Жила в одном посаде женщина по имени Анна. Дом её стоял в стороне от шумной улицы: не велик, не украшен, но чист и устроен. И сама она была такая же: одевалась просто, говорила тихо, в глаза не бросалась.
И не замечали её поначалу.
А в том же посаде любили люди яркость: кто оденется пышнее, кто скажет громче, кто покажет себя заметнее — того и слушают, того и хвалят. И пошла по дворам мода: жить напоказ, говорить с нажимом, являть себя миру, как товар на прилавке.
Услышала это Анна.
Сначала не приняла. Потом задумалась: «А не слишком ли я тиха? А не теряюсь ли среди других? Может, и мне стать заметнее, ярче, слышнее?»
И попробовала.
Надела она одежду пёструю, слово стала говорить громче, жесты делать шире. И заметили её — да только не так, как она думала: взгляд цеплялся, но не держался; слушали — да не вникали.
И в душе стало у неё неспокойно: будто не своё на себя надела.
Вернулась она однажды домой, села у окна — и почувствовала: в тишине её прежней было больше силы, чем в шуме новом. Там было устойчиво, а здесь — как на ветру.
И вспомнила она слова старой матери, что говорила когда-то:
— Не то крепко, что видно всем, а то, что в себе держится. Внешнее шумит — внутреннее стоит.
Наутро сняла Анна пестроту, вернулась к простоте — не от бедности, а от меры. И стала жить как прежде: тихо, ровно, без лишнего.
И стало вокруг неё меняться.
Люди, что раньше проходили мимо, стали задерживаться: не взглядом — делом. К ней шли за советом, ей доверяли слово, у неё искали покой. И оказалось: не громкость привлекает, а устойчивость; не яркость удерживает, а глубина.
И говорили про неё: «Не бросается в глаза — зато держится в памяти».
И сказано было так:
Не в пестроте сила и не в шуме значимость.
Ибо внешнее легко колеблется,
а внутреннее — стоит.
Скромность скрывает — но не уменьшает,
а хранит и умножает.