— Его зовут Глеб Викторович Савельев. У него строительная фирма, «Савельев-Строй». Они строят коттеджные посёлки за городом и торговые центры. Он в городе человек известный, с мэром на дружеской ноге, с прокуратурой тоже знаком. Но я точно знаю, что он боится двух вещей: огласки и налоговой. У него половина бизнеса в серых схемах. Он всегда говорил, что репутация для бизнесмена — это девяносто процентов успеха.
— Так, — Марина Сергеевна задумалась. — А что насчёт твоей мамы? Где она?
Алёна опустила глаза.
— Мама умерла пять лет назад. Рак. После этого отец совсем с катушек слетел. Стал контролировать каждый мой шаг, с кем дружу, куда хожу. Говорил, что я его единственная наследница и должна соответствовать. А потом придумал эту историю с сыном компаньона. Его фамилия Князев, у них совместный проект. Отец решил, что если мы поженимся, то капиталы объединятся и он получит полный контроль над компанией.
— Значит, ты для него не дочь, а разменная монета, — подытожила Марина Сергеевна.
— Получается, так, — горько подтвердила Алёна.
Артём, который до этого молчал, вдруг стукнул кулаком по столу.
— Сволочь! Я ему этого не спущу! Мам, я пойду к нему сам и поговорю по-мужски. Пусть только попробует тронуть Алёну или ребёнка!
— Сядь, — спокойно сказала Марина Сергеевна. — Горячкой тут не поможешь. Он только и ждёт, чтобы ты сорвался и наделал глупостей. Тогда у него будет ещё один повод заявить в полицию. Нам нужно действовать хитрее.
Она встала, подошла к старому серванту, где за стеклом хранились фотографии и документы, и достала потёртую записную книжку. Полистав страницы, нашла нужный номер.
— У меня в поликлинике участковый терапевт — женщина очень дотошная. Её муж — подполковник полиции в отставке, сейчас работает в службе безопасности одного банка. Он в законах разбирается как никто. Я ему позвоню, посоветуюсь.
— Мам, а это не опасно? — забеспокоился Артём. — Вдруг этот Глеб узнает, что мы что-то замышляем?
— Не узнает, — отрезала Марина Сергеевна. — А если и узнает, нам скрывать нечего. Мы не преступники, в отличие от него.
Она набрала номер и вышла в коридор, чтобы поговорить без свидетелей. Артём и Алёна остались на кухне. Девушка положила голову на плечо Артёму и тихо сказала:
— Тёма, прости меня. Я втянула вас во всё это. Если бы я знала, что отец так далеко зайдёт, я бы никогда не пришла к тебе. Я бы уехала в другой город, исчезла.
— Ты что говоришь? — Артём обнял её. — Я тебя люблю. И ребёнка нашего люблю. Мы справимся. Мама у меня — кремень. Если она сказала, что мы выкрутимся, значит, так и будет.
Через десять минут Марина Сергеевна вернулась на кухню. Лицо её было сосредоточенным, но в глазах горел огонёк, которого не было видно с самого утра.
— Значит так, — сказала она, присаживаясь. — Мой знакомый, Василий Петрович, подтвердил то, что я и сама подозревала. Ситуация у нас сложная, но не безвыходная.
Она достала из кармана халата сложенный листок бумаги, на котором во время разговора делала пометки.
— Во-первых, заявление о совращении несовершеннолетней может быть подано только законным представителем, то есть отцом. Но если Алёна напишет встречное заявление о том, что её удерживают насильно, принуждают к аборту, а также что отец выгнал её из дома и не оказывает материальной поддержки, то у органов опеки возникнут серьёзные вопросы к Глебу Викторовичу. По закону родители обязаны содержать своих несовершеннолетних детей. То, что он заблокировал карточки и выставил её из дома, — это прямое нарушение.
— А если он скажет, что она сама ушла? — спросил Артём.
— Скажет, — кивнула Марина Сергеевна. — Но у нас есть свидетели. Соседи видели, как она здесь живёт, как он врывался с угрозами. Ты, Артём, свидетель. Я свидетель. Плюс Алёна может зафиксировать свои показания у нотариуса. Это будет весомо.
— А что во-вторых? — спросила Алёна.
— Во-вторых, Василий Петрович напомнил мне о статье сто шестьдесят третьей Уголовного кодекса — вымогательство. То, что адвокат предложил нам деньги в обмен на отказ от ребёнка и разрыв отношений, можно квалифицировать как вымогательство с использованием угрозы уголовного преследования. Это уже серьёзная статья для самого Глеба Викторовича.
— Но у него же адвокат опытный, — засомневался Артём. — Он наверняка всё так обставил, что не подкопаешься.
— А мы и не будем копать, — улыбнулась Марина Сергеевна. — Мы просто дадим ему понять, что знаем об этой статье. И что в случае, если он не оставит нас в покое, мы обратимся в прокуратуру с заявлением о вымогательстве. Ему это надо? Человеку с серыми схемами в бизнесе, который боится проверок как огня? Думаю, нет.
Алёна слушала, и в её глазах загоралась надежда.
— Марина Сергеевна, а откуда вы всё это знаете? Вы же говорили, что работаете в регистратуре.
— А ты думаешь, в регистратуре одни дураки сидят? — усмехнулась женщина. — К нам каждый день приходят люди с разными проблемами. И поневоле набираешься ума-разума. Плюс я всю жизнь прожила, дочка. Навидалась всякого. Знаю, как с такими, как твой отец, разговаривать.
Она допила остывший чай и решительно поднялась.
— Сейчас мы сделаем вот что. Алёна, ты садишься и пишешь заявление в двух экземплярах. Одно — в органы опеки о том, что отец выгнал тебя из дома, не оказывает материальной помощи и принуждает к прерыванию беременности. Второе — о том, что ты добровольно живёшь с Артёмом, любишь его и намерена рожать ребёнка. Это заявление мы заверим у нотариуса.
— А деньги на нотариуса? — тихо спросила Алёна.
— Деньги есть, не переживай, — отмахнулась Марина Сергеевна. — На чёрный день откладывала, вот он и настал.
— А я? — спросил Артём. — Что мне делать?
— Ты идёшь к своему декану и берёшь академический отпуск по семейным обстоятельствам. Не бросай учёбу совсем, но возьми паузу. Устроишься на работу, как и хотел, но не грузчиком, а по специальности. Я поговорю с Василием Петровичем, у него сын в строительной фирме работает, может, пристроит тебя пока подсобником. Будешь набираться опыта.
Артём кивнул. План, предложенный матерью, казался ему разумным и выполнимым.
В дверь снова постучали. На этот раз стук был осторожный, почти робкий. Марина Сергеевна подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стояла соседка, тётя Рая, с кастрюлей в руках.
— Марина, открывай, я борща принесла! — послышался её голос.
Марина Сергеевна открыла дверь. Тётя Рая, полная добродушная женщина лет шестидесяти, протиснулась в прихожую и сразу заметила незнакомую девушку на кухне.
— Ой, а у вас гости? А я со своим борщом, не вовремя, наверное.
— Вовремя, Раечка, как раз вовремя, — улыбнулась Марина Сергеевна. — Проходи, знакомься. Это Алёна, невеста Артёма. Будут у нас жить.
Тётя Рая округлила глаза, но, как женщина тактичная, лишних вопросов задавать не стала.
— Ну, давай знакомиться, дочка. Я Раиса Павловна, соседка ваша. Если что понадобится — обращайся, не стесняйся.
Алёна впервые за долгое время искренне улыбнулась.
— Спасибо, Раиса Павловна. Очень приятно.
Соседка оставила кастрюлю с борщом и, сославшись на дела, ушла. А Марина Сергеевна, глядя ей вслед, вдруг подумала, что в мире всё-таки больше добрых людей, чем злых. И с этой мыслью ей стало немного легче.
Остаток дня прошёл в хлопотах. Алёна под диктовку Марины Сергеевны написала заявления, старательно выводя буквы. Артём сходил в магазин за продуктами и заодно купил конверты и марки. Вечером они втроём сидели на кухне, пили борщ, принесённый тётей Раей, и обсуждали завтрашний разговор с адвокатом.
— Главное, — наставляла Марина Сергеевна сына и невестку, — не показывать страха. Они этого ждут. Мы должны быть спокойны и уверены в своей правоте. Пусть видят, что мы не жертвы, а равные противники.
— Мам, а если он всё равно пойдёт в полицию? — спросил Артём.
— Не пойдёт, — уверенно ответила Марина Сергеевна. — Ему скандал не нужен. Ему нужно, чтобы всё было тихо и под его контролем. А мы ему этот контроль сломаем.
Ночь прошла тревожно. Марина Сергеевна почти не спала, ворочаясь с боку на бок и прокручивая в голове возможные варианты развития событий. Артём и Алёна тоже долго не могли уснуть, прислушиваясь к каждому шороху за дверью.
Утром, ровно в восемь часов, как и было условлено, в дверь снова постучали. Марина Сергеевна, уже одетая и собранная, открыла дверь. На пороге стоял Пётр Аркадьевич с неизменным кожаным портфелем и непроницаемым выражением лица. За его спиной маячил всё тот же охранник.
— Доброе утро, Марина Сергеевна, — сухо произнёс адвокат. — Я полагаю, вы обдумали наше вчерашнее предложение.
— Проходите, Пётр Аркадьевич, — спокойно ответила женщина. — Разговор будет долгий.
Она провела его на кухню, где уже сидели Артём и Алёна. На столе лежали два запечатанных конверта и стояла кружка с горячим чаем — на этот раз для адвоката.
Пётр Аркадьевич сел, открыл портфель и приготовился записывать.
— Итак, каково ваше решение?
Марина Сергеевна выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза. Потом заговорила — тихо, но с такой стальной уверенностью, что адвокат невольно откинулся на спинку стула.
— Решение такое, Пётр Аркадьевич. Мы отказываемся от предложения вашего доверителя. Никаких денег нам не нужно. Алёна остаётся с нами. Ребёнка она рожает. Артём продолжает учёбу и устраивается на работу. А вашему Глебу Викторовичу мы предлагаем следующее.
Она взяла со стола один из конвертов и протянула адвокату.
— Здесь заявление Алёны в органы опеки о том, что отец выгнал её из дома и не оказывает материальной помощи. Второй экземпляр мы отправим по почте сегодня же, если не договоримся.
Адвокат взял конверт, но открывать не стал.
— Это блеф, — спокойно сказал он. — У Глеба Викторовича отличные связи в опеке.
— Возможно, — согласилась Марина Сергеевна. — Но есть ещё и прокуратура. А есть ещё и журналисты. Мой племянник работает в городской газете. Я уверена, что история о том, как известный бизнесмен выгоняет беременную дочь на улицу и угрожает отцу будущего ребёнка тюрьмой, вызовет большой общественный резонанс.
— Это шантаж, — нахмурился Пётр Аркадьевич.
— Нет, это встречное предложение, — поправила его Марина Сергеевна. — Мы не требуем денег. Мы требуем только одного: оставить нас в покое. Пусть Глеб Викторович забудет о нашем существовании. Алёна, когда ей исполнится восемнадцать, сама решит, хочет ли она общаться с отцом. А до тех пор он не имеет права вмешиваться в её жизнь.
Она взяла со стола второй конверт.
— А здесь, Пётр Аркадьевич, проект заявления в прокуратуру о вымогательстве. Статья сто шестьдесят третья. Ваше вчерашнее предложение денег в обмен на отказ от ребёнка и угрозу уголовным преследованием — это чистой воды вымогательство. Мы готовы направить это заявление, если Глеб Викторович не прекратит свои попытки давления.
Адвокат побледнел. Он явно не ожидал такого поворота. Привыкший иметь дело с запуганными людьми, готовыми на всё ради спокойствия, он впервые столкнулся с женщиной, которая не боялась и знала законы не хуже него.
— Вы отдаёте себе отчёт в том, что это война? — тихо спросил он.
— Отдаю, — кивнула Марина Сергеевна. — Но войну начали не мы. Мы лишь защищаем свою семью. А теперь, Пётр Аркадьевич, я попрошу вас передать Глебу Викторовичу наши условия. И напомните ему, что у него есть ровно сутки, чтобы принять решение. Если завтра в это же время мы не получим письменного подтверждения того, что он отказывается от всех претензий и обязуется не беспокоить нашу семью, мы запускаем все три механизма: опека, прокуратура, пресса.
Она встала, давая понять, что разговор окончен.
Пётр Аркадьевич медленно поднялся, взял оба конверта и, не сказав больше ни слова, вышел из квартиры. Охранник последовал за ним.
Дверь закрылась, и Марина Сергеевна, обессилев, опустилась на табурет. Артём и Алёна бросились к ней.
— Мам, ты как? — испуганно спросил Артём.
— Нормально, — выдохнула она. — Главное, первый раунд за нами.
Алёна взяла её за руку и тихо сказала:
— Спасибо вам. Я никогда не забуду того, что вы для меня сделали.
— Ладно, ладно, — отмахнулась Марина Сергеевна. — Ты теперь наша. А своих мы в обиду не даём.
За окном занимался хмурый осенний день, но в маленькой кухне Коршуновых впервые за долгое время стало чуть теплее и светлее. Они не знали, что будет завтра и какое решение примет Глеб Викторович, но чувствовали: они больше не жертвы. Они — семья, которая умеет постоять за себя.
Прошло ровно двое суток. Всё это время Марина Сергеевна, Артём и Алёна жили как на пороховой бочке. Каждый телефонный звонок заставлял их вздрагивать, каждый звук шагов на лестничной клетке казался предвестником новой беды.
Но Глеб Викторович молчал.
Марина Сергеевна по-прежнему вставала в половине шестого утра, чтобы успеть помыть подъезды до начала основной смены в поликлинике. Алёна, превозмогая токсикоз, помогала ей по дому: мыла посуду, протирала пыль, даже пыталась готовить, хотя получалось у неё пока не очень. Артём, как и советовала мать, оформил академический отпуск в институте и устроился подсобным рабочим в строительную фирму к сыну Василия Петровича. Работа была тяжёлая, но платили прилично, и главное — она давала надежду на то, что они справятся.
На третий день, ближе к вечеру, когда Марина Сергеевна вернулась из поликлиники и, переодевшись в домашний халат, собиралась разогревать ужин, в дверь снова постучали. Стук был негромкий, но настойчивый — три коротких удара с паузой.
Марина Сергеевна переглянулась с Алёной, которая сидела на кухне и перебирала гречку. Девушка побледнела и прижала руку к животу.
— Не бойся, — тихо сказала Марина Сергеевна. — Я сама открою.
Она подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стоял Глеб Викторович собственной персоной. Один, без адвоката и без охранника. Вид у него был не такой уверенный, как в прошлый раз: плечи опущены, воротник пальто поднят, в руках — букет белых роз.
Марина Сергеевна отперла замок и приоткрыла дверь, оставив цепочку.
— Что вам нужно, Глеб Викторович? — спросила она холодно.
— Марина Сергеевна, я прошу вас, давайте поговорим, — голос его звучал непривычно глухо и устало. — Без адвокатов, без угроз. Просто поговорим. Я пришёл не скандалить. Честное слово.
Женщина помедлила несколько секунд, потом сняла цепочку и открыла дверь.
— Проходите. Только сразу предупреждаю: если вы опять начнёте угрожать, я вызову полицию.
Глеб Викторович шагнул в прихожую и огляделся. Сегодня он смотрел на обстановку не с брезгливостью, как в первый раз, а с каким-то странным, изучающим вниманием. Будто впервые увидел, как живут обычные люди.
— Сюда, — Марина Сергеевна кивнула в сторону кухни.
На кухне Алёна при виде отца вскочила с табурета и заслонила собой живот. В её глазах плескался страх пополам с вызовом.
— Зачем ты пришёл? — спросила она дрожащим голосом. — Чтобы опять сказать, что я никто и что мой ребёнок тебе не нужен?
Глеб Викторович остановился в дверях кухни и посмотрел на дочь. В его взгляде читалось что-то такое, чего Алёна никогда раньше не видела: не привычная холодная властность, а растерянность и даже боль.
— Алёна, я пришёл не для этого, — тихо сказал он. — Я пришёл извиниться.
В кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как тикают часы на стене и как на плите закипает чайник.
— Что? — переспросила Алёна, не веря своим ушам.
Глеб Викторович тяжело опустился на табурет, положил букет на стол и потёр лицо ладонями.
— Я понимаю, что после всего, что я наговорил и наделал, ты имеешь полное право меня ненавидеть. Я был неправ. Я позволил своей гордости и своим амбициям встать между мной и моей единственной дочерью.
Он поднял глаза на Алёну, и она увидела, что они покраснели и блестели от подступивших слёз.
— Когда твоя мать умирала, она взяла с меня слово, что я позабочусь о тебе. Что я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. А я вместо этого пытался превратить тебя в инструмент для своего бизнеса. Прости меня, дочка.
Алёна стояла, не в силах вымолвить ни слова. Марина Сергеевна молча наблюдала за этой сценой, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает её плечи.
— Твой адвокат передал мне твои заявления и условия, которые выдвинула Марина Сергеевна, — продолжил Глеб Викторович. — Я прочитал их. И знаешь, что я понял? Что эта женщина, простая санитарка из поликлиники, любит тебя больше, чем я, твой родной отец. Она готова бороться за тебя и за твоего ребёнка до конца. А я был готов уничтожить всех, кто встал у меня на пути, лишь бы сохранить лицо перед партнёрами.
Он повернулся к Марине Сергеевне.
— Вы были правы. Абсолютно во всём. Я боялся огласки. Боялся, что мои конкуренты узнают о том, что у меня в семье скандал, и используют это против меня. Но вчера, когда я сидел в своём кабинете и смотрел на эти конверты, я вдруг понял, что бояться мне нужно не журналистов и не прокуратуры. Мне нужно бояться потерять дочь.
Марина Сергеевна медленно подошла к плите и выключила газ под закипевшим чайником.
— И что вы теперь хотите, Глеб Викторович? — спросила она.
— Я хочу попросить у вас прощения, — ответил он. — И у вашего сына. Я понимаю, что словами тут не поможешь, но я готов доказать свою искренность делами.
Он достал из внутреннего кармана пальто сложенный лист бумаги и протянул его Марине Сергеевне.
— Вот письменное заявление о том, что я отказываюсь от всех претензий к Артёму Коршунову. Никаких заявлений в полицию, никаких уголовных дел. Более того, я обязуюсь не вмешиваться в личную жизнь моей дочери и её будущего ребёнка.
Марина Сергеевна взяла лист и внимательно прочитала написанное. Бумага была заверена нотариусом, с печатью и подписью.
— И что вы хотите взамен? — спросила она, не поднимая глаз от документа.
— Только одного, — тихо ответил Глеб Викторович. — Чтобы Алёна позволила мне иногда видеться с ней и с внуком. Когда он родится. Я не прошу вернуться ко мне домой. Я понимаю, что она выбрала свою семью. Но я хочу хотя бы изредка иметь возможность видеть её. Просто знать, что у неё всё хорошо.
Алёна, которая всё это время стояла молча, вдруг сделала шаг вперёд.
— Папа, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты правда это серьёзно? Ты больше не будешь нас трогать? Не будешь угрожать Артёму и его маме?
— Правда, дочка, — ответил Глеб Викторович. — Я устал воевать. Я понял, что в этой войне победителей не будет. Только проигравшие. Я не хочу потерять тебя окончательно.
В этот момент входная дверь открылась, и в прихожую вошёл Артём. Он вернулся с работы раньше обычного и, услышав голоса на кухне, поспешил туда. Увидев Глеба Викторовича, он замер на пороге и инстинктивно сжал кулаки.
— Что здесь происходит? — спросил он напряжённо.
— Артём, — Марина Сергеевна подняла руку, останавливая сына. — Всё хорошо. Глеб Викторович пришёл мириться.
Артём перевёл недоверчивый взгляд с матери на Алёну, потом на Глеба Викторовича.
— Мириться? После всего, что вы сделали? После угроз посадить меня в тюрьму и заставить Алёну избавиться от ребёнка?
Глеб Викторович встал и повернулся к Артёму. Впервые за всё время он посмотрел на парня не сверху вниз, а прямо, на равных.
— Артём, я был неправ. Я вёл себя как последний подлец. И если ты хочешь ударить меня — бей. Я заслужил. Но прежде чем ты это сделаешь, выслушай меня.
Он сделал шаг вперёд и протянул руку.
— Я признаю, что ошибался. Ты оказался достойнее многих мужчин, которых я знаю. Ты не продал мою дочь за деньги и квартиру, хотя у тебя была такая возможность. Ты выбрал её, несмотря на угрозу тюрьмы. Я уважаю таких людей. И прошу у тебя прощения.
Артём стоял, глядя на протянутую руку. В его глазах боролись гнев и недоверие. Он перевёл взгляд на Алёну. Девушка смотрела на него умоляюще, и в её взгляде читалась надежда.
Он медленно поднял руку и пожал ладонь Глеба Викторовича.
— Я не ради вас это делал, — сказал он глухо. — Ради Алёны и нашего ребёнка. Но если вы действительно осознали свою вину и больше не будете нам мешать, я готов забыть прошлое.
Глеб Викторович кивнул и отпустил руку Артёма.
— Спасибо. Я обещаю, что больше никогда не встану между вами.
Марина Сергеевна, наблюдавшая за этой сценой, почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она быстро отвернулась к плите и сделала вид, что поправляет чайник.
— Ну что ж, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Раз уж мы все помирились, может, чаю попьём? У меня тут пирог с яблоками остался, вчера Алёна помогала печь.
Глеб Викторович неловко улыбнулся.
— Если позволите, с удовольствием. Я сто лет не пил чай на такой вот простой кухне. Всё в ресторанах да на деловых встречах.
Они расселись за столом: Марина Сергеевна разливала чай, Алёна нарезала пирог, Артём достал из холодильника варенье. Глеб Викторович сидел, неуклюже пристроившись на табурете, и смотрел на свою дочь, которая оживлённо рассказывала о том, как училась готовить гречку и как в первый раз сожгла кастрюлю.
— А знаешь, пап, — вдруг сказала Алёна, — когда я была маленькая, мы с мамой тоже пекли пирог с яблоками. Помнишь? Ты ещё тогда пришёл с работы и сказал, что это лучший пирог в твоей жизни.
Глеб Викторович замер с куском пирога в руке.
— Помню, — тихо ответил он. — Это было за месяц до того, как мама заболела.
На несколько секунд за столом повисло молчание. Каждый думал о своём, но это молчание было не тягостным, а каким-то тёплым, семейным.
— Значит так, — прервала тишину Марина Сергеевна. — Давайте договоримся на будущее. Вы, Глеб Викторович, можете приходить к нам в гости, когда захотите. Только предварительно звоните. Мы люди простые, но у нас свои порядки.
— Договорились, — кивнул Глеб Викторович. — И ещё… Марина Сергеевна, я хочу помочь вам материально. Не в качестве отступных или взятки, а просто как дедушка будущего внука. Я знаю, что вы взяли подработку, чтобы сводить концы с концами. Позвольте мне взять на себя часть расходов.
Марина Сергеевна хотела было возразить, но Алёна её опередила.
— Марина Сергеевна, не отказывайтесь, пожалуйста, — попросила она. — Это правда не взятка. Это просто помощь. Я ведь тоже хочу, чтобы мой ребёнок рос в нормальных условиях, а вы надрывались на двух работах.
Женщина вздохнула и махнула рукой.
— Ладно. Только не деньгами в конверте, а продуктами или вещами для малыша. Так мне будет спокойнее.
Глеб Викторович улыбнулся.
— Как скажете.
Они просидели на кухне до позднего вечера. Говорили о предстоящих родах, о том, как обустроить детский уголок в комнате Артёма, о планах на будущее. Глеб Викторович предложил оплатить Артёму восстановление на дневном отделении, чтобы тот не бросал учёбу, и пообещал помочь с работой по специальности после получения диплома.
Когда он наконец засобирался домой, уже стемнело. Алёна вышла проводить его в прихожую.
— Пап, — сказала она, когда он уже стоял на пороге. — Спасибо, что пришёл. Я правда боялась, что мы больше никогда не увидимся.
Глеб Викторович обнял дочь — неумело, но искренне.
— Я тоже боялся, дочка. Но теперь всё будет по-другому. Обещаю.
Он ушёл, а Алёна вернулась на кухню, где Марина Сергеевна и Артём убирали со стола.
— Ну что, — сказала Марина Сергеевна, — вот и разрешилась наша беда. Не так, как мы думали, но разрешилась.
— Мам, — Артём обнял её, — спасибо тебе. За всё. Если бы не ты, я не знаю, чем бы всё закончилось.
— Ладно, ладно, — отмахнулась она, но в голосе слышалась тёплая, материнская гордость. — Вы вот что скажите: как назовёте внука или внучку?
Алёна и Артём переглянулись.
— Если мальчик — Александр, — сказала Алёна. — В честь моего дедушки.
— А если девочка — Марина, — добавил Артём.
Марина Сергеевна замерла, не донеся чашку до мойки. Потом повернулась, и по её щекам покатились слёзы — на этот раз светлые, радостные.
— Ох, ребятки… — только и смогла вымолвить она.
В тот вечер в маленькой квартире Коршуновых было тихо, уютно и тепло. За окном шумел ветер и моросил дождь, но за кухонным столом, где ещё недавно разыгрывались бурные скандалы, теперь царил мир. Мир, за который пришлось побороться, но который стоил каждой пролитой слезы и каждого сказанного в гневе слова.
А впереди была новая жизнь. С новыми заботами, новыми радостями и новой семьёй, которая, как оказалось, может родиться не только по крови, но и по духу.
Прошло пять лет.
Сентябрьское солнце заливало просторную кухню тёплым золотистым светом. Марина Сергеевна, раскрасневшаяся от жара плиты, переворачивала на сковороде румяные котлеты и краем уха слушала, как в соседней комнате внук Сашка гоняет по полу машинку, издавая громкое «вж-ж-ж».
Квартира была не чета прежней хрущёвке. Двухкомнатная, но с большой кухней, широким коридором и застеклённой лоджией, которую Артём собственноручно утеплил и превратил в маленький зимний сад. Взяли в ипотеку два года назад, когда он получил повышение в строительной компании. Глеб Викторович, как и обещал, помог с первоначальным взносом — без лишних разговоров, просто перевёл деньги на счёт дочери и сказал: «Это внуку от деда».
Марина Сергеевна к тому времени уже уволилась из поликлиники. Не потому, что не хотела работать, а потому, что Алёна вышла на удалёнку — вела бухгалтерию небольшой фирмы, которую ей порекомендовал отец, — и нужна была помощь с маленьким Сашей. Так и повелось: Марина Сергеевна стала главной по хозяйству и воспитанию внука, Алёна работала за ноутбуком, а Артём пропадал на стройках, но каждый вечер спешил домой.
В то утро Марина Сергеевна проснулась рано, как привыкла за долгие годы, и сразу принялась за готовку. Повод был особенный: Сашке исполнялось четыре года. Алёна с Артёмом ещё спали — вчера допоздна украшали комнату воздушными шарами и развешивали гирлянды.
Из детской послышался топот маленьких ног, и на кухню влетел виновник торжества. Белобрысый, голубоглазый, с ямочками на щеках — вылитый Артём в детстве, только улыбка Алёнина, широкая и открытая.
— Бабуля, бабуля! — закричал он, хватая Марину Сергеевну за подол фартука. — А когда торт? А когда подарки? А деда Глеб придёт?
— Тише, тише, стрекоза, — засмеялась Марина Сергеевна, наклоняясь и чмокая внука в макушку. — Всё будет, дай только котлеты дожарить. Иди умойся сначала, а то вон крошки на щеке — видно, вчера печенье под подушкой прятал?
Сашка захихикал и убежал в ванную. Марина Сергеевна проводила его взглядом и улыбнулась. Господи, как же быстро летит время. Казалось, ещё вчера она тряслась от страха перед Глебом Викторовичем, а сегодня этот человек звонит ей раз в неделю и спрашивает, не нужно ли чего привезти.
На кухню, зевая и потягиваясь, вышла Алёна. За пять лет она расцвела. Ушла юношеская худоба, округлились плечи, в глазах появилась спокойная уверенность. Длинные волосы, которые раньше были выкрашены в кричащий блонд, теперь отливали натуральным русым оттенком. Она обняла свекровь за плечи и уткнулась носом в её висок.
— Мам, ну сколько можно готовить? Мы же договаривались, что закажем еду из ресторана. У тебя праздник, а ты у плиты с шести утра.
— Ой, дочка, — отмахнулась Марина Сергеевна, — какой там ресторан? У них котлеты не такие. Сашка мои любит, а не ресторанные. Да и не устала я, мне в радость.
Алёна вздохнула и, взяв с тарелки кусочек огурца, отправила в рот.
— Артём ещё спит. Вчера до полуночи шары надувал, бедный. Я его будить не стала.
— Пусть спит, — кивнула Марина Сергеевна. — Молодой организм, ему полезно.
В дверь позвонили. Сашка, выскочив из ванной с мокрым лицом, первым понёсся в прихожую.
— Деда Глеб! Деда Глеб пришёл!
Марина Сергеевна и Алёна переглянулись и пошли встречать гостя.
На пороге стоял Глеб Викторович. За эти пять лет он сильно изменился. Ушёл из большого бизнеса, оставив компанию партнёру, и теперь занимался только небольшими консультациями. Осунулся, поседел, но в глазах появилось то, чего раньше не было, — покой. В руках он держал огромную коробку, перевязанную синей лентой, и букет белых роз — точно таких же, какие принёс в тот самый вечер, когда пришёл мириться.
— Ну, здравствуйте, хозяева, — улыбнулся он. — Принимайте гостя.
— Деда, деда! — Сашка повис у него на руке. — Что ты мне принёс? Это конструктор? Это машинка?
— Саша, дай дедушке хотя бы раздеться, — укоризненно сказала Алёна, но глаза её смеялись.
Глеб Викторович прошёл в прихожую, аккуратно снял туфли и поставил их на полку — за эти годы он выучил местные порядки. Потом вручил букет Марине Сергеевне.
— Это вам, Марина Сергеевна. За всё.
Женщина приняла цветы и, смутившись, пробормотала:
— Ой, да что вы, Глеб Викторович, право слово. Я сейчас вазу найду.
Она ушла на кухню, а Глеб Викторович прошёл в гостиную, где Сашка уже нетерпеливо подпрыгивал возле коробки. Алёна присела рядом, помогая сыну развязать ленту. Внутри оказался большой набор железной дороги — с рельсами, вагончиками и настоящим паровозом, который гудел и пускал дым.
— Ух ты! — выдохнул Сашка и тут же принялся выгружать детали на ковёр.
— Пап, ну ты балуешь его, — покачала головой Алёна. — Мы договаривались — один подарок.
— Один и есть, — хитро улыбнулся Глеб Викторович. — Просто большой.
Из спальни вышел заспанный Артём в домашней футболке и спортивных штанах. Увидев тестя, он улыбнулся и протянул руку.
— Здорово, Глеб Викторович.
— Здравствуй, Артём. Прости, что разбудили.
— Да я уже не спал, просто валялся. Сейчас умоюсь и присоединюсь.
Он скрылся в ванной, а Глеб Викторович прошёл на кухню, где Марина Сергеевна уже поставила цветы в вазу и теперь накрывала на стол. Он присел на табурет и некоторое время молча смотрел, как женщина ловко раскладывает по тарелкам салаты и нарезку.
— Марина Сергеевна, — тихо сказал он. — Я вот что хотел сказать. Вы, наверное, и сами знаете, но я повторю. Я благодарен вам. За то, что приняли мою дочь как родную. За то, что научили меня быть человеком. За Сашку.
Марина Сергеевна на секунду замерла, потом повернулась и посмотрела на него.
— Глеб Викторович, я ведь тоже вам благодарна. Вы сдержали слово. Не лезли, не мешали, помогали, когда просили. Это дорогого стоит. А что до Алёны и Сашки — так они и мои тоже. Мы теперь одна семья.
Глеб Викторович кивнул, и в его глазах блеснули слёзы. Он быстро отвернулся к окну, сделав вид, что рассматривает цветы на лоджии.
Через полчаса все собрались за столом. Сашка сидел на высоком стульчике, с трудом дотягиваясь до тарелки, и с восторгом разглядывал торт, который Марина Сергеевна собственноручно испекла и украсила кремовыми розами. Артём разливал шампанское по бокалам — взрослым, а имениннику налили яблочный сок.
— Ну что, — поднялся Артём с бокалом в руке. — За нашего Сашку. Чтобы рос здоровым, счастливым и таким же добрым, как его бабушка Марина.
— И как мама, — добавила Алёна.
— И как деда Глеб, — неожиданно для всех сказал Сашка, и все рассмеялись.
Глеб Викторович смущённо кашлянул и поднял бокал.
— За внука. И за всех нас.
Звякнули бокалы, зазвучали поздравления. Потом Сашка задувал свечи на торте, перемазался кремом и полез обниматься ко всем по очереди. Потом Артём и Глеб Викторович собирали вместе с ним железную дорогу, споря о том, как правильно стыковать рельсы. Алёна и Марина Сергеевна убирали со стола и тихо беседовали о своём, о женском.
— Мам, — вдруг сказала Алёна, понизив голос, — я хочу тебе кое-что сказать. Только Артёму пока не говорила, тебе первой.
Марина Сергеевна насторожилась.
— Что случилось, дочка?
— Ничего плохого, — Алёна улыбнулась и положила руку на живот. — Просто кажется, у Сашки скоро будет братик или сестрёнка.
Марина Сергеевна ахнула и прижала ладони к щекам.
— Господи! Да когда ж ты успела?
— Ну, мы с Артёмом давно хотели второго, — засмеялась Алёна. — И вот, похоже, получилось. Я ещё к врачу не ходила, но тест уже две полоски показывает.
Марина Сергеевна обняла невестку и расцеловала в обе щеки.
— Ох, девочка моя. Какое счастье. Только Артёму скажи скорее, а то он обидится, что не первым узнал.
— Скажу сегодня, — пообещала Алёна. — После праздника.
Вечером, когда Глеб Викторович уехал, а Сашку, уставшего и счастливого, уложили спать в обнимку с новым паровозиком, Артём и Алёна сидели на кухне вдвоём. Марина Сергеевна тактично ушла в свою комнату, сославшись на усталость.
— Артём, — тихо сказала Алёна, взяв его за руку. — У меня для тебя новость.
Он посмотрел на неё вопросительно.
— У нас будет ещё один ребёнок.
Артём несколько секунд смотрел на жену, не в силах поверить, а потом его лицо расплылось в широченной улыбке. Он вскочил, подхватил Алёну на руки и закружил по кухне.
— Тихо, тихо, Сашку разбудишь! — смеялась она.
— Господи, Алёнка, какая же ты у меня молодец, — прошептал он, ставя её на пол и прижимая к себе. — Я так счастлив. Так счастлив.
Они стояли обнявшись посреди кухни, где когда-то разыгрывались совсем другие сцены: крики, угрозы, слёзы. А теперь здесь пахло пирогами, на стене висели детские рисунки, а в углу стояла коробка с игрушками. И за окном горели огни вечернего города.
В коридоре послышались тихие шаги, и в дверях кухни появилась Марина Сергеевна в ночной рубашке и с накинутым на плечи пледом.
— Не спится мне, — призналась она. — Решила чаю попить. А вы чего не спите?
— Мам, — Артём обернулся, и его глаза сияли. — У нас будет ещё один внук. Или внучка.
Марина Сергеевна улыбнулась, подошла и обняла обоих.
— Значит, жизнь продолжается, — сказала она просто. — И это самое главное.
Они втроём сели за стол, заварили свежий чай и долго ещё сидели, разговаривая о будущем, о том, как назовут малыша, как обустроят детскую, какие планы на лето. Говорили о мелочах и о важном, смеялись и мечтали.
А в детской мирно спал Сашка, сжимая в руке игрушечный паровозик. Ему снилось, что он едет на настоящем поезде, а за окном проплывают поля, леса и города. И где-то там, впереди, его ждёт что-то очень хорошее, светлое и бесконечно доброе.
Так и закончилась эта история. История о том, как простая русская женщина, санитарка из поликлиники, не побоялась встать против денег и власти, чтобы защитить свою семью. И победила. Не кулаками, не скандалами, а мудростью, терпением и огромной, всепобеждающей любовью.
А впереди у семьи Коршуновых была долгая, счастливая жизнь. С новыми заботами, новыми радостями, новыми людьми. Но одно они знали точно: что бы ни случилось, они выстоят. Потому что они — семья. Настоящая. Та, в которой своих не бросают.