В начале шестидесятых годов прошлого века, в живописной сибирской деревне Соловьёвка жила семейная пара, Анна и Ефим Соломатины. Люди они были простые, скромные и трудолюбивые. Ефим работал в местном колхозе, был на хорошем счету и слыл передовиком производства. Анна вела домашнее хозяйство, занималась скотиной, поддерживала чистоту и порядок в избе, которая, к слову сказать, была довольно большой…
Вот только жили в ней Анна и Ефим вдвоём, детей у них не было, хотя обоим уже перевалило за тридцать. По тогдашним советским меркам возраст уже солидный. Все семейные пары в деревне, даже те, кто был значительно моложе их, обзавелись давно детьми, а те, кто был лет на десять постарше, — успели ощутить счастье от нянченья внуков. Как белые вороны в деревне были Соломатины.
Ефим очень хотел ребёночка, временами тяжёлая тоска на него накатывала, постепенно переродившаяся в обиду на супругу. Анна чувствовала, что муж отдаляется от неё, холодеет сердцем и замыкается в себе. Но не смела его укорять за это, поскольку считала себя виноватой в бездетности…
Однажды утром, собираясь на работу, Ефим с мрачным видом отказался от завтрака. Выпив наспех чашку душистого чаю с чабрецом, он сказал, выходя из избы:
— Сегодня вернусь позже обычного. Акимыч посылает меня в Щегловку, надо по делам колхоза.
Анне оставалось только вздохнуть, мол, надо — значит, надо.
А на улице стоял конец мая. Чудесная пора в деревне! Лето вступало в свои законные права, дыша свежестью и лаская своим теплом каждое деревце, каждый кустик и травинку. Соловьёвка окончательно ожила после зимней спячки: громко и хрипло пели петухи, лениво гоготали гуси у прозрачных прудиков, а вдали слышались скрипы колодезных воротов.
Вот только Анне с каждым годом лето всё меньше и меньше приносило радость.
Соседи в деревне не были злыми по своей природе. Однако и особой чуткостью они не отличались. Могли небрежно слово обидное бросить, или прозвище какое-то дать. До Анны доходили слухи, что Таисия из конторы называла её за глаза «пустой». Соседка Маша Мартынова — «пустоцветом» и «вечной молодухой». Молодухами в старые времена называли замужних женщин, которые пока не стали матерями. Анна старалась не обращать внимания на эти колкости, но в душе ей было больно.
Анна стояла во дворе и развешивала постиранное бельё, когда соседка Маша крикнула ей через низенький плетёный забор.
— Нюрка, а что это твой Ефим зачастил в Щегловку?
— А ты-то откуда знаешь? — насторожилась Анна, поправляя платок на голове.
— Да видела я его час назад у околицы, выезжал из деревни на повозке.
— Ох, и досужая ты, Марусь, — махнула рукой Анна, — до всего тебе есть дело. Лучше бы за своим Петром смотрела, куда он ездит. А Ефима командировал в Щегловку наш председатель, дела там колхозные.
— Да уж известно, какие там дела, — усмехнулась язвительная соседка. — То сено надо везти, то бумаги какие-то, а то бычка оскопить, да? А сама-то знаешь, сколь раз он без всякого дела туда ездил? Я вот слыхала, в Щегловке девка новая живёт, молодая и глазастая…
— Перестань! — Вспыхнула сердито Анна. — Не болтай пустого! Муж мой честный и работящий. Уж больше десяти лет живём с ним, ни на одну юбку не смотрел за это время.
Лицо Анны налилось густым румянцем, губы тонко сжались, а рука нервно теребила край фартука. Да что же это такое? Зачем напраслину возводить на соседского мужика?!
— Ну тебя! — резко бросила она докучливой соседке, — меня дела ждут, а я тут басни твои слушаю.
Анна отвернулась и решительно пошла в дом, оставив стоять Машу одну у плетня. Но та не унималась и крикнула вслед:
— Ну и не верь! Только я старше тебя и видала побольше в этой жизни и разбираюсь лучше. Мои глаза зря не видят, а уши зря не слышат. Да и сердце опытное…
Анна вошла в избу и уже не слышала, что болтает соседка.
Вечером, когда майское солнце уже коснулось верхушек зеленеющих берёз, Анна сидела на лавочке и смотрела вдаль — туда, куда уходила пыльная дорога, ведущая в соседнюю Щегловку. Мысли роились в её голове, а в сердце ощущался лёгкий холодок. Анна знала своего мужа с седьмого класса школы. Он всегда был честен и никогда не давал повода усомниться в себе. Поэтому все годы совместной жизни она доверяла ему безоговорочно. Но сегодня впервые её душу накрыла тень сомнения…
Анна вдруг резко поднялась с лавочки и быстро пошла в дом. Там было прохладно и сумрачно, окна едва пропускали последние лучи солнца. Она села к зеркалу над комодом и долго смотрела на своё отражение. Глаза казались большими и тревожными, волосы растрепались, а щёки горели румянцем. Что сказать? Как спросить? Да и нужно ли затевать этот разговор?
Она не слышала, как скрипнула калитка. Только когда Ефим окликнул её в сенях, она очнулась от своих тягостных мыслей и встала.
— Ты чего такая задумчивая? — спросил он, снимая кепку и устало проведя рукой по лбу.
— А вот и ты, — тихо произнесла Анна.
— Ну, а кто же…
— Съездил в Щегловку? — с вызовом спросила Анна. В её голосе отчётливо чувствовались и язвительный сарказм, и лёгкая насмешка, и горькая укоризна. С такой интонацией могут спрашивать только женщины.
Ефим вздрогнул.
—Зачем спрашиваешь?
Анна молчала, ожидая с комом в горле ответа на свой вопрос.
— Ну, съездил… Как и говорил.
Анна помолчала немного, словно пытаясь собрать всю свою волю в кулак.
— Что же тебе там нужно-то было, Фима? Ужели только дела рабочие?
Муж отвернулся и вышел на заднее крыльцо, где стоял таз с водой.
Умывшись, он вернулся и сказал спокойным ровным голосом, совсем не таким, какой бывает у человека, уличенного во лжи:
— Нюр, ты прости меня, но мне нужна настоящая семья, дети… Сколько лет живём, а никого у нас нет. Сердце моё тоскует, душа опустела…
От этой простой откровенности Анне стало тяжело дышать. Будто старая рана снова начала кровоточить, а в памяти всплыли бесконечные визиты к знахаркам и целительницам, молитвы перед иконами, слёзы отчаяния…
— Я думала, мы справимся вместе, раз любим друг друга, а теперь...
Голос предательски дрогнул и оборвался на полуслове.
Ефим подошел ближе, обнял жену за плечи нежно:
— Эх, Аннушка моя ненаглядная. Знаешь ведь сама, что люблю я тебя крепко, но жить-то надо дальше, семью завести хочется настоящую...
Тихо проговорив эти слова, он почувствовал тяжесть собственных признаний, горькую истину озвученных слов.
Наступило долгое молчание, нарушаемое лишь отдаленным кваканьем лягушек да тихим поскрипыванием ветвей старого сада.
Наконец, отпрянув от мужа, Анна тихо, но твёрдо произнесла:
— Значит, будем решать, Ефим. Ничего не поделаешь.
***
Ефим ушёл жить в соседнее село, к молодой доярке Марфе. Вся Соловьёвка ахнула от такого поступка земляка. Даже те, кто ранее догадывался о его новой женщине на стороне, не ожидали, что Ефим бросит свою Анну… Но что случилось, то случилось.
Анна осталась одна в большом доме. Но долго она не грустила, так как была женщиной мудрой, терпеливой и работящей. Радость в жизни можно найти и в одиночестве: она разводила курочек и гусей, держала дом в идеальной чистоте, пекла пироги, угощая ими племянников, ухаживала за садом, возилась в огороде. В общем, свыклась с такой жизнью без Ефима. Только ночью иногда она вздыхала горько, вспоминая мужа… И иногда плакала. Но об этом никто не догадывался.
Прошло почти полтора года. Однажды осенью до Анны дошли сплетни, что её бывший муж собирается вернуться в Соловьёвку. Поначалу она не восприняла людскую молву всерьёз, да только досужая соседка Мартынова, которая была местным «информационным агентством», подтвердила слух:
— Ничего у твоего Ефима и с новой бабой не вышло. Не смогли они родить ребёночка, даже забеременеть у ней не получилось.
Анна растерянно села на скамейку. В голове крутились мысли: «Что же это получается? Он сам был виноват бездетности нашей? Ах, Ефим, Ефим…».
Но что же теперь будет? Куда он собирается вернуться? К ней? Анна думала об этом, но не решалась задать этот вопрос соседке.
В тот вечер Анна сидела и шила наволочки. За окном надвигалась осенняя хмарь. Тяжёлые облака, казалось, опустились ниже крыш домов и прижимали деревню к земле. Ветер свистел в ветвях полуобнаженного сада, шуршал пожелтевшими листьями и стучал деревянными ставнями, словно проверяя жилища на крепость.
Ефим стоял за калиткой, долго решаясь зайти. В руках он держал мешок с вещами. Наконец, он отворил дверцу и вошёл во двор. Анна за гулом ветра не слыхала ничего, но сердце её сжалось, словно почувствовав что-то. Она глянула в окно и ахнула…
— Вернулся ты значит, Ефим, — сказала она сама себе. — И с чем же?
Раздался стук в избу. Анна смиренно открыла дверь, не говоря ни слова. И Ефим не поздоровался.
Он медленно опустился на скамейку в сенях и глубоко вздохнул. Его лицо осунулось, глаза потухли, а плечи сгорбились.
— Прости меня, Анна, прости, дурака... Я понял наконец-то, что дело вовсе не в тебе, а во мне самом. Я очень хотел ребёночка, хотя бы одного. Но и там у меня ничего не вышло... А вернулся я сюда, потому что здесь мой настоящий дом, моя семья, мои корни. Ты моя… моя….
Его голос заметно задрожал, глаза увлажнились слезами, едва заметными в полумраке вечера. Он сидел перед женой виноватый и раскаявшийся, готовый принять любое наказание.
— Простила я тебя, давно простила. И не осуждаю тебя. Жизнь такая сложная штука, всякое случается. Я ведь сердцем чуяла, что ты воротишься. Значит, судьба у нас такая.
Ефим взял руку жены, прижал её к своим губам, потом к груди.
— Нюра, давай начнём сначала нашу жизнь?
— Однолюбка я, Ефим, — ответила жена, слегка всхлипывая и вытирая глаза рукавом платья. — Знаю, что не смогу ни с кем жить, кроме тебя. Оставайся, будем снова жить вместе.
Они обнялись крепко и поцеловались.
Стали они жить как прежде. И вроде бы всё наладиться должно. Однако вскоре стало понятно, что справиться с собственной обидой на мужа — это не самое трудное дело для Анны. Её родственники не поддержали такого великодушия и снисхождения.
— Как могла ты принять назад этого изменника?! — возмущалась мать Анны. — Где твоя женская гордость, дочка?
— Маменька, ну что толку жить одной? Я ведь люблю только Ефима. И злиться на него не могу. Любовь — она ведь любые раны исцеляет…
— Так нельзя поступать, Нюра! Любовь любовью, но честь должна быть дороже всего на свете. Как в глаза теперь будешь соседям смотреть?
Брат Анны тоже негодовал, обещая при первой же возможности «поговорить по-мужски» с горе-зятем. Знакомые упрекали её в слабости характера, в неспособности быть твёрдой и в отсутствии гордости. И конечно, пророчили, что Ефим снова может предать.
Анна слушала всё это терпеливо, постепенно смягчая всеобщее возмущение своей непреклонностью и добродушием. Постепенно людская молва стихла, все поуспокоились, хотя никто и не забыл поступка Ефима. Никто, кроме его жены, которая пообещала своему супругу никогда не вспоминать эту неприятную историю.
Ставьте лайки 👍👍👍 и подписывайтесь на канал 👇👇👇