Жуткая деревня. "из которой не возможно уйти"

все пути закрыты

Ночь третьих суток началась без сна.

Мать ушла к себе и закрыла дверь. Мы с Артуром остались на кухне. Он стоял у окна с кружкой в руках и смотрел во двор так, будто там уже было что-то, чего он не хотел видеть.

— Утром уходим, — сказал он.

— Вместе с матерью.

Он покачал головой.

— Твоя мать не поедет.

Я хотел возразить, но не стал. После всего, что мы увидели за эти дни, спорить уже было не о чем. Восемь человек в пустом здании лицом к стене. Следы, которые ведут только в одну сторону. Тоннель с четырнадцатью метками. Верёвка в комнате отца, которая почему-то становилась длиннее.

И мать, говорящая чужим голосом.

Артур поставил кружку на подоконник.

— Я серьёзно. С рассветом уходим. Или через колею, или через промзону, или через рощу. Как угодно. Но уходим.

— Утром, — сказал я.

Он долго смотрел на меня, будто проверял, не соврал ли я даже сейчас.

Потом отвернулся к окну и вдруг замер.

— Ринат, — сказал он тихо. — Иди сюда. Только без света.

Я подошёл.

У колонки стояла фигура.

Темнота была плотной, но силуэт всё равно читался ясно: куртка, штаны, ботинки, голова чуть опущена. Обычный человек во дворе. Если не смотреть дольше одной секунды.

А если смотреть дольше, становилось видно, что он стоял не так.

Корпус был чуть скручен, как будто его повернули вокруг позвоночника и так оставили. Руки висели слишком ровно. Ноги стояли врозь на одинаковом расстоянии, будто их поставили по разметке.

Он не двигался совсем.

Не переступал.

Не дышал.

Просто стоял.

Как вещь.

Мы смотрели в окно долго. Минут десять. Может, больше. Потом я моргнул — и у колонки уже никого не было.

Не ушёл.

Не растворился в темноте.

Просто в один момент был, а в следующий — нет.

Артур молча подпер входную дверь табуреткой. Я проверил щеколду. Потом мы легли одетыми, не раздеваясь и не гася лампу на кухне.

Уснуть всё равно не получилось.

Ночью у колонки кто-то стоял. Хуже всего было то, что он не был похож на живого человека.

Утро четвёртых суток началось с той же колонки.

На рычаге снова была зелёная плёнка. Уже не тонкий налёт, как в первый день, а густой жирный слой, будто кто-то специально провёл по железу ладонью. Под колонкой земля была пустой. Ни одного нового следа. Проволока у калитки — целая.

Я долго смотрел на рычаг и почему-то думал не о том, кто его трогал, а о другом: как он подошёл так, что мы ничего не услышали.

На рычаге снова была зелёная плёнка. Земля под ним оставалась пустой.

В доме Артур собирал рюкзак.

Молча. Быстро. Без лишних движений.

Я машинально достал телефон. Связь появилась на секунду, потом просела, потом снова всплыла. Лента загрузилась кусками. Несколько постов, реклама, чьё-то короткое видео без названия.

Я нажал.

Карусель в пустом дневном парке.

Жёлтые лошадки медленно вращаются по кругу.

На одной сидит нижняя половина человеческого тела. Только от пояса вниз. Ноги болтаются, как у ребёнка. На ногах — старые красные кроссовки.

Мои.

Те самые, которые я выбросил весной.

Видео длилось всего несколько секунд. Потом экран стал чёрным. Я попытался открыть профиль — пусто. Без имени, без фото, без подписчиков. Через секунду не стало и самого ролика.

Артур увидел моё лицо и подошёл ближе.

— Что там?

Я не сразу ответил.

— Видео.

— Какое ещё видео?

— На карусели были мои кроссовки.

Он смотрел на меня секунду, потом резко застегнул рюкзак.

— Всё. Уходим сейчас.

И в этот раз я не спорил.

Видео исчезло почти сразу. Но я успел понять, что кроссовки на карусели были моими.

Мы вышли сразу.

Артур шёл первым, я — следом. Колея от деревни к трассе сначала ещё держалась, но через сотню метров дорогу разрезала глубокая промоина с мёрзлой водой на дне. Перепрыгнуть нельзя. Обойти — тоже.

Вернулись.

Пошли через старые сараи. Там проход завалило досками, жестью и слежавшимся мусором, как будто кто-то специально стянул всё в одну кучу.

Пошли через садовую просеку — упавшая берёза, за ней спутанный бурьян и проволока.

Пошли вдоль бывшей узкоколейки к промзоне — ворота заперты, забор усилен свежей колючкой.

Оставался тоннель у лесничества. Но мы оба уже знали, что он завален.

Пять направлений.

И ни одно не работало.

К утру стало ясно: выйти из деревни уже не получится.

Артур сел прямо на мёрзлую землю и уставился перед собой.

— Пять, — сказал он. — Пять выходов. И все закрыты.

Я не ответил. Потому что сам уже считал так же.

Тогда осталась только роща. Напрямик. Через ту самую поляну, за которой начинались девятиэтажки.

Роща, где стояли они.

Артур пытался звонить. В полицию. В такси. Знакомым. В справочную. Где-то были гудки. Где-то тишина. Где-то вызов будто шёл, но трубку никто не брал.

Когда мы вернулись, мать стояла на крыльце в старом ватнике и смотрела на нас спокойно, почти устало.

Как смотрят на людей, которые слишком долго делают одно и то же, хотя результат заранее понятен.

— Неровен час, замёрзнете, — сказала она. — Идите в дом.

— Мам, нам надо уйти.

— Куда ж вы уйдёте? — спросила она так же спокойно. — Некуда идти.

И ушла внутрь.

Будто на этом разговор был закончен уже давно.

Некуда идти”, — сказала она так, будто это уже проверяли

К четырём часам дня свет снова начал уходить слишком быстро.

Я стоял у колонки и смотрел в просвет между деревьями. Сначала мне показалось, что в роще просто темнеет пятнами. Потом я понял, что это не тьма.

Это были фигуры.

Они стояли уже не у лесничества, а ближе. Полукругом. Лицом к дому.

Я начал считать.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Девять.

На одну больше, чем вчера.

Одна фигура стояла с запрокинутой головой. Вторая — на коленях, с идеально прямой спиной. Третья будто вывернула ступни носками внутрь и застыла так, как не сможет простоять ни один живой человек.

Они не ждали.

Они были выставлены.

Аккуратно. Почти бережно.

Как предметы в витрине.

Я не заметил, в какой момент окончательно стемнело. Просто в один момент между деревьями остались только они.

А потом фигуры начали двигаться.

Не идти.

Именно перемещаться.

Рывками, без промежутка. Вот фигура стоит у тонкой берёзы. Потом — уже ближе на полметра. Потом ещё. Ни шага, ни переноса веса, ни шелеста.

Как будто само расстояние между нами кто-то сминал руками.

Они не шли. Но с каждым мгновением оказывались ближе

Я влетел в дом и закрыл дверь на щеколду. Подпёр её табуреткой. Из комнаты матери доносилось тихое бормотание. Не плач, не молитва. Просто спокойный разговор с кем-то, кого в комнате не было.

Я заглянул в отцовскую комнату.

Верёвка почти касалась пола.

И на ней появился второй узел.

Такой же аккуратный, как первый.

На волокнах блестели зелёные жирные пятна.

Снаружи зазвенела натянутая мной проволока. Потом что-то тяжёлое глухо ударилось о мёрзлую землю. Ни вскрика. Ни ругани. Ни звука дыхания.

Я схватил у печи тяжёлую колосниковую решётку. Она резанула ладонь даже через перчатку.

И в этот момент в дверь ударили.

Не постучали.

Именно ударили.

Щеколда хрустнула. Табуретка сдвинулась.

Артур сорвался первым.

— Тоннель! — крикнул он. — Через тоннель!

— Там завал!

Но он уже не слушал.

Рванул заднюю дверь и исчез в темноте.

Он даже не стал ждать ответа.

Я стоял в коридоре и слушал.

Шаги Артура по мёрзлой земле.

Потом короткий крик.

Не долгий. Не отчаянный. Короткий, как будто ему не дали закончить.

И сразу — тишина.

Я бросился к окну.

Все девять фигур одновременно развернулись от дома и двинулись к тоннелю.

Не побежали.

Не пошли.

Опять этими рывками, как один механизм.

И вот тогда я понял, что у меня остался только один путь.

Через рощу.

Я выскочил из дома и побежал через поляну. В руке ещё была колосниковая решётка, но через несколько секунд я швырнул её в сторону. Она ударилась о лёд с таким лязгом, что звук ушёл далеко между деревьями.

Я не оборачивался.

Под ногами были корни, мерзлая земля, какие-то кочки, тонкий наст. Я пару раз едва не упал, но продолжал бежать на тусклые жёлтые огни жилого квартала.

Когда выбежал к дороге, первая же машина притормозила.

Водитель опустил стекло и смотрел на меня, не выходя.

Я поднял руки к свету фар.

мне все таки удалось?

Обе кисти были покрыты зелёной жирной плёнкой. Поверх неё почти чёрной коркой запеклась кровь из пореза.

— Вам скорую? — спросил водитель.

Я пытался отдышаться и не мог понять, что именно должен ответить.

Мне — да.

Артуру — уже поздно.

Матери — не знаю.

Она осталась в том доме, потому что, как сказала в первый день, так было положено.

И только потом, уже в больничном свете, где пахло хлоркой, железом и чужой одеждой, у меня сложилось это в одну страшную арифметику.

Четырнадцать меток в тоннеле.

Восемь фигур в здании.

Девять — в роще.

Два узла на верёвке.

Как будто кто-то не просто жил там.

Как будто кто-то вёл учёт.

И мы с Артуром приехали туда не как гости.

А как новые единицы в чужом списке.