Марья Петровна держала небольшую пекарню-кондитерскую на первом этаже хрущёвки. Угловую. Ту самую, куда ведут три бетонные ступеньки и где над дверью дребезжит колокольчик — старый, ещё с девяностых.
Марье Петровне было сорок два. Её банковская карта показывала остаток в сто двадцать тысяч рублей — сбережения, копившиеся годами. Плюс она обладала двумя коронками на верхней челюсти и невероятно отзывчивым сердцем. Впрочем, замуж вокруг повыскакивали женщины с куда худшими данными.
Два-три раза в неделю в пекарню заходил покупатель, который начал её по-настоящему волновать.
Мужчина средних лет. В очках. С русой, аккуратно подстриженной бородкой — клинышком, как у интеллигента из старых фильмов.
Говорил с лёгким акцентом. Вроде бы прибалтийским, а может, немецким — Марья Петровна не разбиралась. Одежда поношенная, заштопанная на локтях, висела мешковато, образовывала складки на спине. Но опрятно. И манеры — не чета местным мужикам, которые кидали мелочь на прилавок и кричали «Эй, тётя, две сайки!».
Он неизменно покупал две чёрствые булки. Свежие стоили по тридцать рублей. Чёрствые — двадцать за пару. Ни пирожного, ни слоёного язычка, ни её фирменных пышек с творогом. Только чёрствые булки.
Как-то раз Марья Петровна заметила на его пальцах красноватые и коричневые пятна — въевшуюся краску или что-то химическое. И немедленно решила: художник. Бедный, непризнанный. Живёт где-то в съёмной комнатушке, рисует по ночам, жуёт сухой хлеб и мечтает о чём-то прекрасном.
Очень часто, когда Марья Петровна сидела в подсобке за чаем с бубликами, она подавляла вздох и думала: как было бы хорошо, если бы этот художник с изящными манерами разделял с ней трапезу вместо того, чтобы давиться чёрствой коркой. Сердце у неё, как уже говорилось, было отзывчивое. Даже чересчур.
Чтобы проверить свою догадку, она однажды принесла из дома картину — купила на «Авито» за пятьсот рублей. Поставила на полку за прилавком.
Это был венецианский пейзаж. Мраморный дворец, гондола, дама, пускающая пальцем пузыри по воде, облака и дохрена светотени. Ни один настоящий художник не прошёл бы мимо.
Через два дня покупатель явился.
— Две чёрствые булки, пожалуйста.
— Хорошо. — Она уже заворачивала, когда он кивнул на картину.
— У вас прекрасная работа, мадам.
— Правда? — Марья Петровна чуть не подпрыгнула от радости. — Я очень люблю искусство и… — она чуть не ляпнула «художников», но вовремя прикусила язык. — И живопись.
— Дворец, — сказал покупатель, прищурившись, — не очень хорошо написан. Перспектива неправильная. Всего доброго.
Взял булки, поклонился и вышел.
Ну точно художник! Марья Петровна унесла картину в подсобку. Как мягко и внимательно светились его глаза за очками! Какой высокий лоб! С первого взгляда заметить ошибку в перспективе — и питаться чёрствыми булками. Да, художникам приходится страдать.
Как было бы хорошо для искусства и для перспективы, если бы гений подкрепился ста двадцатью тысячами, пекарней и отзывчивым сердцем. Но, Марья Петровна, это всё мечты.
Теперь, заходя в пекарню, он довольно часто болтал с ней через прилавок. Ей казалось — он жаждет слышать её бодрящие слова. Он по-прежнему брал только чёрствые булки. И с каждым разом выглядел всё более худым и осунувшимся. У неё болело сердце. Ей хотелось подложить ему хоть ватрушку, хоть коржик — но она боялась оскорбить его болезненное самолюбие. Она много слышала о художниках.
Марья Петровна начала надевать в пекарню свой лучший свитер — бордовый, с косами, который берегла для праздников. А в подсобке варила какую-то странную смесь из ромашки и календулы — для цвета лица. Соседка посоветовала.
И вот однажды.
Покупатель вошёл как обычно. Попросил две чёрствые булки. Положил деньги. И в этот момент за окном завыла сирена — пожарка, скорая или полиция, чёрт разберёт. Грохот, треск. Покупатель метнулся к двери — посмотреть. Как любой нормальный человек.
Марья Петровна мгновенно решила: момент.
На нижней полке, под прилавком, лежала пачка сливочного масла — свежего, «Крестьянского», ей привезли час назад. Она достала хлебный нож, сделала глубокий надрез в каждой булке, засунула туда щедрый кусок масла и плотно сжала края.
Когда покупатель вернулся, она уже заворачивала булки в крафтовый пакет.
Он ушёл. Она улыбнулась. Но в груди колотилось: не переборщила? Не обидится? С другой стороны — масло не надпись. Это не подачка. Просто… забота.
Весь день она прокручивала в голове одну и ту же сцену. Вот он приходит в свою комнатушку, откладывает кисти и палитру, садится за стол. Рядом мольберт с новой картиной — там наверняка идеальная перспектива. Он берёт нож, разрезает булку и видит масло. И думает: кто это сделал? Кто позаботился?
Марья Петровна густо покраснела.
В этот момент колокольчик над дверью задребезжал так, словно по нему ударили кулаком.
Она выбежала из подсобки.
В пекарне стояли двое. Одного она никогда раньше не видела — молодой, с сигаретой, наглый. Второй был её художник.
Но какой.
Лицо багровое, шляпа (когда он только шляпу завёл?) съехала на ухо, волосы торчат. Увидел Марью Петровну — и сжал кулаки. Прямо в её сторону.
— Дура! — заорал он по-русски, но с ужасным акцентом. — Тысяча чертей! Ты испортила мне работу!
Молодой парень попытался его оттащить.
— Не уйду! — орал художник. — Я ей скажу! Он забарабанил по прилавку. — Вы испортили мой чертёж! Вы — старая, драная кошка!
Марья Петровна вжалась в полки, прижимая руку к бордовому свитеру. Парень схватил разъярённого мужика за шиворот и выволок на улицу. Вернулся через минуту.
— Извините, мадам. Но вы должны понять. Это Блюмбергер, ну то есть Борис Иванович. Он инженер-архитектор. Мы с ним в одной конторе работаем. Он три месяца делал план нового торгового центра. Конкурс. И вчера закончил обводку тушью. Вы знаете, что чертёжники сначала делают карандашом, а потом стирают карандашные линии чёрствым хлебом? Это лучше, чем резинка. Он всё время покупал чёрствые булки у вас. А сегодня разрезал — а там масло. Всё. Весь чертёж — в жирных пятнах. Никакой конкурс. Хоть в макулатуру.
Парень вздохнул и ушёл.
Марья Петровна постояла с минуту. Потом вернулась в подсобку. Сняла бордовый свитер с косами. Надела старую кофту из серой саржи — ту, в которой обычно мыла полы. А потом вылила в раковину отвар из ромашки и календулы.
Колокольчик над дверью больше не дребезжал до самого вечера.
Ну а что вы хотели? Сердце — оно отзывчивое. Но иногда лучше бы оно молчало.