Мертвый час. Валерий Введенский. Главы 7-10

Глава седьмая

Назвать жилище Волобуевых дачей язык не поворачивался. Настоящая загородная усадьба – дом с башенкой, балкончиком и эркерами, сад с заросшим прудиком, тенистыми аллеями и беседками. В Первопрестольной такие называют «подмосковными».

В древней нашей столице «загородные дворы» появились еще при Рюриковичах. Для знатных бояр подмосковные дачи были и местом отдохновения, и источником исправления всяких бытовых нужд, как то: сена, дров, хлеба, всякой живности, овощей и фруктов; да и доход немалый приносили, так как излишки продавались на сторону. Перебравшись по самодурству Петра Первого на берега Невы, аристократы сильно тяготились отсутствием там загородных хозяйств. И царь пошел навстречу, принялся раздавать им окрестные земли. Наделы вдоль Петергофской дороги из-за близости царской резиденции считались самыми престижными. Однако строить там хоромы Петр запретил. Задумав Петербург копией восточного Амстердама, его окрестности пожелал скопировать с берегов голландской реки Вехт, застроенной величественными особняками во французском стиле. «Загородные дворы» под Петербургом, которые стали именоваться «приморскими дачами», можно было передавать по наследству, однако продавать, закладывать и дарить их было запрещено. Да и отобрать могли: если боярин в немилость впал или в названные царем сроки не возвел построек.

Неудивительно, что многие аристократы искренне желали Петербургу поскорей уйти под воду.

Почти так и вышло…

Петр Второй, избавившись от Меншикова, переехал в Москву. И Петербург тут же обезлюдел. В «предумышленном», по выражению Достоевского, городе жить никто не желал. Но случайная болезнь свела юного царя в могилу. Снова, уже в третий раз за пять лет, встал вопрос: кого сажать на трон? Земский собор, избравший в 1613 году царем Михаила Романова, постановил, что и каждого последующего самодержца надо выбирать. Но то решение давно было позабыто. Будущего правителя опять стали искать в «романовской колоде». Правившим тогда Долгоруким приглянулась Анна, дочь Ивана Пятого, брата и соправителя Петра Первого. Двадцать лет назад дядюшка-император сослал ее замуж на самые задворки тогдашней Европы, в Курляндию [84]. Предложение Долгоруких для Анны Иоанновны было и неожиданным, и лестным, она легко согласилась на предложенные ими условия. Однако после восшествия на престол с той же легкостью разорвала подписанные ею «Кондиции» [85]. И, к всеобщей неожиданности, править решила из Петербурга. Боярам пришлось возвращаться в брошенные было городские усадьбы и приморские дачи.

Прилагательное «приморские» постепенно забыли. «Известное пространство загородной земли, данное от государя», стали называть просто дачами. А вот в Москве, наоборот, потерялось слово «дача», пригородные усадьбы именовали просто «подмосковными».

Однако на этом приключения слова «дача» не закончились. Через столетие после Анны Иоанновны, в царствование Николая Первого, население Петербурга сильно увеличилось, и город пришлось перестраивать – приземистые уютные строения с огородами и палисадниками постепенно уступили свои места доходным домам. Количество зелени уменьшилось, в столице стало нечем дышать, особенно летом, и за город в жаркие месяцы стали выезжать не только богатые аристократы, но и все, кому позволял доход: офицеры и чиновники, купцы и священнослужители. Спрос опережал предложение, горожане снимали в окрестностях любое жилье, хоть и избу, однако даже ее именовали гордым словом «дача».

Графиня Мария Дмитриевна с хозяйской гордостью показала Сашеньке первый этаж, где располагались столовая, кухня, гостиные, бильярдная:

– А на втором этаже только спальни да кабинет графа.

– Хотелось бы и там осмотреться, – попросилась Тарусова.

Графиня горестно вздохнула, но перечить гостье не стала. Взбираясь за хозяйкой по лестнице, Сашенька поняла причину печали: подъем дался Марии Дмитриевне нелегко.

– Тяжело взбираться. Сердце у меня больное. Вниз подумываю переехать, – переведя дыхание, пожаловалась графиня, сделав перерыв между пролетами. – А ведь и пятидесяти еще нет.

Тарусова удивилась – Мария Дмитриевна выглядела много старше названных ею лет. Как же старит людей болезнь.

Дверь в злополучную комнату с балконом отсутствовала.

– Николя, мой младшенький, это его комната, нынче в Москве. Потому слуги и не торопятся ставить дверь обратно, – отдышавшись после лестницы, пояснила Мария Дмитриевна. – Придется Петюне поручить. Хоть и молод, а самый расторопный.

– А в ночь ограбления комната была заперта? – уточнила княгиня.

– Да, моя дорогая. Потому и пришлось дверь выламывать. Ключ-то от нее лишь один, остальные Николя растерял.

– Снаружи или изнутри была заперта дверь?

– Кто его знает? Замок – врезной, и так и сяк можно. Полиция считает, что Автандил запер снаружи, а князь уверяет, что запер ее изнутри, перед тем как с балкона спуститься. – Мария Дмитриевна неожиданно всхлипнула, на глаза ее навернулись слезы, она достала платочек, чтобы их утереть. – Четыркины о нашей беде разболтали?

– Да.

– Терпеть их не могу…

– Мне почему-то кажется, – медленно, подбирая нужные слова, начала Сашенька, – что князь Урушадзе не крал облигации.

– Я тоже так считаю, – снова вздохнула графиня.

Ах вот оно как! Выходит, Мария Дмитриевна в виновность зятя не верит. Надо расспросить ее поподробней.

– Но Андре меня не слушает, – пожаловалась Мария Дмитриевна. – Почему он верит Четыркину? Разве можно? Глеб Тимофеевич страдает алкоголической болезнью. Ему не только Автандил, бесенок с рогами мог привидеться. Да и вообще, что сам-то Четыркин позабыл ночью в кабинете Андре?

– Полностью с вами согласна, – закивала головой Сашенька. – Но как объяснить револьвер? Как он оказался у вашего зятя?

– Автандил же объяснил – подобрал его в саду на дорожке.

– Очень неубедительно…

– Почему? Если бы Авик совершил кражу, у него не только револьвер нашли бы, но и облигации. Но их-то не обнаружили.

– Мог спрятать.

– А револьвер позабыл? Авик, конечно, диковат и необразован, но вовсе не глуп. Если бы спрятал облигации, спрятал бы и револьвер. Нет, Авик ни при чем. Не будь Андре таким упертым… Ай, да что говорить…

Сашенька с позволения графини вошла в комнату.

На стенах, обклеенных дорогими обоями, висели «кабинетки» [86] с портретами графа, графини, Аси и Михаила. Вдоль стены стояла узкая кровать, за ней, ближе к балкону, – письменный стол, заваленный учебниками по физике, химии и начертательной геометрии.

«Какие необычные интересы для пехотного офицера», – подумала Сашенька.

Мария Дмитриевна словно мысли ее прочла:

– Николя мечтал выучиться на инженера. Просил у отца позволения перейти из классической гимназии в реальную. Но Андре не разрешил. Сказал, что там учат на нигилистов.

Гимназическое образование в Российской империи было излишне гуманитарным. Из точных наук изучалась лишь математика, остальные часы в классических гимназиях были отданы языкам (русскому, латыни, греческому и французскому), Закону Божьему и истории с географией. Передовые умы того времени отлично понимали, что этих предметов недостаточно для подготовки будущих врачей, инженеров, агрономов, etc… Поэтому еще в пятидесятых годах XIX столетия возникли так называемые реальные гимназии, где вместо древних языков преподавались естественные науки. Но выпускники таких заведений в отличие от обучавшихся в классических гимназиях не могли без экзаменов (все та же латынь) поступить в университеты. Попытки министра народного просвещения Головнина уравнять в правах оба вида гимназий была в штыки воспринята консерваторами: по их мнению, естественные науки отрицали религию и воспевали материализм.

После покушения Каракозова [87], когда выяснилось, что революционные идеи популярны среди учащихся, Головнина отправили в отставку. Его преемник оказался из консерваторов. Он еще больше понизил статус реальных гимназий, переименовав [88] их в училища. Свидетельства об их окончании с той поры лишь «принимались в соображение» при поступлении в высшие специальные заведения.

– Андре запретил Николя поступать в университет. Сказал, что все Волобуевы были офицерами. И раз Николя носит его фамилию, значит, не имеет права прожигать науками жизнь.

– А почему Николя уехал в Москву? Военных училищ и в Петербурге предостаточно, – поинтересовалась княгиня.

– Подальше от отца. Сильно на него зол. А у меня из-за этого отъезда сердце еще больше болит. Как он там? Пишет редко, всего раз в неделю и всегда одно и то же: не волнуйтесь, маменька, все хорошо.

Мария Дмитриевна снова достала платочек и промокнула слезинку.

– Не расстраивайтесь, – поспешила ее успокоить Сашенька.

– А ваш старший? Куда планирует? – спросила графиня из вежливости.

– Евгений решил пойти по стопам отца. На юридический.

– Да, юристы нынче в моде. И зарабатывают недурно. Мой крестный брат тоже юрист. Нынешней зимой отличное имение в Орловской прикупил. Ну что, к столу?

Чай был сервирован в беседке, обвитой диким виноградом. Легкие закуски, графинчики с красным и столовым винами, серебряный самовар, сушки, плюшки, пирожные и непременно варенье. Какое без него чаепитие на даче?

Наскоро насытившись, Сашенькины дети вместе со старшим сыном Волобуевых Михаилом (несчастный молодой человек хоть и передвигался в коляске, управлял ею очень ловко) отправились на конюшню смотреть лошадей. Нина составила им компанию. За столом остались Сашенька, чета Четыркиных, граф с графиней, их дочь Ася и еще один гость, видимо, сосед, представили которого необычно – Леонидиком. Согласитесь, престранное имя для пятидесятилетнего мужчины. Да и сам он был престранным. Ручку Сашеньке не поцеловал, даже не кивнул, лишь хрюкнул что-то под нос и тут же уселся за стол. Ел с аппетитом, но участия в разговоре не принимал. Украдкой наблюдая за ним, княгиня пришла к выводу, что Леонидик не в себе. Ну разве станет нормальный человек раскладывать пасьянс из печенья, прежде чем его съесть?

Видя, как шокирована Тарусова, графиня Волобуева попыталась отвлечь ее разговором:

– Раньше, до всех этих трагедий, у нас по пятницам собирался здешний бомонд…

Когда Леонидик дожевал пасьянс из печенья, он принялся выкладывать домик из шведских спичек, при этом замурлыкав мелодию. Очень и очень знакомую.

– Бетховен? – узнала княгиня. – Первая соната?

Леонидик, не прекращая мурлыкать, кивнул, мол, да, она.

– Андре, – обратилась Мария Дмитриевна к мужу. – Леонидик по-прежнему исполняет первую сонату. Вы говорили с полицмейстером?

– Нет, Мари, – усмехнулся Волобуев, вышедший сегодня к гостям в дорогой чесучовой [89] паре. – Решил, что вы шутите.

– Какие могут быть шутки? – И Мария Дмитриевна пояснила гостям: – Оказывается, в ту ночь, когда нас ограбили, Леонидик видел в саду разбойника. Не смейтесь, Юлия Васильевна.

– Я просто поперхнулась, – подняла бровь Четыркина, которая села рядом с мужем, чтобы тот не напился.

Но Глеб Тимофеевич все равно исхитрялся каждые пять минут порадовать себя стопочкой столового вина.

– Очень вас прошу, Андре, – графиня вновь обратилась к мужу. – Сообщите о разбойнике полицмейстеру. Завтра же.

– Боюсь, услышав про разбойника, он тоже поперхнется, – пошутил в ответ граф и, наклонившись к Сашеньке, пояснил: – Мой шурин не совсем нормален. То бишь совсем не нормален.

– Не смейте так говорить, Андре, – возмутилась графиня. – Леонидик здоров. Просто не такой, как все.

– Таких и считают ненормальными, – напомнила Четыркина.

Граф посмотрел на нее с благодарностью, графиня – с ненавистью.

– Леонидик не способен лгать, потому что фантазия у него отсутствует, – объяснила Мария Дмитриевна. – И если говорит, что видел разбойника, значит, так и было.

– Давайте тогда уточним подробности. Во что разбойник был одет? – спросил хмельной Четыркин.

– Понятия не имею, – с раздражением ответила графиня. – Вы же знаете, Леонидик неразговорчив, если скажет пару слов за неделю, уже хорошо. Андре! Я все-таки настаиваю на вашем визите к полицмейстеру. Авик не виноват…

– Вы опять за свое, Мари? – вспылил граф. – Я же сказал: вопрос закрыт! Раз и навсегда.

И стукнул кулаком.

Наступила пауза. Если, конечно, не брать во внимание мурлыканье Леонидика.

– Ваш брат – музыкант? – спросила у графини Сашенька, чтобы прервать неловкую паузу.

– Да, – подтвердила Мария Дмитриевна, теребя в волнении салфетку в руках. – Но необычный. У брата изумительная музыкальная память. Помнит наизусть все произведения, что слышал хотя бы раз. Каждую оперу, каждую симфонию. Может воспроизвести партию любого инструмента, я проверяла. Но на музыкальных инструментах, увы, не играет, только мурлыкает под нос. Родители пытались обучить его игре на фортепиано, однако Леонидик отказался, заявив, что у него и так внутри целый оркестр.

Волобуев хмыкнул, Четыркин крякнул, Юлия Васильевна улыбнулась краешками губ. Глеб Тимофеевич, опрокинув очередную рюмашку, обратился к уникальному Леонидику:

– Друг мой, хватит с нас неметчины. Спой что-нибудь наше, патриотическое, «Кума Матрена, не подвёртывайся», знаешь?

Юлия Васильевна покраснела, остальные сделали вид, что не расслышали. А Четыркин вдруг запел сам, но не про Матрену, а про козла, что пошел в огороды. На припеве:

Чибирики, чок, чибирики,

Комарики, мухи, комары

Волобуев не выдержал:

– Заткнись, Глеб. И ты заткнись, Леонидик.

И тут сдали нервы у Аси, до той поры помалкивавшей:

– Папенька! Умоляю! Простите Авика!

– Так, – граф перевел взгляд с жены на дочь. – Вы нарочно этот разговор затеяли?

– Да, – не стала юлить Ася. – Без гостей вы нас не слушаете.

– Что ж, в полном вашем распоряжении. – Граф, до того сидевший вразвалочку, выпрямился на спинке стула.

Тон его ничего хорошего не предвещал.

Ася пробормотала:

– Авик не способен украсть. Даже если буду с голоду помирать, чужого не возьмет.

– С этим согласен, – неожиданно сказал граф. – Ради тебя он и муху не задавит. Потому что ему плевать на тебя.

– Неправда, Авик любит меня.

– И не только тебя. Кого только не любит твой Авик. Ни старуху, ни молодуху не пропустит. Знаешь, почему у тебя мертвец родился? Потому что твой Авик заразил тебя сифилисом.

– Вы с ума сошли, Андре, – возмутилась Мария Дмитриевна. – Как можно, при гостях…

– Сами при них захотели, – парировал Волобуев.

У Аси затряслись руки, по щекам потекли слезы:

– Папенька…

– Хватит, Ася, хватит. Высказала что хотела, а теперь ступай.

– Ее нельзя отпускать одну, – забеспокоилась Мария Дмитриевна. – Вдруг опять…

– Отправь с ней человека…

– Я могу… – попытался встать Четыркин.

Супруга его удержала.

– Петюня, – крикнула графиня.

Будто из-под земли в беседке возник розовощекий крепыш-блондин.

– А кучер здесь что позабыл? – возмутился граф.

– Помогал на стол накрыть, теперь ждет, когда закончим, чтобы убрать, – объяснила ему супруга и ласковым тоном дала поручение кучеру: – Проводи, дружок, княгиню в спальню.

– Слушаюсь.

– И Леонидика уведи, – велел князь.

– Андре, оставьте моего брата в покое. Он никуда не пойдет.

– А я говорю, пойдет.

– Андре, опомнитесь, – одернула мужа графиня. – Мы сами здесь гости, – и пояснила изумленной княгине: – Мои родители оставили дачу Леонидику. Андре всего лишь опекун.

– Тогда уйду я, – Волобуев поднялся со стула. – Александра Ильинична, не составите компанию? Еще раз прошу прощения, – граф предложил Сашеньке руку, и они двинулись по аллее.

– За что, ваше сиятельство?

– За безумного родственника, за нервную супругу, за упрямицу дочь…

– Асю можно понять. Она защищает супруга. Почему бы вам и вправду не проявить великодушие?

– И вы туда же?

– Меня просили передать вам письмо, – перевела разговор Сашенька.

Волобуев удивился:

– Неужели ваш батюшка?

– Вы разве знакомы? – изобразила изумление Сашенька.

– Да так, дела-делишки, – улыбнулся граф. – Сделал ему интересное предложение. Теперь жду ответа.

Княгиня вытащила из ридикюля конверт, в который заранее положила записку Урушадзе, и молча подала. Граф сорвал печать, достал листок и нацепил очки. Дочитав, порвал записку и выкинул ее обрывки в кусты:

– Откуда у вас эта гадость?

– Вчера я навещала вашего зятя…

– Зачем? – у Волобуева вытянулось лицо.

– Муж мой – адвокат. Начинающий. Ему нужны клиенты, – повторила княгиня вчерашние слова Нины, хотя и понимала, что выглядит круглой дурочкой.

– И что Автандил? – спросил с некоторым беспокойством Андрей Петрович. – Согласился?

– Пока что думает.

– Советую и вашему мужу крепко подумать. Мой зятек нищ. Гонорарий выплатить не сможет.

– Вы нарочно так говорите. Верно, боитесь, что мой Дмитрий Данилович выиграет дело, – очень жеманно, продолжая играть роль дурехи, протянула Сашенька.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся Волобуев. – Ни один адвокат это дело не выиграет. Против Автандила улики и свидетель, которого он едва не застрелил.

– Ваш свидетель – горький пьяница.

– И что? Четыркин такой же подданный его величества, как и все остальные. Ваше сиятельство, давайте о чем-нибудь приятном. Например, о вас. Вам говорили, что вы – очаровательны?

– Когда-то давно…

Сашенька редко возражала против легкого флирта. Всегда приятно, когда нравишься.

– Говорили, что способны вскружить голову? Даже такую седую, – граф приподнял шляпу и продемонстрировал тронутые серебром волосы. – Давайте-ка свернем, там вдалеке уединенная беседка, хочу вам ее показать.

Сашенька забеспокоилась. Они и так забрались в самый дальний угол сада. Если граф станет приставать, что, судя по похотливой улыбочке, весьма вероятно, кричи – не кричи, никто не услышит.

– В другой раз.

– Как говорили в нашем драгунском полку, не стоит откладывать на завтра ту, что можно полюбить сегодня, – граф обнял княгиню за талию и притянул к себе.

Вот нахал! Ведь Сашенька, кто не знает, самых строгих правил! Уже набрала воздуха, чтобы произнести резкость, как услышала крик:

– Мама! Мама!

Боже, Володя! Что стряслось?

В эту секунду младший выбежал на аллею, где стояли Сашенька и граф, и, увидев мать, ринулся со всех ног. Подбежав, стал взахлеб рассказывать:

– Мама! Мама! Лошадь просилась в уборную. Но никто ее не понял. И не отвел в отхожее. И она… – Володя задумался. Так и не подобрав слова, вытянул вверх запачканный ботинок. – Вытри, пожалуйста, а то Наталья Ивановна будет ругаться.

Сашенька вытащила платок из ридикюля, чтобы обтереть ребенку обувь.

– А вот и гувернантка, – грустно произнес Волобуев, увидав, что на аллее появилась запыхавшаяся от поисков Наталья Ивановна. Склонившись к уху Сашеньки, он прошептал: – Завтра, в двенадцать, в салоне Копосовой.

Глава восьмая

Адюльтерам препятствовала не столько мораль, сколько женская одежда. Тридцать три крючка на ботинках, чулки на подвязках, шнуры на корсете, двадцать две пуговицы на лифе… Ни раздеться, ни одеться без посторонней помощи приличная дама не могла. Конечно, распаленный кавалер мог попросту задрать ей юбку, ведь нижнего белья тогда не носили, но вряд ли подобное свидание могло удовлетворить. С крючками же, пуговицами и шнурками мужчины справиться даже не пытались: пока возлюбленную разденешь – весь пыл пройдет. Да и как потом ее одеть?

Решение пикантной проблемы придумали модные магазины. Дам там раздевали на законных основаниях – для примерки нарядов. Многие мужья и не догадывались, что обновление гардероба можно совместить с интрижкой.

Непристойное предложение встретиться в модном салоне Сашеньку взбесило. Лишь появление Натальи Ивановны спасло Волобуева от заслуженной пощечины. Каков наглец! Ведь ни малейшего повода не дала. И всячески пыталась уклониться от ухаживаний. Но, пожилой таскун настолько глуп, что даже не понял, как он Сашеньке неприятен.

Подумать только: обвиняет зятя в супружеской измене, разводит из-за этого с дочерью, а сам… Княгиня готова биться о заклад, что и сам Волобуев ни старуху, ни молодуху не пропустит…

Стоп!

Эти слова Сашенька уже слышала.

От кого? Где?

Как раз у Волобуевых Андрей Петрович их и произнес. Но не про себя, про зятя.

Интересно, откуда про измены Урушадзе знает? Вряд ли тот ему исповедовался.

А вдруг они столкнулись в салоне этой самой Копосовой?

Сашенька, нежившаяся после сна в постели, вскочила. Последние дни мучилась загадкой – как отыскать любовницу Урушадзе? И вот оно, решение. Надо идти в салон.

Но сможет ли она хоть что-нибудь там узнать? Вряд ли. Хозяйка наверняка дама тертая, десятки раз сталкивалась и с обманутыми мужьями, и с разъяренными женами. Лишь улыбнется загадочно и промолчит. И никакими деньгами ее не купишь. Не станет она рисковать собственным делом ни за сто, ни даже за тысячу рублей.

Сашенька дернула за сонетку, чтобы кухарка помогла ей причесаться и одеться.

А если заказчицей прикинуться? А вот это идея! Чтобы пошить платье, Сашеньку придется обмерить. Хозяйка этим не занимается, значит, поручит белошвейке. Покамест та будет ее раздевать, княгиня заведет разговор о посетителях. Несколько монет или даже купюр освежат белошвейке память. Фамилию любовницы она вряд ли знает, но даже описание внешности резко сузит поиски.

– Нет, легкое летнее не подойдет, – отвергла княгиня принесенное платье.

В таком в салон не пустят – дешевка. А вот загородное из шамберийского газа с цветочками из золотого шнура, в котором Тарусова вчера красовалась у Волобуевых, вполне устроит. Выйдя из моды, платье целых шесть лет пылилось в сундуке, пока вдруг шамберийский газ не вернул себе популярность. Конечно, пришлось перешивать из кринолина в турнюр, но это в разы дешевле, чем пошив нового. Что очень важно, ведь до того, как Дмитрий Данилович стал присяжным поверенным, Тарусовым приходилось экономить. Да и теперь не легче. Нет, доходы, конечно же, возросли, но и расходы за ними потянулись: прислугу наняли (раньше за все про все отвечала старая Клаша), Сашенька с детьми поехала на курорт, квартиру придется менять на более просторную…

Нет, обновку княгиня себе позволить пока не может. И идейку заказать платье в салоне Копосовой, увы, придется отвергнуть.

И как же быть?

Ах, жаль, что Дмитрий Данилович не в Рамбове. Они с Сашенькой могли бы прийти в салон вместе, изобразить влюбленную парочку и…

Дать мужу телеграмму, чтоб немедленно выезжал?

Нет, узнав причину, страшно разозлится: Сашенька дала клятву никогда больше не лезть в его дела. Но как не лезть, если невинного человека судят за разбой? А потерпевший – преотвратительный субъект, который вымогает деньги у Ильи Игнатьевича и делает непристойные предложения Сашеньке.

Но… Диди за защиту Урушадзе пока не брался. Значит, и дело еще не его. Посему можно смело утверждать, что княгиня клятву держит.

– Ну, барыня, сегодня вы красавица, – закончив туалет, сказала кухарка.

– А вчера уродиной была?

Матрена с ответом не нашлась.

– Подавай на стол, – распорядилась Сашенька.

– Так уже подала.

Тарусова подняла бровь. Как? Без ее команды?

– Алексей Иванович с машины голодными пришли-с. Вот и подсуетилась. А детишки увидели и тоже захотели. Вы уж не серчайте, барыня.

Сашенька и не собиралась.

Алексей Иванович! Лешич! В отсутствие Диди – лучший кандидат для похода в салон.

С Алексеем Прыжовым княгиня выросла под одной крышей – Илья Игнатьевич Стрельцов взял бедного сироту на воспитание. Когда Сашеньке стукнуло пятнадцать, влюбилась в него. Но семнадцатилетнего Прыжова тогда волновали женщины постарше, волнующе доступные, умевшие сводить с ума. Сашенька от отчаяния попыталась отравиться. Отроковицу откачали, но объект ее обожания от греха подальше отправили в Москву, где Алексей и закончил образование. Когда доктором медицины вернулся в родной город, Сашенька уже была замужем. Чувства к Прыжову, увы, у нее прошли. А вот у Алексея к ней неожиданно вспыхнули. Глаз не мог отвести, заикался, когда разговаривал. Сашенька торжествовала – как в любимом ею романе, незадачливый герой к финалу прозрел. Готовилась холодно выслушать и гордо, хоть и со слезой, отказать. Однако Лешич с признаниями не спешил, лишь вздыхал и смотрел душераздирающе. Что любит – княгиня не сомневалась, женщины без всяких признаний сие знают. Сперва злилась, потом привыкла, а с какого-то момента эту невысказанную любовь стала ценить. Всегда приятно, когда обожают. Бескорыстно, безмолвно, безнадежно…

Верный Лешич на правах друга и семейного врача часто у них бывал. Но даже наедине с ней был безупречен. Княгиня настолько свыклась, что, кроме мужа, есть еще и воздыхатель, что известие о прыжовской женитьбе стало громом средь ясного неба. Конечно, за Лешкину неустроенность Сашенька сильно переживала. Как-никак тридцать семь ему… Но все больше на словах, отпустить от себя уже не могла, вроде и не нужен, а без него – никак.

И невеста ей не нравилась. Нет, как гувернантка Наталья Ивановна княгиню устраивала. Но какая из нее, скажите на милость, Лешичу жена? Это просто смешно. Они не пара. Лишь испортят друг другу жизнь.

Попытка сие объяснить Прыжову окончилась неудачей. Лешич неожиданно поставил вопрос ребром: или он, или Диди! Пришлось смириться. Диди она обожала и бросать из-за собственнических чувств к Прыжову не собиралась.

Черт! А ведь Лешич приехал не к ней, а к невесте. Как же отодрать их друг от друга и отвести экс-воздыхателя к модистке?

– Рад тебя видеть, – Лешич, неотразимый в новом белом костюме, выпорхнул ей навстречу.

– А как рада я! Представить себе не можешь, – в ответ на касание Прыжова к ручке Сашенька чмокнула его в щечку.

И кинула взгляд на гувернантку. Ага! Ревнует. Ну-ну. Привыкай.

Лешич от внезапного поцелуя смутился, пробормотал:

– Садись, оладьи чудо как хороши, – и отодвинул венский стул, чтобы Сашенька смогла занять свое место за круглым столом.

Княгине налили чай с молоком. Взяв вилку, она потянулась за оладушками.

– Мамочка! Дядя Леша согласен. И мы пойдем купаться. Ура! – поделился радостью Володя.

Хорошо, что вилки из железа делают. А то княгиня ее переломила бы. Смолоду плавать неприученная, Сашенька и детям не позволяла. Но те, приехав в Ораниенбаум, рвались на залив, и, чтобы запрет не выглядел капризом, придумала отговорку: мол, купальни-то раздельные, отдельно для женщин, отдельно для мужчин, за Таней, понятно, Наталья Ивановна приглядит, а вот за Володей некому – Женя еще молод, вдруг отвлечется, вдруг недоглядит? Дети так расстроились, что пришлось подарить слабую надежду: вот приедет папа…

– Вы не против, мамочка? – уточнил на всякий случай Евгений и, не дождавшись ответа, выпалил: – Я уже сбегал к Четыркиным, пригласил Нину.

Татьяна забила последний гвоздь в этот гроб:

– По дороге мы зайдем за Михаилом.

Что? Ну и кавалера себе нашла. Только калеки им не хватало.

– Он в коляске будет плавать? – не сдержалась княгиня.

– Мишу будут купать слуги.

– А коты любят плавать? – спросил младший.

Зашел издалека, но гувернантка его затею сразу раскусила:

– Нет, Володечка. Нет. Обормота не возьмем. Коты боятся воды.

– Ну вот, – расстроился мальчик. – Все пойдут парами: Таня с графом Михаилом, Женя с Ниной, Наталья Ивановна с дядей Лешей, лишь я буду один-одинешенек!

– Ты пойдешь с мамой, – улыбнулась Наталья Ивановна.

Как показалось Сашеньке, издевательски. Ишь, с Лешичем она пойдет. Ну уж дудки! Прыжов, заметив Сашенькино раздражение (знал ее хорошо), попробовал разрядить обстановку комплиментом:

– Как же тебе идет это платье, Сашич.

Сашич и Лешич. Так они звали друг друга в детстве.

– Ты думаешь? – обрадовалась она. Не комплименту, нет. Теме разговора. Та, что надо. – А мне, представь, надоело. Хочу заказать новое. Говорят, в Рамбове неплохой салон имеется. Так что на купальни – без меня.

– Придется брать кота, – вздохнул младший.

– И тебе новый костюм к лицу, – продолжила так удачно начавшийся разговор с Прыжовым Сашенька.

– Спасибо.

– Только, уж прости, фасончик сей давно вышел из моды.

Боковым зрением заметила, как вскинулась бровь у Татьяны. Дочь следила за парижскими новостями и точно знала, что костюм Прыжова из самых что ни есть последних журналов.

Лешич расстроился:

– Меня уверили, что этого сезона.

– Они всегда так говорят. Надо же избавляться от старья. Но, умоляю, не переживай. Очень-очень тебе идет…

– И я так считаю, Алексей Иванович, – нагло перебила ее гувернантка.

– На твоем месте… – Сашенька сделала паузу, чтобы гувернантка вспомнила свое место. Та сразу покраснела, а удовлетворенная княгиня повернулась к Лешичу, – на твоем месте я заказала бы другой.

– Наверно, ты права, – озабоченно произнес Лешич.

Свадьбу-то несколько дней играть. В один из них планировал этот костюм надеть. А он, подлец, из моды вышел.

– Хочешь, пойдем к модистке вместе? – предложила Сашенька.

Наталья Ивановна на миг оцепенела, но Лешич вежливо отклонил приглашение. Гувернантка выдохнула и улыбнулась ему.

Княгиня же отказу не огорчилась. На столь скорую победу и не рассчитывала. Знала, что сперва Прыжов откажется. Но потом, когда согласится, этот предлог ему пригодится.

Но как же увести Лешича? Рассказать правду? О, нет! Начнет голосить, что как лечащий врач рекомендовал ей морской курорт для поправки здоровья, а вовсе не для того, чтобы она подвергала себя смертельным опасностям… Диди номер два. Такой же зануда. Нет! Причину похода расскажет ему по дороге. Тоже нет! Еще бросит на полпути… Только в салоне. И только тогда, когда выяснит у белошвейки про любовницу Урушадзе.

И тут Лешич сам пришел ей на помощь:

– Сашич, а после модистки придешь на купальни? Мне с тобой переговорить надо.

Последнее слово Сашеньку обнадежило. Раз Лешичу «надо», значит, можно выдвинуть встречные условия:

– Давай вечером…

– Не могу. Собираюсь уехать дневной машиной.

Еще одна обнадеживающая новость. Та отходит в три часа. Если удастся увести Лешича в салон, с детьми на купальни не успеет.

– Значит, переговорим в другой раз, – с нарочитым равнодушием произнесла княгиня.

– А если после завтрака? Удели мне десять минут, пожалуйста.

– Три. Очень тороплюсь.

И не спеша принялась за очередной оладушек.

Они вышли в сад.

– Как ты знаешь, я сделал Наталье Ивановне предложение, а она его приняла, – начал Лешич.

Опять двадцать пять. Опять про свой брак.

– Покороче…

– Я – чиновник. И должен получить согласие на женитьбу от начальства.

– Но это формальность.

Сашеньку эти разрешения всегда веселили. Почему лишь на женитьбу? Надобно и на обзаведение младенцами разрешения ввести. И на право покинуть этот мир. А то помирают когда хотят, никакого порядка.

– Не скажи. Я советовался с коллегами. Не советуют упоминать, что будущая супруга работает, да еще в услужении.

– Почему?

– По мнению начальства, это недопустимо. Мне наверняка откажут.

– С какой стати? – возмутилась Сашенька.

– Негоже состоящему на коронной службе жениться на прислуге.

– А если бы Наташа не в гувернантки, а в содержанки пошла?

– Тогда препятствий не было бы.

– Получается, телом торговать почетно, а вот честным трудом зарабатывать ни в коем разе?

– Выходит, так.

– Пошли их к черту, Лешич. И выходи в отставку.

Сашенька от возмущения даже про салон Копосовой забыла.

– Но..

– Что ты на государевой службе забыл? Тебя ведь кормит частная практика.

– Да… Но…

– Что «но»?

– Я морг свой не меньше Наташи люблю. Как мне без трупов? Любопытно ведь, от чего умерли, насильственно или нет? А частных врачей к трупам не подпускают.

– Тогда выбирай: или Наталья, или трупы.

Прыжов промолчал. А Сашенька едва не запрыгала. Как славно! Взяла Лешича за руку и вкрадчиво сказала:

– Не беспокойся. В тот момент, когда ты дезавуируешь помолвку, я буду с ней рядом. Постараюсь утешить.

– Ты не поняла, – выдернул руку Лешич. – Помолвку разрывать я не собираюсь. И в церкви оклик сделали, и венчание уже назначено. Если вопрос ребром станет – выйду в отставку. Им же хуже. Таких, как я, еще поискать. Крутилин вон через день посылает за мной, потому что полицейским врачам не доверяет.

– Чего ж ты хочешь?

– А вот чего. Идейку подсказали. Написать в прошении, что Наташа не гувернантка, а твоя компаньонка. Или приживалка.

– Что? Что? – в недоумении спросила княгиня.

– Родственница якобы дальняя. Вы с Диди взяли ее к себе из жалости.

Сашенька идейку оценила сразу. Однако и свою припомнила – пойти вместе в салон Копосовой. Потому наигранно возмутилась:

– С ума сошел?

– Послушай, Наташа, кроме вашей семьи, нигде не служила. Да и у вас всего второй месяц. Точно поверят.

– А вдруг проверят? И выяснят, что так называемая приживалка каждый день гуляет с ребенком.

– Да, гуляет. Потому что очень его любит. И в благодарность за вашу милость помогает его воспитывать. Абсолютно бескорыстно.

– Значит, жалованье ей можно больше не платить?

– Имей совесть, Сашич! Ты же знаешь – Наташа с матерью очень стеснены в средствах, а гордость не позволяет им брать деньги у меня. Во всяком случае до свадьбы.

– Она их матери отдает? А я думала, на приданое копит.

– Хватит твоих шуточек. Давай серьезно. Ты согласна?

– Дай подумать. Боже! Нет. Мы же в околоток сведения подали.

– За то не беспокойся. Ваш околоточный лечится у меня от подагры. Уже все исправил.

Сашенька и не беспокоилась, про околоточного знала.

– А Диди? Он до болезненности законопослушен. На такой подлог не пойдет.

– С Диди я тоже договорился. Коли в должности останусь, ему еще пригожусь, – подмигнул княгине Прыжов.

Алексей Иванович заведовал анатомо-патологическими экспертизами во Врачебном Отделении Губернского Правления. Кабы не его наблюдательность, брел бы сейчас Антип Муравкин по тракту в Сибирь…

– Тогда и я не против…

– Спасибо, моя дорогая. – Лешич склонился к Сашенькиной ручке.

– Если, конечно, поможешь мне…

– Весь твой.

– Как приятно слышать. Значит, купание отменяется…

– Но Сашич…

– Да, Лешич. Мы идем в салон…

– Я детям пообещал. Твоим детям! Неужели из-за платья…

– Таков мой каприз.

– Давай к модистке сходим завтра.

– Как завтра? Ты ведь уезжаешь на дневной машине.

– А завтра вернусь… Хотя…

Читатель, конечно же, помнит, что тем субботним вечером Прыжов, Диди и его помощник Выговский собирались смотреть канкан на Черной речке. И Алексей Иванович резонно предположил, что завтрашним утром голова его будет раскалываться.

– Нет. В салон сходим в понедельник.

– В понедельник? А как же твоя служба?

– Я сам себе начальник. Вот сегодня [90] решил, что до зарезу нуждаюсь в консультации профессора Бруса из Медико-хирургической академии, и на службу не пошел, поехал к вам. А в понедельник решу, что с Тоннером надо посоветоваться.

– Илья Андреевич в Петербурге?

– Да, вынужден был покинуть Париж из-за войны с германцами…

– Поклон ему от меня.

– Значит, договорились? Дети вон из окна выглядывают…

– К модистке идем сегодня, – топнула ножкой Тарусова.

И Прыжов понял, что придется уступить. Похоже, Сашенька уперлась. А он теперь ее должник. Но и детей обманывать нельзя. Так они обрадовались, даже Евгений прыгал до потолка. Значит, придется менять собственные планы. Так-так… На Черной речке они договорились встретиться около полуночи. Следующая, после дневной, машина отходит из Ораниенбаума в девять вечера. Черт! Придется ехать в Новую Деревню [91]прямо с Петергофского вокзала. Помыться и переодеться он не успеет. Зато накупается вволю!

– Как долго пробудем в салоне?

– Как повезет, – честно призналась Сашенька. – Хотя…

В полдень туда припрется Волобуев. С ним сталкиваться нельзя.

– В двенадцать закончим. Успеешь вернуться на дачу и перекусить перед дорогой.

– А где салон находится? – уточнил Прыжов.

С детьми ведь и на пристани можно встретиться. Важно лишь знать время, когда туда сможет прийти. А Сашенька вдруг поняла, что не знает адреса, граф не назвал. У кого бы выяснить?

– Дай мне пять минут.

Четыркина, всегда с иголочки одетая, наверняка в курсе.

Эх, Лешич, Лешич… Мог бы и у калитки подождать. Так нет, вернулся к невесте. Пришлось Сашеньке в дом за ним заходить. Из-за этого в прихожей споткнулась и едва не упала. Какого черта ведро поставили на проходе?

Схватив его за ручку, она ворвалась на кухню к Матрене:

– Убить меня хочешь?

– Что вы, барыня. Отдать приготовила. Вчерась Глеб Тимофеевич Обормоту рыбки в нем принес. Три ершика и окунька. Самолично выудил. Эх! И не лень же такому барину цельный день комаров кормить.

Сашенька швырнула ведро об пол. Что такое? На его боку масляными буквами выведена буква «М»! Сашенька это ведро уже видела. Вчера. У рыбака Дорофея. Как раз три ершика с окунем в нем и плескались.

Несмотря на выволочку, Матрена решилась на вопрос:

– А вы, барыня, к Четыркиным заходили?

– Твое какое дело?

– Так узнать, дома ли Глеб Тимофеевич? Лично в руки просил ведро вернуть.

– Нету его. В Петербург уехал. Мануфактурную выставку осматривать.

А вот где Четыркин был вчера? Если на рыбалке, то почему улов на базаре купил? Застыдился признаться, что не поймал ничего? Ну да. Мужчины своих неудач не признают.

– Выяснила адрес? – спросил Лешич, когда Сашенька зашла в столовую.

Он вместе с детьми сидел на оттоманке.

– Салон расположен на Еленинской, – сообщила княгиня.

– Оттуда до пристани пятнадцать минут пешком, – перевел расстояние во время Евгений

– Значит, встречаемся на пристани в четверть первого, – постановил Лешич.

– Ура! – закричал Володя.

– Иду предупредить Михаила, – сообщила Таня.

– А я Нину, – сказал Женя.

– Я только что от Четыркиных. Сообщила твоей Нине, что купание отменяется, – разозлилась Сашенька.

– Не отменяется! Переносится! – закричал Евгений и выскочил в сад.

Княгиня скрипнула зубами. Как же ее провели! Лешич решил пожертвовать и предложенным обедом, и возможностью провести время с ней, Сашенькой. Вместо этого тащит детей на залив. Ну и мерзавец!

– Мамочка, а ты точно придешь на купальни? – засомневался Володя.

– Точно-точно, – заверил его Лешич. – А Наталья Ивановна научит маму плавать.

Сашеньке захотелось ударить его по голове чем-нибудь тяжелым, например толстой книгой. В детстве, когда злилась, так и поступала. Но сейчас просто хлопнула дверью.

Алексей Иванович вылетел из дома вслед за ней.

– Саквояж забыл, – буркнула Сашенька, когда он ее догнал.

С медицинскими инструментами Прыжов никогда не расставался. Но в купальни решил их не брать. До девяти, когда отходит следующая машина, успеет вернуться и забрать. Но попытка объяснить это Сашеньке не удалась. Разгневанная княгиня говорить с ним не желала. После нескольких попыток заткнулся и Лешич.

Войдя в салон, Сашенька сразу догадалась, куда она попала. Наряды здесь висели лишь для отвода глаз, все они были пошиты задолго до крестьянской реформы. Салон, видать, давно предпочел побочный доход основному.

– Ты хочешь платье здесь заказать? – поразился Лешич.

Ответить Сашенька не успела. Из боковой двери выскочила щербатая хозяйка.

– Месье, мадам! Счастлива вас лицезреть, и, уверена, вы тоже будете здесь счастливы. Наше обслуживание безупречно. Конфиденциальность и чистое белье – мой девиз. Прейскурант желаете?

– Сашич… – зашипел Лешич Сашеньке в ухо.

Та, сделав вид, что его не слышит, ответила Копосовой:

– Ознакомьте в двух словах.

– Пять рублей за час. Шампанское за отдельную плату.

– Это не салон… – продолжил шипеть Лешич.

– Ты будешь шампанское, дорогой? – спросила его Сашенька.

Жаль, рисовать не умеет – вытянувшееся в изумлении лицо Прыжова достойно было запечатления.

– Значит, шампанское в другой раз, – объявила Сашенька хозяйке.

– Как прикажете, – Копосова позвонила в колокольчик.

Из той же боковой двери выбежали заспанная девка в цветастом сарафане и неуклюжий парень в подпоясанной навыпуск красной рубахе и шароварах.

– Прошу вас, мадам, на примерочку. Марта вам поможет. – Копосова пальцем показала Сашеньке на дверь и повернулась к Лешичу. – А вас обслужит Ганс.

– Что это значит? – уже громко, не стесняясь, спросил Лешич.

– То, что я жду тебя, дорогой, – чмокнула его в щечку княгиня и упорхнула вслед за Мартой.

Пусть распалится, пусть помечтает, пусть пофантазирует. С каким удовольствием она охладит его пыл. Никакое купание не понадобится.

Шагнув за Мартой в боковую дверь, Сашенька раскрыла ридикюль. Сейчас сунет ей несколько монет, девица все расскажет, и Сашенька потихонечку удалится. Пусть Лешич ждет ее до морковкина заговения. Ишь, каков! Детям, видите ли, обещал. А обещал, между прочим, опасное баловство.

Марта была опытна, княгиня и не заметила, как та расправилась с крючками на лифе.

– Нет-нет! – встрепенулась Сашенька и подала полтинник. – Раздевать не надо.

– Danke schön [92], – сделала книксен Марта и принялась за корсет.

Княгиня вынуждена была сделать шаг вперед, чтоб та не могла расшнуровывать:

– Знаешь князя Урушадзе?

Девица, не задумываясь, шагнула вслед за ней:

– Ja, ja, Frau. Schnel! Fünf minut [93].

И снова принялась за шнуровку.

– Нет, – отпрянула Сашенька.

– Nein? Warum? [94]

– Говоришь по-русски?

– Русски? Nein! Warum? [95]

И вправду, warum?

Что ж, следует признать, здешняя хозяйка ой как неглупа. Дабы избежать сплетен о клиентках, наняла прислугу, не знающую русского языка.

Вот незадача. Немецкий-то Сашенька за полной ненадобностью позабыла.

– Князь, – Сашенька пальцами изобразила у себя на лице пышные усы Урушадзе.

– Ja, ja, – Марта показала на дверь. На другую, не ту, в которую вошли.

– У-ру-шад-зе, – произнесла Сашенька по слогам.

Марта пожала плечами. И в третий раз попыталась разобраться с корсетом.

– Nein! Nein! – закричала Сашенька. – Князь!

Девица скорчила гримасу, мол, как хотите, и открыла дверь, на которую только что показывала. Примерочная тут же наполнилась табачным дымом.

– Княсс! Bitte! [96] – Марта жестом показала, что Сашенька может войти к своему «князю», и удалилась.

– Битте-дритте, фрау-мадам, входи, – крикнул Лешич.

Придерживая лиф рукой, Сашенька шагнула в узкую с окном до потолка комнату. Большую ее часть занимала огромная кровать. По самому ее центру, прикрытый лишь простыней, возлежал Лешич.

– И что сие значит? – вопросил он строго.

– Ничего. Шутка.

Объясняться не хотелось.

– Так давай дошутим ее до конца. Я лично готов!

И Лешич указал глазами на центр простыни. О боже! Его желание ее приподнимало! Сашенька покраснела:

– Я позвала тебя не за этим.

– А зачем? Что за князь Урушадзе?

– Подслушивать неприлично.

– Лежать голышом перед чужой женой тоже!

– Значит, мне пора уходить.

– Тогда скажи Копосовой, чтоб зашла. Не пропадать же добру, – и снова показал на простыню.

Сашенька вскинулась:

– Ты в своем уме?

– Шутка.

– Дурак!

Княгиня медленно, чтобы не споткнуться, попятилась к двери – повернуться к Лешичу спиной не могла, чтобы корсет не увидел.

– Денег не вздумай платить, Копосова до сих пор за лечение мне должна, – велел Прыжов.

Сашенька остановилась:

– За какое лечение?

– От триппера. Бланковой была. Из дорогих, что с собственным выездом. В Спасской части промышляла. Видать, прикопила деньжат, салоном обзавелась…

Глаза княгини загорелись:

– Почему молчал? Почему сразу не сказал?

– Видит бог, пытался. Но ты слушать не хотела. «Будешь шампанское, дорогой?» – передразнил Лешич Сашеньку.

– Отлично.

– Что, прости?

– Что Копосову знаешь. Узнай у нее…

– …Про князя Урушадзе?

– Да. Бывал ли здесь и с кем?

– Зачем?

– Любопытно.

– С чего вдруг? Неужели он – твой любовник? – съязвил Лешич.

– Глупости не говори, – отмахнулась Сашенька.

– Или снова что-то расследуешь?

– А чем заняться, если воздыхатель ведет под венец другую?

– Причина веская. Хватит шутить, садись и рассказывай.

– Ну, Лешич…

– Иначе расспрашивать Копосову не буду…

– Диди ни слова.

Сашенька мелкими шажками подошла к кровати и села вполоборота, чтобы не видеть простыню, потому что помимо ее воли княгиню мучило желание. Видимо, стены здешние к блуду располагают. Почему нет? В намоленных церквях хочется каяться, в доме свиданий – грешить.

Как и предполагала, Лешич пришел в бешенство:

– Сашич, оставь в покое криминальный мир. Умоляю тебя! Пусть преступников ловит Крутилин, это его долг, а Диди их защищает. В прошлый раз тебя чуть не убили.

– Потому что ловила убийцу. А сейчас всего лишь расследую грабеж. Вернее, его инсценировку. Будь другом, расспроси Копосову.

– Ладно, – сдался Прыжов.

Глава девятая

Выйдя на Еленинскую, Сашенька зажмурилась от яркого солнца и открыла зонтик.

– И как вам? – окликнули ее сзади.

Княгиня обернулась. Четыркина! Любопытство ее привело или просто шла по дороге из церкви, куда, по ее словам, собиралась?

Сашенька поморщилась:

– Лучше бы я не ходила по такой жаре. Одна сплошная ерунда.

– А я вам говорила, Александра Ильинична, – Четыркина вдруг перешла на шепот, хотя улица была пустынна. – Говорят, этот салон совсем для другого…

– Весьма вероятно, – оборвала ее Сашенька, всем видом показав, что не настроена продолжать беседу.

Однако Юлия Васильевна так обрадовалась встрече, что уходить не собиралась:

– A propos [97], княгиня, дети таки отправились на купальни.

– Знаю.

– А ваши умеют?

– Только Евгений.

– А моя плавает как рыба, – похвалилась Четыркина.

Как бы ее прогнать? Сейчас ведь Лешич выйдет.

– Вы, кажется, торопитесь?

– Нет, что вы.

– А я, простите, очень.

Сашенька решила хотя бы отойти от салона. Если медленно-медленно идти по Еленинской, то Лешич, выйдя из салона, ее заметит и догонит. Только вот в какую сторону пойти, чтобы с Четыркиной было не по пути? Юлия Васильевна подошла к салону с левой стороны, значит, Сашеньке туда:

– Всего доброго, – быстро попрощалась княгиня.

– Нам по дороге.

Вот ведь прицепилась, зараза!

Не прошли и десяти шагов, как хлопнула дверь, Лешич вышел. Догадается пойти следом? Однако Четыркина неожиданно обернулась и воскликнула:

– Ой, да это Алексей Иванович, вашей гувернантки жених.

– И вправду он, – с тоской согласилась Сашенька.

Растерявшийся Лешич закурил папиросу.

– Не решается подойти. Давайте его позовем, – с противным смешком предложила Четыркина.

– Алексей Иванович, – помахала Сашенька зонтиком.

Лешич нерешительно двинулся к ним.

Откуда Четыркина его знает?

– Какая неожиданная встреча, – сказала княгиня надменно-безразличным тоном, когда Прыжов приблизился.

Словно и не знакомы всю жизнь, словно Лешич – лишь жених ее гувернантки.

Прыжов игру подхватил:

– Очень рад-с снова-с вас лицезреть, ваше сиятельство-с. Вас тоже, Юлия Васильевна, – и, приподняв шляпу, раскланялся.

– Обновку выбирали? – предположила Четыркина.

– Да-с! К свадьбе-с! Наталья Ивановна в этом салоне платье присмотрела.

– Какой у нее тонкий вкус, – не преминула съязвить Сашенька.

Лешич наградил ее многообещающим взглядом, а Юлия Васильевна всплеснула руками:

– И ее сиятельство только что оттуда. Как вы умудрились не встретиться?

Прыжов, чтобы скрыть замешательство, полез в карман за папиросами и серниками, забыв, что уже дымит. Пришлось выворачиваться Сашеньке:

– Я зашла лишь на секунду. Мне сразу не понравилось. Возможно, для Натальи Ивановны тамошние платья самое то. Но мне? Извините!

– А я, видно, в тот момент панталоны мерил, – наконец-то придумал ответ Лешич. – Вот и разминули-с.

– Вам, собственно, куда, Юлия Васильевна? – потеряв терпение, уточнила Сашенька.

– В кассы театра, – ответила та. – Хочу билеты взять на вечер.

Театр напротив вокзала. Пристань – за вокзалом. Придется идти вместе.

– А вам, Алексей Иванович? – словно невзначай спросила Сашенька.

– К пристани-с.

– Значит, всем по пути. Я в аптеку, – соврала княгиня, чтобы иметь возможность пойти вместе с Лешичем.

Узнав, что Прыжов – доктор, Юлия Васильевна принялась расспрашивать его, правильно ли лечат ее врачи. Сашенька знала, что Лешич подобные разговоры обычно пресекает: по его мнению, коли пациент не доверяет доктору, должен обратиться к другому, а не проверять его назначения. Однако сейчас Прыжов терпеливо выслушал Четыркину и уже перед самым театром посоветовал какую-то мазь от экземы.

Юлия Васильевна горячо его поблагодарила:

– Большое спасибо. Сейчас куплю билеты на вечерний спектакль и зайду к Соломону. Так что, Александра Ильинична, не прощаюсь, встретимся в аптеке.

Вот ведь привязалась!

– Я сперва на купальни, детей проведаю.

Сашенька с Лешичем медленно, благо время позволяло, шли к пристани.

– Четыркина у салона случайно появилась? – спросил Прыжов.

– Думаю, нет. Я у нее адрес узнавала. Видимо, решила выяснить, с кем у меня свидание.

– Из собственного окна могла увидеть. Мы ведь вместе выходили.

– А вдруг совпало? Вдруг нам было по пути? Кстати, а откуда она тебя знает?

Лешич засмущался:

– Ну, мы утром с Наташей… вышли в сад… поздороваться…

– То бишь поцеловаться?

– Ну не при детях же? Нашли укромное место под вишней. А Четыркина, оказывается, под соседней сидела, на стульчике, фотографические карточки разглядывала. Пришлось представиться.

– Понятно.

– Господи, а вдруг Четыркина Наташе про нас и про салон расскажет? Что она подумает?

– Опереди ее. Расскажи сам, – посоветовала Сашенька.

– Нет, ни в коем случае. Не поверит.

– Если Наталья тебе не верит, зачем ты на ней женишься? Ладно, меня это не касается. Что ты выяснил у Копосовой?

– Ровным счетом ничего. Урушадзе в салоне ни разу не был.

– Врет.

– Икону целовала, я ведь ей тоже сперва не поверил, врачебно-полицейским комитетом грозил. А она ни в какую. Мол, с таким видным мужчиной сама бы не прочь…

– Значит, Копосова с ним знакома?

– Волобуев их как-то на улице представил.

– Вот как…

– Твой похотливый граф – постоянный клиент.

– Кто бы сомневался…

– А вот его зять туда так и не заглянул.

– Выходит, верный муж и примерный семьянин…

Сашеньке вспомнилась невзрачная Ася. Что такой красавец в ней нашел?

– Не думаю. Копосова однажды видела князя у местного борделя…

– Адрес борделя выяснил?

– Ты не просила…

– А сам не догадался? Я разве ясновидящая? Я считала, Урушадзе с благородной путается. Выходит, нет. Впрочем, и лучше. Благородную попробуй уговори прийти в суд. А проститутке чего стесняться?

– Стесняться и вправду нечего. Только вряд ли вспомнит, кто с ней был две недели назад.

– Вспомнит как миленькая. Если уж Копосова заглядывалась…

– В борделе каждая девица за ночь обслуживает десяток клиентов. И фамилий у посетителей не спрашивает.

– Значит, пригрозишь военно-полицейским комитетом…

– Я? – оторопел Лешич.

– Ну а кто? Меня в бордель и на порог не пустят.

– А я туда не пойду.

– Как это?

– Мне еще за салон с Натальей объясняться.

– Лешич, умоляю…

– Вон, дети твои ждут, – Лешич издалека помахал им рукой.

– Извинись перед ними, скажи, что планы поменялись…

– Ага! Мне срочно захотелось проститутку. Так и скажу…

На всех парах к ним летел Володя:

– Мама! Мамочка! Я знал, что ты придешь. Потому что Обормота не поймал. Он с перепуга на крышу залез.

Сашенька прижала сына:

– Наталья Ивановна объяснила тебе, что коты не купаются.

– А ты?

– И я.

– Значит, ты – кот? Мамочка, ну пойдемте.

– Нет, дорогой. Я зашла лишь проведать вас. А купаться не пойду…

– Но почему?

– Это платье сложно снять…

– В нем и купайся.

– И дядя Леша не пойдет…

– Я пойду, еще как пойду. Мамочка шутит, – бесцеремонно перебил Сашеньку Прыжов. – Айда в море.

– Ура!

И где прикажете искать бордель? Вывески на них запрещены. По занавешенным окнам? [98] Так из-за яркого солнца в половине домов сегодня зашторены.

Сашенька огляделась. Ну да, так и есть. Лишь в аптеке Соломона нет занавесок.

Соломон! Он-то и поможет. Проститутки ведь тоже болеют: ангиной, насморком, почечуем, не говоря про сифилис и триппер. Следовательно, покупают лекарства. И значит, Соломон их в лицо знает.

Ушла от него Четыркина или нет?

Сашенька подождала чуть-чуть на площади. Заметив горничную, выскочившую от Соломона с пузырьком в руках, подошла к ней:

– В аптеке много покупателей?

– Дык никого, барыня.

Соломон обрадовался:

– Жду вас с самого утра, ваше сиятельство.

Сашенька посмотрела с изумлением. С какой стати?

– Удалось вам поговорить с Ниной?

Ах да! Столько событий с их вчерашней встречи произошло…

– Да, конечно. Нина все поняла и впредь так поступать не будет.

– Очень хорошо. Очень. Теперь я спокоен. Кстати, Осипа Митрофановича я расспросил…

Княгиня с трудом припомнила:

– Обер-кондуктора?

– Его самого. Сказал, что Нина до самого Петербурга ехала.

– Я знаю.

– Вас что-то беспокоит, ваше сиятельство? Не печень ли? Не из-за нее ли круги под глазами?

– Нет, печень моя в норме. Однако, вы правы, предмет для беспокойства имеется.

– Слушаю вас.

– Не знаю, как и сказать… – замялась Сашенька.

– Я тоже вчера не знал, как открыться. А вы подбодрили: «Смелее, Соломон!» И все разрешилось. Теперь моя очередь: «Смелее, ваше сиятельство!»

– Дело крайне деликатное…

– Только с такими ко мне и приходят. Потому что все в Ораниенбауме знают: Соломон не человек, а могила. Никому про чужой геморрой не разболтает.

– У меня геморрой такой: ко мне приехал в гости родственник, мужчина сорока лет. Неженатый.

– Брак – непростое решение, ваше сиятельство. Особенно в Петербурге. Больно жизнь там дорога. Семью прокормить сложно.

– Но отсутствие супружеских отношений его нервирует.

– Так можно понять. Брат мой Самуил тоже страдает. Но где тут найти еврейку?

– А мой несчастный родственник постоянно испытывает… как бы это обозвать? Острое желание, постоянную потребность в женщине… Понимаете?

– Кажется, да, княгиня, – пробормотал Соломон, от души сочувствуя доктору Прыжову.

Тот зашел в аптеку утром, осведомиться, как найти дом Мейнардов, где проживает его невеста. Кто бы мог подумать, что несчастный доктор страдает таким редким и очень осложняющим жизнь расстройством?

– Боюсь, ваше сиятельство, порошки и мази от подобной хвори пока не изобретены.

– Знаю, но имеется естественный способ…

– И? – Соломон не мог понять, чего от него хотят.

– Где найти в Ораниенбауме…

– Вот о чем речь. Помогу. Знаю несколько особ, этим промышляющих. Только не подумайте дурного. Эти дамы… мои покупательницы. Городок наш невелик, все обо всех знают…

Сашенька вспомнила Четыркину. Если разболтает про салон, весь город будет знать про подвиги, которых княгиня не совершала.

– Могу предложить на выбор: двух прачек, трех белошвеек, одна вдову…

– Не хочется, чтобы родственник путался с кем попало. От девиц без билета [99] легко заразиться. Присоветуйте солидное заведение.

В Петербурге, где большую часть населения всегда составляли холостые мужчины, продажная любовь процветала с самого основания. Петр Великий, сам блуду не чуждый, никак тому не препятствовал. Однако его племянница Анна Иоанновна придерживалась более строгих правил, потому запретила и публичные дома, и содержание «непотребных девок» при трактирах. Но с запретом заведений проституция не исчезла, просто стала тайной. И в самом начале правления Екатерины Второй привела к эпидемии «франц-венерии» [100]. Новая императрица решительно пошла на карательные меры. За «беспорядочное поведение» женщин штрафовали, помещали в смирительные дома и даже ссылали на Нерчинские рудники. Но все было тщетно. Мужская похоть по-прежнему требовала свое, а спрос, как известно, подталкивает предложение. И, проявив присущую ей мудрость, Екатерина отступила, освободив от наказаний блудниц, согласившихся на периодический медицинский осмотр. Впрочем, содержание борделей так и осталось под запретом.

Указы Екатерины оставались в силе аж до середины сороковых годов XIX века [101]: де-юре за «непотребство» грозило уголовное наказание, но де-факто состоявшие под врачебным надзором проститутки от него освобождались. В отсутствие легальных публичных домов процветали тайные. Заглянувшего туда клиента могли и убить, и ограбить. И в 1843 году после долгих споров было решено по примеру европейских стран разрешить maison de tolerance [102], или, как их еще называли, бордели.

Николай Первый обожал все регламентировать. Бордели исключением не стали. Открыть его могла лишь женщина в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти пяти лет, причем в своем заведении она была обязана проживать. Ближайшие церкви и гимназии должны были отстоять от борделей на сто пятьдесят саженей [103]. Заниматься проституцией разрешалось с шестнадцати лет. Все девицы, работавшие в публичном доме, должны были иметь так называемый «желтый билет» – особую книжку, которая выдавалась полицией в обмен на паспорт. Кроме медицинских и паспортных сведений там размещались правила поведения для публичных женщин. Блудница в любой момент имела право прекратить свой постыдный промысел и обменять обратно билет на паспорт. Контроль за публичными домами был возложен на врачебно-полицейские комитеты. Всех девиц два раза в неделю осматривал доктор. Эти же комитеты при содействии исполнительной полиции разыскивали тайные притоны, выявляли женщин, занимавшихся проституцией незаконно, и осуществляли контроль за так называемыми «бланковыми» [104].

Выйдя от Соломона, Сашенька пошла обратно в Нагорную часть. Именно там, на Михайловской улице, находился единственный в Рамбове публичный дом для солидной публики.

Как ей представиться? Как объяснить, чего добивается? Способны ли понять ее благородные порывы женщины, лишенные нравственности?

Никакого сочувствия и жалости к ним Сашенька не испытывала. Одно глубокое презрение. Любая здоровая баба всегда способна заработать трудом честным: устроиться прачкой, кухаркой, горничной, etc… Или выйти замуж, составить счастье и себе, и достойному человеку. Так нет же – эти предпочли торговать собой, разносить дурные болезни, губить душу и тело.

Сашеньку передернуло. Несмотря на жару, она почувствовала озноб и легкую головную боль. Около поворота на Еленинскую притормозила, осторожно выглянула за поворот – не дожидается ли ее Волобуев? Нет! Однако свернуть не решилась, хотя нужная ей Новая улица, с год назад переименованная в Михайловскую, начиналась именно от Еленинской. Пошла дальше вверх до следующего перекрестка и только там завернула на параллельную улочку. По ней и дошла до Михайловской.

И вот он – двухэтажный неприметный домик. Подойдя к двери, княгиня позвонила в колокольчик.

Со второго этажа раздался в ответ недовольный женский голос:

– Кого в такую рань?

– Не боись, Анютка, не к тебе, – ответили ей из соседнего окна. – К тебе лишь по ночам, когда хари не видать.

– Заткни хавальник, Монька, не то зубья перещитаю.

Тут дверь и открылась.

– Вам кого, барыня? – удивилась пожилая тетка в сарафане и фартуке, в руке державшая половую тряпку.

– Дозволите войти?

– Звиняйте, только для господ, – тетка попыталась захлопнуть дверь, чего Сашенька не допустила, перешагнув через порог.

– Я знаю.

Баба оторопела:

– И чаво?

– С хозяйкой надо поговорить.

– А-а-а, – протянула баба, придирчиво осмотрев Сашеньку с головы до ног. – Не старовата ли будешь?

Сашеньке захотелось вырвать тряпку и отхлестать бабу по физии. Она с трудом сдержалась:

– Не твое дело. Доложи, княгиня Тарусова к ней.

Баба засмеялась, обнажив беззубый рот:

– Ишь ты, княгиня.

И исчезла в глубине коридора, дав Сашеньке войти внутрь. Маленькая шинельная с вешалкой в углу, справа лестница на второй этаж, слева гостиная с мягкой мебелью и фортепиано, в углу которой буфет с рюмками и стаканами. Подойдя к нему, Сашенька открыла створки буфета. Ну и ну! Бутылки с ликерами, виноградными и столовыми винами.

Увы, запрет на продажу в борделях спиртного повсеместно нарушался.

– Хотите выпить? – раздался голос сзади.

Сашенька повернулась. Если бы эту даму в строгом черном платье, с тщательно уложенными черными с проседью волосами, с лорнетом на шейной цепочке она встретила на улице, приняла бы за классную даму или супругу небольшого чина в отставке. Но никак не за хозяйку борделя.

– Нет, спасибо, – пробормотала Тарусова.

– Гостям мы горячительного не подаем. Для себя держу, – и, ловко отодвинув Сашеньку, хозяйка закрыла створку буфета на ключ. – Прошу ко мне в кабинет.

Коридор был полон девиц. Всем хотелось поглазеть на новенькую:

– Гляди, Монька, платье…

– Пятьсот рублев…

– Выше бери, тыща.

– А точно княгиня?

– А сама не видишь?

Сашеньку девицы разочаровали. Самые обычные. Ни красоты, ни печати разврата на лице. Чуть постарше Тани с Ниной. Все в ночных рубашках, не чесанные с ночи. Хозяйка на них цыкнула:

– А ну живо белье менять.

Девиц сдуло.

Они зашли в кабинет, вполне обычный для делового человека: шкаф, заставленный папками с тесемочками, письменный стол в бумагах. Хозяйка села в кресло, показав Сашеньке на стул сбоку:

– Ласточкина Домна Петровна, титулярного советника вдова.

– Княгиня Тарусова Александра Ильинична.

– Если вина не желаете, может, чаю?

Сашенька помотала головой.

– Кофе? Лимонад? Оршид? Нет? Тогда к делу. Билет при вас?

– Ваша прислуга меня не поняла…

– Так и подумала. Потаскушка или нет, различаю сразу, по глазам, – объяснила Домна Петровна. – Тогда что желаете? Только покороче. Расчетные книжки надо заполнить.

В публичных домах содержательницы нередко обманывали своих работниц, потому правительство обязало их вести расчетные книжки, подобные фабричным.

– Мой муж – присяжный поверенный. Он будет защищать князя Урушадзе. – Сашенька тоже владела искусством читать по глазам и сразу поняла, что произнесенное имя Домне Петровне знакомо. – Он ведь заходил к вам?

– Паспортов не спрашиваем.

– Молодой, высокий, очень красивый мужчина кавказского типа. Его невозможно забыть. Бывал такой?

– Не помню.

– Но как же…

– А что ваш кавказец натворил?

– В том-то и дело, что ничего. Но его тесть, граф Волобуев, обвинил его в ограблении…

– Что вы говорите? Я сочла это шуткой. Так Волобуеву и надо. Должен мне бурун денег.

– Значит, знакомы? И с ним, и с Урушадзе?

Ласточкина промолчала. Но ведь молчание – тоже согласие. И Сашенька ринулась в атаку:

– Припомните, пожалуйста, заходил ли князь в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое июля. Это важно.

Ласточкина внимательно на нее посмотрела:

– Насколько важно?

– Князю грозит каторга.

– Бедолага, – и Домна Петровна раскрыла какую-то книгу.

Может, Лешич ошибается и учет посетителей все-таки ведется? Нет! К Сашенькиному разочарованию, книга оказалась табель-календарем.

– В ночь с пятницы на субботу?

– Да.

– Кажется, заходил.

– Кажется?

– Должна уточнить.

– Я подожду.

– Давайте сперва договоримся. Насколько я поняла, требуется дать показания в суде?

– Вы очень умны, Домна Петровна.

– Мои показания должна подтвердить девочка, с которой князь провел ночь…

– Ночь? Вы уверены? – вскочила Сашенька, но тут же села обратно.

Голову словно мечом рассекли. Опять мигрень!

– Повторюсь, мне надо уточнить, – испытующе посмотрела на княгиню Домна Петровна Ласточкина.

– Умоляю! Если вы выступите на суде – князь спасен.

– Обязательно выступлю.

– Не знаю, как отблагодарить вас.

– Пустяки, каких-то двести рублей.

У княгини округлились глаза:

– Так дорого?

– Да, ваше сиятельство. Нелегко признать публично, что занимаешься непотребством…

– Но двести рублей…

– Хорошо, сто пятьдесят.

Княгиня чувствовала, что аппетиты Домны Петровны можно уменьшить еще, однако голова болела так, что продолжить разговор не могла.

– Я должна посоветоваться с мужем…

– Понимаю. Буду ждать. Позвольте проводить.

Пришлось брать экипаж с закрытым верхом. До дома еле доехала. Велела подать пилюли из женьшеня. Несмотря на возражения, Матрена ее раздела. Мелькнула мысль, что с Лешичем надо отправить Диди письмо. Пусть приезжает. Пора подписывать соглашение с Урушадзе. Дело-то раскрыто.

Вернее, не раскрыто, но невиновный, считай, оправдан. А оправдание и есть задача адвоката. Сколько раз Диди ей повторял: «Меня не интересует кто преступник? Моя задача – оправдать клиента!»

Как жаль, что Сашенька не может сама представлять интересы князя. Российский закон отказал дамам в праве быть судьями, защитниками и даже присяжными. Опять придется прятаться за спину мужа. Да и пусть. Сашенька не честолюбива.

Глаза ее смежились.

Купание вошло в моду недавно. Еще в Сашенькину молодость занятие это считалось неприличным, в особенности для женщин, поэтому княгиня и не умела плавать. Ныне же каждое лето только в Петербурге открывалось несколько десятков купален. И на Неве, и на Фонтанке. Доступны они были практически всем, цена редко превышала гривенник. За отдельную плату желающие могли взять напрокат простыню и полотенце, воспользоваться душем.

Но те, кому позволяли время и доход, предпочитали купальни морские. Ораниенбаум как раз ими славился. Устроены они были так: довольно далеко от берега на сваях устанавливали большие деревянные платформы, к ним прокладывали узкие длинные мостки. С платформы в воду уходила лестница. Купальщик, спустившись по ней, оказывался по пояс в воде, под его ногами пружинил мягкий морской песок.

Финский залив очень мелок, из-за жары хорошо прогрелся, потому пребывание в воде было комфортным, вылезать из нее никому не хотелось. Купание завершили лишь к шести вечера. По дороге, проголодавшись, зашли в кондитерскую, заказали кофе по-венски со штруделем и мороженым. Что может быть вкуснее?

Как и предполагал Володя, все разбились на пары: Женя сидел с Ниной, Таня с Михаилом, Наталья Ивановна с Лешичем. И лишь Володя был один. Чтобы не скучал, гувернантка сунула ему «Трех мушкетеров», которые прихватила на всякий случай. Ребенок быстро увлекся романом, даже штрудель ел с книжкой в руках. Хозяин кондитерской был изумлен. Совсем еще малыш, а читает такую толстую книжку. И принес ему дополнительную порцию мороженого. Володя был горд собой и очень доволен.

После кондитерской проводили Михаила. Татьяна, попрощавшись с ним, пошла впереди всех. Наталья Ивановна, которая вместе с Лешичем вела за руки Володю, буркнула им:

– Я сейчас, – и догнала ее.

Отношения между барышнями не были простыми. Потому что предыдущий кавалер Натальи Ивановны приглянулся Тане. И она была счастлива, когда гувернантка предпочла ему Прыжова. Но, получив отставку, Юра-студент исчез. Татьяна сильно горевала, пока гувернантка по секрету не рассказала ей, что не любви тот искал, а вынуждал шпионить за Дмитрием Даниловичем для Третьего отделения. Чувства к Юре-студенту тут же у Тани прошли.

– Михаил тебе нравится? – спросила Наталья Ивановна, догнав девушку.

– Нет, мне просто его жаль. После падения с лошади к нему как к живому трупу относятся. Друзья забыли, невеста разорвала помолвку. У его матери роман с кучером, ей не до него.

– Таня, что ты такое говоришь?

– Михаил так сказал. И у графа Андрея тоже роман на стороне. Возможно, что не один. Ему тоже нет дела до старшего сына. Брата Николая, с которым Миша был близок, услали в Москву, у сестры Аси нервическая болезнь, князь Урушадзе в тюрьме. Лишь идиот Леонидик иногда заходит к Михаилу. Ужасно, не правда ли?

– Хуже не придумаешь, – согласилась Наталья Ивановна. – Надо спросить у Алексея Ивановича, вдруг есть способ помочь Михаилу?

– Есть! Михаил списался со швейцарской клиникой. Они обещали поставить его на ноги…

– Как здорово.

– Но стоит это сумасшедших денег. Граф Андрей в них отказал. Де, все вложил в какое-то дело. Может быть, через год, через два, когда деньги вернутся. А Михаил ждать не может. Говорит, год в коляске стоил ему десяти. Сказал, что если не достанет денег, руки на себя наложит.

– Как же бессердечен его отец. Деньги можно одолжить, по подписке собрать… Мир не без добрых людей.

Княгиня проснулась от детских голосов в столовой. Повернув резко голову, посмотрела на часы – половина девятого. Как же долго она спала. И вдруг поняла, что голова не болит. Какое счастье! Вскочила, надела халат и вышла к детям.

– Как себя чувствуешь? – сразу спросил Лешич.

– Спасибо, лучше, – холодно ответила Сашенька.

Обида на него так и не прошла.

– А ты что, решил у нас заночевать? Извини, свободных комнат нет, – соврала княгиня.

Пусть-ка побегает, поищет жилье на ночь глядя.

– И не надо. Уеду девятичасовой машиной.

– Что ж, скатертью дорога, – Сашенька села к столу.

Какая же она голодная, словно год не ела. Взяв ложку, набросилась на свекольник. Съев, попросила добавку.

– Раз аппетит проснулся, значит, на поправку идете, ваше сиятельство, – похвалила ее Матрена.

Сил действительно прибавилось. Хоть мешки ворочай. А почему бы и ей не уехать девятичасовой машиной?

– Дети! Вынуждена вас огорчить, – обвела их взглядом княгиня.

Все поскучнели. Какой прелестный выдался день. Неужели маман решила его испортить?

– Я уезжаю с дядей Лешей. У меня срочные дела. Однако завтра вернусь. И обещаю, что привезу вашего отца.

Лешич чуть за голову не схватился. Что Сашич за человек? Ему день исковеркала, теперь решила испортить вечер Диди. Как тот мечтал о холостяцкой вечеринке!

– Как врач я не советовал бы… Езжай завтра, – пробормотал Прыжов.

– Если тебе неприятна моя компания, возьми билет во второй класс.

– Ты не поняла. Как врач…

– Я думала, ты – друг. Оказалось, просто врач.

Что же делать? Первой пронеслась мысль дать телеграмму Диди. Но вдруг она запоздает, вдруг разминется с Диди и ее получит сама Сашенька? Нет, лучше поступить по-другому: как галантный кавалер он, Лешич, сопроводит ее до Сергеевской. Если Диди окажется дома, беды не случится. Если нет, он отправится той же пролеткой на Черную речку, предупредить Тарусова. Тот уж придумает, как отговориться. Например, встречался с клиентом в ресторане.

– Хорошо, едем вместе, – решительно сказал Прыжов.

Сашич смерила его уничижительным взглядом. Не могла простить, что не пошел с ней в бордель.

И потому всю дорогу до Петербурга молчала, лишь карандашом поскрипывала – княгиня по привычке записывала сегодняшние события в дневник. Прыжов не переживал. Знал, что княгиня не злопамятна, покипятится малость и успокоится.

Подъехав к их дому, он помог Сашеньке спуститься, проводил до парадного подъезда, угостил дворника Ильфата папироской, поинтересовался, дома ли Дмитрий Данилович.

Слава богу, да.

Подумав-подумав, велел извозчику ехать на Черную речку. Что ж вечеру пропадать?

Отсмотрев выступление для всех, они с Выговским пригласили двух кокоток в отдельный кабинет для приватного танца. Девочки сплясали зажигательно, однако после потребовали самого дорогого шампанского, устриц, креветок… Алексей Иванович переглянулся с Антоном Семеновичем, и решили воздержаться. Эх, если бы Дмитрий Данилович был с ними. У того теперь денег куры не клюют.

Часа в три ночи поехали по домам.

Антон Семенович жил в Литейной части, его завезли первым. Он долго стучал дворнику, но тот, видимо, был мертвецки пьян. Так и не открыл, шельмец. Шальную мысль заявиться к Тарусову Выговский отверг, будить патрона в столь поздний час неприлично. Догонять Лешича тоже не захотел. Квартирка у того маленькая, придется почивать в коридоре на сундуке.

А не пойти ли ему в публичный дом по соседству? Про отставку Антона Семеновича там пока не знают, значит, скидку дадут прежнюю. Да и чресла после канкана следует успокоить.

Малышка Жаклин, любимица Выговского, оказалась свободна. Поднялись в ее комнату. Девица сразу подбежала к шкафу:

– Тохес! Полюбуйся, какое я платье прикупила!

– Сколько же ты на него копила?

Платье было из голубого бархата, с вышивкой и кружевами. Словно для царицы пошито.

– Представь, за сорок рублей сторговала.

– Не может быть.

– Может. Актриса одна флигелек тут снимала неподалеку. Недавно съехала, а наряды, что надоели, в подвале бросила. Вот дворничиха ими и торгует.

– Повезло тебе. Но бог с ними, с нарядами. Иди ко мне. Весь горю, – сказал Антон Семенович, скидывая панталоны.

Напомним самым забывчивым, что именно в ту субботу 8 августа на Петербургском вокзале в Москве в сундуке было обнаружено тело актрисы Красовской.

Глава десятая

Последние страницы дневника, что были писаны в вагоне, Дмитрий Данилович разбирал чуть ли не час – буквы прыгали, налезали друг на друга, не желали читаться.

Закончив, Тарусов пробормотал:

– Да уж!

Если бы супруга не заснула, показал бы где раки зимуют.

Чтобы унять нервы, князь прокрался в собственный кабинет, на ощупь отыскал в буфете заветную бутылочку и, плеснув себе в рюмку коньяк, уселся в любимое кресло. Сделав несколько жадных обжигающих глотков, Тарусов раскурил сигару.

«Что она себе вообразила? Тоже мне, ищейка. Считает, раз повезло с Муравкиным, то и дальше будет везти? Да и то… Кабы не мой аналитический ум, лежала бы на кладбище. А убийца жил бы не тужил. Как же мудро поступили законодатели, отказав женщинам в праве заниматься юридической практикой. А все из-за того, что чересчур эмоциональны, доверяют не фактам, а чутью. А чутье и обмануть может.

Чем бы Сашеньку занять? Полезным для семьи и безопасным для жизни?»

Проснулись в половине девятого. Ссориться за завтраком Дмитрий Данилович не собирался, потому раскрыл вчерашнюю газету и сделал вид, что углубился в чтение. Александра Ильинична удивилась этакой отстраненности супруга – и это после вчерашней-то страсти – и осторожно заметила:

– Если поторопишься, успеем на одиннадцатичасовую машину.

Дмитрий Данилович промолчал. Прием пищи в родительской семье был священнодействием, ритуалом, во время которого серьезные разговоры, тем более конфликты, исключались. Однако привить сие правило собственной супруге никак не удавалось. Вот и сейчас, не дождавшись ответа, княгиня снова заговорила:

– Я детям пообещала, что вернусь утром. Причем с тобой.

– И очень зря. Я, к твоему сведению, приглашен сегодня на обед, – сквозь газету процедил князь.

– К кому?

– Как обычно, к твоему отцу.

– Какая ерунда. Пошли записку с извинением. Мол, неотложное дело. Илья Игнатьевич поймет.

Не дождавшись ответа и на эту тираду, Сашенька предложила:

– Я и сама могу батюшке написать.

Дмитрий Данилович чертыхнулся про себя и отложил газету. Оттянуть неприятный разговор не получилось. Что ж, придется ссориться за завтраком:

– Не надо. В Ораниенбаум я не поеду. Ни сегодня, ни завтра. А вот ты, если поторопишься, вполне успеешь на свою машину.

– Как тебя понимать? – приняла воинственную позу Александра Ильинична.

– А очень просто. Главная твоя обязанность – заниматься детьми. Нашими детьми. А из того, что я тут вычитал, – князь указал на дневник, – следует, что они предоставлены сами себе, заводят неподходящие знакомства, в то время как их мать играет в Пинкертона [105]…

– Я, оказывается, играю? Да я всю работу за тебя сделала, поднесла результат на блюдечке…

– Ах, на блюдечке? Давай тогда рассмотрим его содержимое. Первое – князь Урушадзе не хочет, чтобы я представлял его на суде…

– Когда объявишь ему, что способен оправдать, тут же согласится.

– Но я не в силах спасти его от каторги.

– Что ты несешь? Я нашла свидетельниц…

– Лживых тварей из борделя?

– Что? По-твоему, если женщина из-за нужды и голода торгует телом – она тварь? Вспомни Сонечку Мармеладову! Она тоже тварь? Не ожидала от тебя…

– Род их занятий совершенно ни при чем, Мария Магдалина, между прочим, тоже была проституткой.

– Тогда за что ты их припечатал?

– Перечитай свою беседу с Ласточкиной, сама поймешь.

– Отлично помню разговор…

– А помнишь, что ты даже не спросила, когда Урушадзе в последний раз посещал бордель? И сама назвала дату.

– Да.

– Сама рассказала про ограбление…

– Ну и что?

– …обозначив тем самым причину, по которой надо засвидетельствовать присутствие в ту ночь Урушадзе в публичном доме.

– Я лишь освежила Домне Петровне память…

– Ты подкинула ей идею, как срубить деньжат. Неужели не понимаешь?

Сашенька задумалась. Очень и очень серьезно. Даже по детской привычке мизинец в рот положила. Дмитрий Данилович наблюдал за ней. Как же хороша!

– Ты прав, я – дура, – вынуждена была признать княгиня.

– Ну, наконец-то…

– У меня голова разболелась…

– …потому что предыдущая твоя игра в Пинкертона закончилась ударом по затылку. Все, милая. Тебе нужен отдых и покой. Никаких расследований. Точка.

– Не будет мне покоя, если не спасешь Урушадзе. И, позволю напомнить, вчера ты обещал…

– Не зная обстоятельств. А после их изучения говорю: нет! Да пойми ты: глупо тратить время на бесперспективное и безденежное дело. Time is money [106], как говорят англичане. Если выиграю иск Фанталова к Восточно-Каспийскому банку, мы отправимся по Европам. Представь – Прага, Париж, Рим у твоих ног! Останавливаться будем в самых лучших отелях…

Дмитрий Данилович потянул за цепочку жилетные часы, открыл циферблат и посмотрел на стрелки. Настало время проявить твердость:

– Тертий!

В столовую вошел камердинер.

– Крикни Ильфату, чтоб нашел извозчика. Княгине пора на вокзал.

– Нет, Тертий, я никуда не еду, – тут же дезавуировала распоряжение мужа Сашенька.

– Тебя дети ждут.

– А я, представь, по батюшке соскучилась… К детям отправлюсь вечером. Тертий, дай телеграмму в Рамбов.

Спроси в тот момент княгиню, кой черт ее понес в отчий дом, с ответом она затруднилась бы.

Чутье!

Воскресные обеды у Стрельцовых Сашенька не жаловала – слишком уж редко они случались чисто семейными. Илья Игнатьевич, имевший интересы везде, где можно заработать, вынужден был приглашать на них деловых партнеров: важных, а потому нужных сановников; приехавших по делам в Петербург иногородних и иностранных купцов, а в последние годы на эти обеды правдами-неправдами стремились попасть семейства с дочерьми на выданье, ведь Сашенькин брат считался одним из лучших в городе женихов. И то правда – хорошо воспитан и образован, что для купеческих сынков редкость, пригож собой, в кутежах и безобразиях не замечен, а самое главное – наследник несметных миллионов. Невест в дом приводили всяких: из дворянских семей и купеческих; блондинок, брюнеток, шатенок и рыженьких; раскормленных и, словно шотландские гончие, поджарых. Николай Ильич со всеми был любезно галантен, весело шутил и целовал ручки, однако с кем пойти под венец, пока не выбрал.

Обед начался, как обычно, с легкого «перекуса» в гостиной, дабы гости смогли перезнакомиться и пообщаться.

Ольга Ивановна, супруга Ильи Игнатьевича, по-прежнему лечила почки на германских водах, и Сашеньке пришлось играть роль хозяйки – стоять подле отца и приветствовать гостей.

Настроение ее испортилось сразу – встретить свекра здесь она не ожидала.

Их нелюбовь была взаимной. Данила Петрович, по мнению Сашеньки, был столь никчемен, что приходилось удивляться, как от него уродился Диди. Никакими занятиями, кроме вкусно поесть и поволочиться за актрисами, свекор себя не утруждал, а немалое состояние проел и прогулял.

Данила Петрович имел свои основания не жаловать Сашеньку. В свои семьдесят пять он по-прежнему был полон желаний, которые небольшая пенсия за беспорочную службу в департаменте, где он бывал лишь по двадцатым числам каждого месяца, когда выдавали жалованье, удовлетворить не могла. А растяпа Дмитрий зачем-то отказался от приданого, принялся изнурять себя преподаванием, а потом и вовсе стал пописывать статейки за жалкие гроши. Вину за это Данила Петрович, конечно же, возложил на невестку.

– Вы, как всегда, пг’елестны, дочь моя, – произнес Данила Петрович, придирчиво разглядывая Сашеньку через лорнет.

С прононсом говорил всегда, считая грассирование главным признаком аристократа.

– Я тоже г’ада вас лицезг’еть, – передразнила его Сашенька.

Обменявшись поклонами с Ильей Игнатьевичем и Николаем, Данила Петрович двинулся к столовой, на двери которой повар Борис вывесил «минью».

– Зачем тут это чучело? – раздраженно спросила Сашенька.

– А кто знал, что ты явишься? – ответил Илья Игнатьевич. – И потом… Надо же родственника привечать… хоть изредка.

– Тоже мне, родственник. Про внуков даже не спросил…

– Давай я спрошу, – перебил сестру Николай. – Ты их одних в Рамбове бросила?

В колкости язычка брат не уступал ни Сашичу, ни Лешичу, потому что, хоть и моложе, рос вместе с ними.

– Заткнись, – оборвала его Сашенька.

– Дмитг’ий, ты уже изучил меню? Какая пг’елесть! Port-au-feu! [107] – разносился по гостиной голос Данилы Петровича. – Сто лет его не ел. Надо поваг’а допг’осить, не забыл ли подлец тмину положить.

– Статский советник Вигилянский Анатолий Кириллович, – возвестил нового гостя лакей.

Илья Игнатьевич прошептал сыну:

– Слава богу, пришел!

Видимо, сию особу ждали с нетерпением. И гость это знал. Раскормленное тело внес важно, поприветствовал Илью Игнатьевича снисходительно.

– Позвольте, ваше высокородие, познакомить вас с сыном и дочкой, – произнес Стрельцов.

Николай был удостоен короткого кивка жирной украшенной «Анной» [108] шеи, Сашенька – касания ручки, которую для этого ей пришлось высоко-высоко приподнять.

– А муж ваш здесь? – неожиданно спросил ее Вигилянский.

– Вы знакомы? – удивилась княгиня.

– Играли в детстве. Но потом родители поссорились, с тех пор не видались.

– Вот же он, в двух шагах от нас. Беседует с отцом.

– Ба! Так и Данила Петрович здесь?

Последовали объятия, воспоминания…

Сашеньку так и подмывало узнать, что за гусь этот Вигилянский, никогда о нем не слыхала, но выяснить сие удалось лишь после обеда, когда статский советник с Ильей Игнатьевичем уединились в курительной комнате для особо важных гостей.

– Толик ныне важная птица, – начал объяснять Дмитрий Данилович.

– Стг’анно, что ты пг’о то не знал, – вмешался в разговор супругов Данила Петрович. – Ведь вы оба юг’исты.

– Он – военный, я – штатский, нам негде пересечься, – попытался объяснить Диди. – Конечно, я слышал фамилию Вигилянский, но никак не мог ее сопоставить с Толиком. Считал его Масальским.

– Масальским? Что ты! Толику пг’осто повезло. Его г’одители, поп с попадьей, замег’зли в снежной буг’е.

– Ничего себе везение, – пробормотала Сашенька.

– И мальчика взял на воспитание крестный отец, который владел селом, где в церкви служил отец Вигилянского, – все так же грассируя, продолжил Данила Петрович. – Ах, какие генерал Масальский давал обеды! Жаль, мы рассорились из-за одной кокотки.

– Без подробностей, папа.

– Сын мой, помнишь какое filet de boeuf braise [109] готовил повар Масальских? Даже в «Кюба [110]» его делают хуже.

– Как же, помню. Одно время мы часто ездили к ним в Царское…

– В Царское? – удивился князь Данила. – Сын мой, как ты умудрился стать профессором? В отличие от меня ничего никогда не помнишь. У Масальских дача в Рамбове.

– В Рамбове? – удивилась Сашенька.

– Да, дочь моя.

– А этот Масальский жив?

– Нет, конечно. Уж как пару лет дуба дал. А следом и супруга. А сынок их, хе-хе, дурачок. Днями напролет песенки поет. Муж сестры взял над ним опеку.

– Как его фамилия? – спросили хором Сашенька с Дмитрием Даниловичем.

– Ой, не помню…

– А только что памятью хвастались, – не преминула уколоть свекра Сашенька.

– Какая-то живодерская…

– Волобуев? [111] – опять хором выпалили супруги.

– Точно, граф Волобуев.

После кофе и коньяка гости разошлись. Все, кроме Данилы Петровича. Пришлось дать ему с собой бутылку бургундского, пармской ветчины и кастрюльку с остатками port-au-feu, иначе князь не желал расставаться с любимыми родственниками.

Выпроводив его, расположились в курительной для особых гостей. Николай с Дмитрием Даниловичем дымили сигарами, Илья Игнатьевич посасывал трубку.

– Помнится, в пятницу ты собиралась к Волобуеву. Спрашивал про меня? – поинтересовался у Сашеньки отец.

– Вскользь. Сказал, что ждет ответ на его предложение…

– И ответ готов: пошел-ка он подальше!

– Визит Вигилянского как-то связан с этим решением? – рискнула задать вопрос Сашенька.

Илья Игнатьевич с ехидной улыбочкой посмотрел на Николая:

– Зря считаешь, что женщины лишены ума. Во как сестра твоя соображает!

– Из каждого правила есть исключения. Увы, редкие, – отозвался Николай.

– Значит, и Лопарёвой от ворот поворот?

– Безусловно.

На сегодняшнем обеде среди прочих присутствовал купец первой гильдии Лопарёв с женой и дочерью, дородной девицей с круглым румяным лицом.

– Эх! Такие тузы породниться хотят, что не знаешь, как и отказать. Не скажешь ведь миллионщику, что дочь его дура.

– Лопарёв и сам про то знает, – пожал плечами Николай.

– Но в отличие от тебя считает сие достоинством.

– Вот пусть с ней и живет.

– Э-э… Развел я демократию… Щас как тресну кулаком да как велю жениться…

Сам же первым и рассмеялся. Илья Игнатьевич грозен был лишь для подчиненных, в детях души не чаял.

– Папенька, мы от Волобуева отвлеклись, – отсмеявшись, напомнила Сашенька.

– Коли настаиваешь, расскажу. Но попрошу: все, что услышите, строго между нами.

– Конечно-конечно, – кивнул Диди.

– Граф подал заявку на получение концессии. Но проиграл, нам она досталась. После чего я получил от него письмо с угрозами. Прочитав, решил пригласить его на ужин. Волобуев явился взвинченным, нервным, разговор не получился. Я так и не понял, что конкретно он про наши дела знает, но его аппетиты меня поразили: потребовал ни мало ни много миллион. А в случае отказа пообещал, что разотрет меня в порошок. Я навел справки и выяснил, что у Волобуева есть высокопоставленный родственник, Вигилянский, который действительно может нас обеспечить неприятностями. В Петербургский округ, где он прокурорствует, мы много чего поставляем: муку, крупы, сукно…

– В некоторые полки и овес, – дополнил отца Николай.

– А справочные цены [112] в этом году низки, как никогда, товар высшего качества по ним не отгрузишь. Вот и повод завести на нас дело. Потому мы с Николаем крепко задумались: а не отдать ли истребованный миллион?

– А вдруг Волобуев блефовал? – вырвалось у Сашеньки.

– Всегда жалел, что не мальчишкой уродилась, – улыбнулся отец. – Точно так же подумал.

– И решил спросить прокурора напрямую? – предположила Сашенька.

– Ну, не напрямую, конечно. Исподволь, обиняками. Однако ответ получил вполне конкретный. К делам Волобуева Вигилянский никакого отношения не имеет. Тот связался с неким пройдохой, Гюббе его фамилия, который и уговорил графа подать заявку на концессию. Выманил деньги, якобы на взятки, и с ними скрылся. Вигилянский в свое время предупреждал Волобуева, что Гюббе пройдоха, но тот отмахнулся. Конечно, Анатолию Кирилловичу горько осознавать, что семья, в которой он рос и всем обязан, фактически разорена – по слухам, Волобуев не только свои деньги вложил, но и в опекунские суммы залез. Вигилянский, конечно, окажет посильную помощь крестной сестре и ее больному брату, но к требованию выплатить миллион отношения не имеет.

– А не врет? – спросил Николай. – Помнишь историю, что я раскопал?

– Что за история? – заинтересовалась Сашенька.

– Волобуев двадцать пять лет тому назад обвинялся в растрате и убийстве, могли и в рядовые разжаловать, и в Сибирь отправить в кандалах. Спас его тогда аудитор полка, в котором он служил, Вигилянский.

Аудиторы, по замыслу Петра Первого, должны были представлять закон в войсках, сочетая функции следователя, прокурора и судьи. Должность поначалу считалась офицерской, однако после смерти первого императора право вершить суд вернули отцам-командирам, и обязанности аудитора сузились до подготовки бумаг к разбирательству. Офицеры этим заниматься не желали, пришлось назначать аудиторами фельдфебелей, вахмистров и даже военных писарей. Уровень их подготовки был очень низким, и в 1832 году для подготовки военных юристов открыли специальное учебное заведение – Аудиторскую школу. За казенный кошт [113] там обучали кантонистов [114], за собственный – детей дворян, разночинцев и купцов первой гильдии.

Сашенька накинулась на мужа:

– А я ведь говорила, что Волобуев – подлец. Теперь сомнений больше нет: он сам организовал ограбление…

– Ты о чем? – спросили Стрельцовы.

Сашенька принялась рассказывать. Когда сообщила об украденных облигациях, отец и брат меж собой переглянулись, а как только княгиня закончила, Илья Игнатьевич обратился к зятю:

– Дмитрий Данилович, а если я попрошу вас взяться за защиту Урушадзе?

– Простите…

– Оплачу расходы и гонорарий…

– М-м-м… Но зачем?

– Пока не знаю. Но уверен, чутье меня не подводит.

– Но, Илья Игнатьевич, – Дмитрий Данилович нервно затянулся, – спасти князя Урушадзе я не могу.

– Если вы бессильны, значит, и никто не сможет. Но вы хотя бы попробуете.

– Ставите меня в безвыходное положение. Вам отказать не могу.

– Вот и славно. Кстати, мелкая просьба. Если вдруг на суде или в ходе ваших поисков всплывет украденный список с номерами облигаций, не сочтите за труд скопировать.

Николай вышел проводить их до коляски. Предложив сестре ручку, тихо сказал:

– Есть обстоятельство, от которого отец отмахивается. Мол, не может быть. Однако сведения из надежных источников.

– Говори…

– Именно Вигилянский свел гешефтмахера Гюббе с Волобуевым.

В вагоне Дмитрий Данилович признался Сашеньке, что в юности был влюблен в Машу Масальскую:

– В свои пятнадцать она была прелестна. Я влюбился с первого взгляда. Увы, наши отцы поссорились, и больше я ее не видел. Но как же тесен мир. Вчера, читая твой дневник, я и не подозревал, что ты пишешь о ней, моей первой влюбленности.

– Девочек с именем Маша на свете очень много. Ничего удивительного, что ты ее не узнал, – прокомментировала Сашенька.

– Да, конечно.

– А вот почему не узнал Леонидика? Вряд ли есть другой такой дурачок.

– Масальские его стеснялись и к гостям не выпускали. Конечно, я слышал от отца, что у Машеньки есть брат. Очень больной. Но даже имени не знал.

Примечания

84 Ныне Западная Латвия.

85 Договор между ею и Верховным тайным советом, по которому все полномочия монаршей власти фактически переходили к Долгоруким.

86 Модный в те года формат фотографий, 10 × 16 см.

87 Дмитрий Владимирович Карако́зов (1840–1866) – революционер-террорист, совершивший 4 апреля 1866 года неудачное покушение на Александра II.

88 В 1871 году.

89 Чесуча – плотная ткань полотняного переплетения из шелка дикого дубового шелкопряда, обычно имеет естественный кремовый цвет.

90 Суббота в Российской империи была рабочим днем.

91 Местность, где протекает Черная речка.

92 Большое спасибо (нем.).

93 Да-да, сударыня! Быстро! Пять минут! (Нем.)

94 Нет? Почему? (Нем.)

95 Зачем? (Нем.)

96 Пожалуйста (Нем.)

97 Кстати (фр.).

98 Согласно правилам окна в домах терпимости должны были быть всегда занавешены.

99 Официальные проститутки имели специальное разрешение, так называемый желтый билет.

100 Сифилис.

101 Павел Первый обязал было блудниц носить желтые платья. Но после его внезапной кончины это решение отменили.

102 Дом терпимости.

103 320 метров, одна сажень равна 2,13 метра.

104Проститутки, работавшие индивидуально, вне публичного дома, но с тем же «желтым билетом».

05 Алан Пинкертон (25 августа 1819 – 1 июля 1884) – американский сыщик и разведчик, известен как основатель детективного «Национального агентства Пинкертона» (1850).

106 Время – деньги (англ.).

107 Суп портофе – говядину варят в керамическом горшке пять-шесть часов, постепенно добавляя овощи (морковь, репу, порей, сельдерей, картофель) и пряности (перец, лавр, тмин, гвоздику и чеснок), подают бульон в суповых чашках, мясо – на отдельном блюде au naturel или «огарниренным».

108 Орден Святой Анны 2-й степени.

109 Говяжье филе, тушенное в жирном бульоне с добавлением петрушки, лука, каперсов, перца и анчоусов.

110 Знаменитый ресторан французской кухни, располагался по адресу: Большая Морская, 16.

111 Волобуй – забойщик волов.

112 То есть цены, выше которых закупать на нужды армии нельзя.

113 Счет.

114 Солдатских детей.