— Не хочу я ее, мать. Совсем. После того как родила — как подменили. Не могу больше с ней находиться. Пусть убирается. А загулял я потому, что... ну, потребность у меня. Мужская. Которую с ней не закрыть, потому как... — Виктор резко развернулся на табурете, демонстративно показывая спину влетевшей на кухню матери. Всем своим видом, каждой линией сгорбленной спины он излучал упрямство и решимость. Даже уши его, побелевшие и заострившиеся, свидетельствовали о непреклонности.
— Витя, она же тебе жена. А ребенок? Как же дочка?
— Господи... — Виктор вцепился длинными тонкими пальцами в свои волосы. — Ну как не понимаешь? Как я могу быть с женщиной, от которой внутри ничего не трепещет?
Тут мать уперла руки в бока, словно только этого и ждала, и накинулась на него:
— А ты раньше о чем думал, а? Когда женился и ребенка заделал? Тогда, выходит, трепетало?! — кипела она, раскрасневшаяся и взмокшая.
— Отстань уже! Прицепилась, как банный лист! Не твое дело!
— Не мое? — задохнулась мать и, тыча розовым пухлым пальцем в сторону входной двери, закричала: — Немедленно иди и верни ее! Бегом на вокзал! Бедная Алина после родов оклематься не успела, а уже с младенцем к родителям в другой город тащится?!
— Не сможем мы вместе жить! — цедил Виктор. — Без любви как? Лучше сразу разбежаться.
— Петрович, вступитесь! Чего молчите! — вскинулась она к мужу. — Невестка только из роддома выписалась, а он блудить начал! Как вам такое?
Отец выглянул из-за угла коридора, погладил раннюю седую щетину, причмокнул губами.
— Не по-мужски это, Витя. Совсем не по-мужски. Тут мать права.
— Благодарю покорно и на этом! — отвесила ироничный поклон в его сторону Светлана Николаевна. — Права я, оказывается, надо же! Это всё твое воспитание, идол проклятущий! Твое, да, и не надо на меня зыркать. Ты сыном никогда не занимался, мужской чести и ответственности не учил, — наседала она на мужа, тыкая ногтем ему в живот и сверкая глазами. — Вот и получилось что получилось! Нравится? Жена ему не подходит! Не хочет он ее, видите ли! А кому интересно, что ты хочешь, хотелка ты наша? Ты ребенка родил — хотелки кончились, началась ответственность! А ты — ишь! — хвост трубой и попер по бабам!
— Всё, хватит! — взревел Виктор и рванул к двери. — Не лезь в мою жизнь, это мое дело! — гремел он, обуваясь и проверяя по карманам ключи с картами.
— Куда собрался?
— Хоть к той самой, как ты выражаешься.
— А Алина? Догонять не поедешь?
— Нет!
Он взялся за ручку, и уже закрывая за собой дверь, услышал всхлипы матери:
— Пожалеешь! Я не удивлюсь, если Алина с тобой все концы оборвет, я ее понимаю! Еще сам захочешь вернуть, да поздно будет! Позор!
Дверь хлопнула, как выстрел. Светлана Николаевна еще несколько секунд стояла посреди кухни, глядя на закрытую дверь, потом медленно опустилась на табурет, который только что покинул сын. Слезы, наконец, прорвали плотину и потекли по ее полным щекам, смешиваясь с капельками пота на верхней губе.
— Вот видишь, — тихо сказал Григорий Петрович, появляясь в дверях. В руках он держал кружку с чаем, который так и не отпил. — Видишь, до чего докричалась.
— Это я докричалась? — вскинулась Светлана Николаевна, но голос уже не звенел, а сипел. — Это я, да? Это ты сына вырастил тряпкой! Я всю жизнь в нем души не чаяла, а он... он...
Она не договорила, махнула рукой и уткнулась лицом в ладони. Плечи вздрагивали. Григорий Петрович постоял, постоял, потом тяжело вздохнул, подошел, положил свою большую шершавую ладонь ей на затылок. Так они сидели несколько минут — он молчал, она плакала.
— И что теперь? — спросила наконец Светлана Николаевна, поднимая опухшее лицо. — Алина с ребенком одна. Витька наш... дурак. А я? Я-то что?
— А ты успокойся, — сказал муж, убирая руку. — Скандал скандалом, а обед по расписанию. Пойду картошку почищу.
— Ты бы еще в гараж свой ушел! — снова завелась было она, но тут же осеклась. Силы кончились.
Алина уехала в свою Могилевскую область. Светлана Николаевна узнала об этом от нее самой — невестка позвонила, когда уже пересекла границу. Голос у нее был ровный, спокойный, без единой слезинки, и это пугало больше, чем если бы она рыдала в трубку.
— Светлана Николаевна, вы не волнуйтесь, мы доехали, — сказала она. — Мама встретит на вокзале. Все будет хорошо.
— Алиночка, солнышко мое, — запричитала Светлана Николаевна, прижимая телефон к уху так сильно, будто это могло удержать невестку. — Ты прости нас, бога ради. Прости дурака. Он одумается, вот увидишь. Подожди немного, дай ему время...
— Не надо, Светлана Николаевна, — перебила Алина. — Я уже наждалась. И ребенку спокойнее будет. Там, дома, спокойнее. И мама поможет.
— Ты нас не бросай, слышишь? — не унималась свекровь. — Мы ж тебя любим. Я тебя как дочь...
— Спасибо вам за всё, — сказала Алина, и в голосе ее на секунду прорезалась теплота, но тут же погасла. — Я позвоню, когда доеду до дома. Покажите Вите дочку, когда созвонитесь, я вам выслала фото. Я не против.
Светлана Николаевна хотела еще что-то сказать, но в трубке уже раздались гудки. Она опустила телефон, посмотрела на экран — вызов завершен. Весь следующий месяц она жила в каком-то полусне. Днем — работа, вечером — домашние хлопоты, а в промежутках — бесконечные, изматывающие разговоры с Виктором. Она пилила его каждый день. Виктор съехал от родителей к приятелю, снял у него комнату. Сначала он отвечал нехотя, односложно, но Светлана Николаевна была упряма, как бульдозер.
— Мам, я занят.
— Чем ты занят? Тем, что жизнь свою рушишь? Ты дочку хоть повидать хочешь?
Виктор молчал.
— Алина видео присылает, — продолжала она, не дожидаясь ответа. — Такая девочка растет, Витька. Улыбается уже. На тебя похожа, нос такой же, курносый. Ты бы посмотрел...
— Мам, не начинай, — глухо говорил Виктор.
— А что не начинать? Я тебе правду говорю! Не для себя стараюсь, для вас! Вы ж семья! Ты как себе жизнь представляешь? В тридцать лет один, в какой-то конуре снимаешь, а Алина с твоей же дочкой в Беларуси одна...
— Я алименты буду платить, — перебивал Виктор.
— Алименты! — взрывалась Светлана Николаевна. — Алименты — это не отцовство! Ты отцом быть хочешь или просто бумажником? Витька, ты подумай...
И так каждый день. Капало, капало, капало. Светлана Николаевна и сама не заметила, как в сыне что-то надломилось. Или, может, не надломилось, а проросло — то зерно сомнения, которое она упорно засевала в него своими разговорами. Однажды вечером он позвонил сам, что было редкостью.
— Мам, — сказал он. Голос был странный, будто он на что-то решился. — А ты думаешь, если я... ну, съездить к ней? Поговорить?
Светлана Николаевна аж присела на стул, чтобы не упасть.
— Думаю, Витя, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё ликовало. — Думаю, что это единственное, что ты сейчас можешь сделать по-мужски.
— А если не захочет?
— Захочет, — твердо сказала Светлана Николаевна, хотя в душе снова зашевелился червячок сомнения. — Ты главное — не пасуй. В ноги упади, если надо. Скажи, что дурак, что понял всё, что жить без них не можешь.
— А если я не могу только без дочки жить? Да и по Алине как-то соскучился. — спросил Виктор, и в голосе его прозвучало столько тоски, что Светлана Николаевна почувствовала, как сжимается сердце.
— Вот и скажи ей это, — ответила она мягко. — Самое главное. Остальное приложится.
— Поеду, — сказал Виктор после долгой паузы. — Только... ты со мной, мам? Я один боюсь, язык заплетется.
Светлана Николаевна закрыла глаза. С одной стороны, она понимала: взрослый мужик, тридцать лет, должен сам разбираться со своей жизнью. С другой — если она не поедет, если не подстрахует, всё может пойти прахом. Сын — не боец. Слова нужные подберет не те, начнет мямлить, Алина его гордого и не пустит на порог.
— Конечно, поеду, — сказала она. — Мы все поедем. Отец за руль сядет.
— А надо всем? — замялся Виктор.
— Надо, — отрезала Светлана Николаевна. — Чтоб видели мы все, как ты прощения просишь. Чтоб запомнил. И чтоб она видела — мы за нее горой.
Григорий Петрович, когда узнал о плане, долго молчал. Потом спросил:
— А может, не надо нам туда? Сами разберутся? Чужая семья, она...
— Какая чужая? — вскинулась Светлана Николаевна. — Это наша семья! Внучка наша! И Алина — дочь нам, я так считаю. Если мы сейчас не поможем, потом поздно будет.
Григорий Петрович вздохнул, почесал затылок и пошел проверять машину. Через три дня, в пятницу вечером, они выехали. Старый «Форд» был набит под завязку: в багажнике — гостинцы для Алининой мамы, домашние заготовки Светланы Николаевны, детские вещи, которые она купила. Виктор сидел на заднем сиденье, нервно теребил ремень безопасности и смотрел в окно на убегающую трассу. Светлана Николаевна на переднем сиденье то и дело оборачивалась к нему, подбадривая взглядом.
— Не дрейфь, — сказал Григорий Петрович, когда они уже подъезжали к границе. Неожиданно, по-своему, но как-то по-отцовски. — Что будет, то будет. Ты главное — правду говори.
— Я и буду, — буркнул Виктор из-за спины.
Светлана Николаевна промолчала, но про себя подумала: «Эх, сынок. Правда твоя сейчас — последнее дело. Ты прощения просить едешь, а не правду о своей мужской потребности рассказывать».
Границу проехали быстро. Белорусская сторона встретила их ровным асфальтом и аккуратными, прибранными деревеньками. Светлана Николаевна смотрела по сторонам и думала: вот где Алина выросла. В этой чистоте, в этом порядке. И как ей, такой основательной, такой домашней, было с нашим Витей, вечно раздолбаем? Как она вообще его терпела столько времени?
Алинин дом стоял на окраине небольшого городка. Белый, с синими ставнями, окруженный высоким забором из профнастила. Когда «Форд» остановился у калитки, Светлана Николаевна увидела, как задернулась занавеска на окне. Значит, видели, ждали — или, наоборот, опасались.
— Ну, с богом, — сказал Григорий Петрович, выключая двигатель.
Виктор вышел из машины последним. Стоял у калитки, переминался с ноги на ногу, как школьник перед кабинетом директора. Светлана Николаевна взяла его за руку — холодная, дрожит.
— Пойдем, — сказала она твердо. — Нечего стоять.
Калитка открылась не сразу. Им открыла Алинина мама, Надежда Ивановна — женщина крепко сбитая, невысокая, волосы темные кудрявые, похожая на казачку не только своим видом, но и проницательными, зоркими глазами. Алина пошла в нее — та же стать, та же прямая спина.
— Здравствуйте, — сказала она без улыбки. — Проходите.
Их провели в дом. На кухне, в углу, стояла Алина. Она держала на руках дочку — та спала, уткнувшись носом в материнское плечо. Алина не двинулась с места, не поздоровалась, только смотрела на вошедших тяжелым, неподвижным взглядом. За месяц без мужа она словно бы еще больше окрепла, еще плотнее сбилась — плечи шире, руки сильнее, налитые, лицо спокойное, как у статуи. И только в уголках губ затаилась горечь.
Виктор остановился в дверях, не в силах сделать шаг. Смотрел на дочку, на жену, и лицо его медленно менялось — от испуга к вине, от вины к боли.
— Здравствуй, Витя, — сказала Алина. Голос ее звучал ровно, как струна. — Зачем приехал?
— Алин... — начал он и запнулся. Язык и правда заплетался, как он и боялся.
Светлана Николаевна стояла за его спиной, готовая в любой момент подхватить, подсказать, поддержать. Но в этот раз она решила молчать. Пусть сам. Хоть что-то в этой жизни он должен сделать самостоятельно.
Виктор переступил с ноги на ногу, сглотнул. Потом вдруг шагнул вперед, протянул руки к дочери, но не посмел взять.
— Я соскучился, — сказал он тихо. — По вам обеим. Очень.
— За месяц? — спросила Алина, и в голосе ее промелькнуло что-то похожее на усмешку.
— Я дурак, — сказал Виктор. Слова лились тяжело, будто он вытаскивал их из самого себя, из какой-то глубокой, темной дыры. — Я всё понял. Я без вас... не могу.
— Не можешь? — переспросила Алина. — А говорил — не тянет. Говорил — не трепещет ничего. — Она говорила спокойно, почти беззлобно, но каждое слово падало, как камень. — Ты зачем приехал, Витя? Жалеть тебя? Или уговаривать меня вернуться, чтобы ты снова через два месяца сказал, что я тебе противна?
— Не скажу, — выдохнул Виктор. — Обещаю.
— Обещания твои... — Алина отвернулась, стала укачивать дочку, хотя та и так спала крепко. — Ты не подумал, может, мне уже не надо? Может, мне здесь спокойнее?
Светлана Николаевна чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она хотела вмешаться, но Григорий Петрович, стоявший сзади, легонько сжал ей локоть. Не лезь, мол.
— Алина, — сказал Виктор, и голос его вдруг стал тверже. — Я не знаю, как объяснить. Я не умею. Но я хочу быть с вами. С ней, — он кивнул на дочку, — и с тобой. Я... я буду стараться.
— «Стараться» на работе нужно, — сказала вдруг мать Надежда Ивановна, и все повернулись к ней. — А семья — это или есть, или нет.
— Мама, — тихо сказала Алина.
— Что — мама? — Надежда Ивановна скрестила руки на груди. — Он месяц назад какую-то бабу на сторону понес, жену с младенцем бросил, а теперь приехал с мамочкой и папочкой, чтобы его простили? Ты посмотри на него, Алина. Он и сейчас не знает, чего хочет. Ему мама сказала — он и приехал.
— Это неправда! — выкрикнул Виктор. — Я сам решил!
— Сам? — усмехнулась Надежда Ивановна. — Ну-ну.
Светлана Николаевна почувствовала, как вспыхнула. Хотела ответить, защитить сына, сказать этой круглой бабенке, что не ее дело, что она вообще не знает, как Виктор мучился, как страдал. Но слова застряли в горле. Потому что, если честно, Надежда Ивановна была права. Виктор приехал не потому, что сам понял, а потому что мать его доконала. И Алина это видела. И Надежда Ивановна видела. И даже Григорий Петрович, похоже, знал.
— Ладно, — сказала вдруг Алина. Все замолчали. — Ладно, Витя. Оставайся сегодня. Поговорим завтра.
— Я... — начал он.
— Завтра, — повторила Алина твердо. И вышла из кухни с ребенком на руках, оставив их стоять посреди чужого дома.
Ночь они провели в маленькой комнате для гостей. Светлана Николаевна не спала — лежала на узкой раскладушке, смотрела в беленый потолок и слушала, как рядом вздыхает и ворочается с боку на бок Виктор. Григорий Петрович сопел рядом, и только он, кажется, спал спокойно — мужики умеют отключаться, когда нужно.
Утром Алина вышла к ним на кухню, накормила завтраком — сама, молча, поставила на стол тарелки с домашней колбасой, сыром, свежим хлебом. Виктор сидел, не притрагиваясь, смотрел на нее затравленно.
— Я не хочу вас терять, — сказал он вдруг, когда все уже доели. — Если ты... если ты меня примешь. Я буду приезжать. Каждые выходные. Я хочу быть отцом.
Алина долго молчала. Мешала ложкой чай в кружке, смотрела на эту ложку, будто там было написано решение всей ее жизни.
— Не надо каждые выходные, — сказала наконец. — Это дорого. И далеко.
— Мне не жалко, — быстро сказал Виктор.
— А мне жалко, — ответила Алина, и в голосе ее прозвучала усталость. — Жалко тебя. И себя жалко. Я не знаю, Витя. Я не знаю, смогу ли я тебе поверить. Но... — она подняла глаза на Светлану Николаевну, и в этом взгляде было что-то, от чего сердце свекрови сжалось. — Но ради дочки... ради нее я попробую.
— То есть? — не понял Виктор.
— Вернусь, — сказала Алина. — Попробуем еще раз.
Виктор вскочил, опрокинув стул, хотел броситься к ней, обнять, но Алина подняла руку — стоп.
— С условием, — сказала она жестко. — Никаких «потребностей» на стороне. Никаких ночей с друзьями до утра. Ты придешь с работы — ты с семьей. Ты понял?
— Понял, — выдохнул Виктор.
— И если я пойму, что не могу... если я пойму, что ты мне противен так же, как я тебе, — я уйду навсегда. И ты меня не вернешь. Ни ты, ни мама твоя, никто.
— Понял, — повторил Виктор.
Светлана Николаевна сидела, боялась шевельнуться. Григорий Петрович кашлянул в кулак.
— Ну и ладненько, — сказал он. — Собирайтесь тогда.
Сборы были недолгими. Надежда Ивановна собрала дочери сумку с вещами, сурово поджав губы, и на прощание сказала ей что-то на ухо, чего никто не расслышал. Алина кивнула, поцеловала мать в щеку.
Всю дорогу обратно Алина молчала. Сидела на заднем сиденье рядом с Виктором, дочка спала у нее на руках, и она смотрела в окно на уходящую белорусскую землю — на аккуратные поля, на березовые рощи, на домики с петухами на крышах. Светлана Николаевна то и дело оборачивалась, пыталась поймать ее взгляд, но Алина смотрела только вперед или в окно, но не на свекровь.
«Вернули», — думала Светлана Николаевна, и сердце ее наполнялось странной, тревожной радостью. Сделали. Удалось. А в глубине, где-то на самом дне, шевелился холодный червячок: «Надолго ли?»
Въехали обратно в квартиру уже затемно. Светлана Николаевна суетилась на кухне, грела ужин, раскладывала по тарелкам, но делала всё это как-то тихо, почти беззвучно — боялась спугнуть то хрупкое, что образовалось в доме после возвращения. Алина прошла в спальню, положила дочку в кроватку, долго стояла над ней, поправляя одеяльце. Виктор мялся в коридоре, не зная, куда себя деть.
— Иди помой руки, — сказала ему Светлана Николаевна негромко. — Сейчас есть будем.
Первые дни всё шло по какому-то странному, накатанному сценарию. Алина занималась ребенком — кормила, купала, гуляла. Виктор ходил на работу, возвращался, старательно мыл за собой посуду, пытался брать дочку на руки. Девочка сначала плакала, не узнавала отца, но постепенно привыкла, начала улыбаться, тянуть ручки. Виктор носил ее по комнате, показывал игрушки, что-то рассказывал, и в эти минуты на лице его появлялось что-то светлое, почти детское.
— Смотри, мам, — говорил он, заходя на кухню с ребенком на руках. — Она меня уже узнает. Улыбается.
— Узнает, — кивала Светлана Николаевна, и сердце ее оттаивало.
Но между Виктором и Алиной стояла стена. Невидимая, но ощутимая, как стекло. Они разговаривали — о ребенке, о быте, о планах на выходные. Говорили вежливо, спокойно, но без того тепла, которое было раньше. Алина убирала со стола, мыла полы, стирала пеленки — делала всё, что должна делать хозяйка. Но делала это механически, без души, как машина. Виктор пытался касаться ее — взять за руку, обнять за плечи, но каждый раз чувствовал, как она напрягается, как тело ее становится твердым и недоступным.
— Алин, — сказал он однажды вечером, когда они остались в спальне одни. Дочка уже спала, в комнате горел только ночник, отбрасывая мягкие тени на стены. — Алин, может... ну, ляжем? Как раньше? Вдвоем.
Алина сидела на краю кровати, расчесывала волосы — длинные, тяжелые, как у матери, которые она всегда распускала только на ночь. Она не обернулась, продолжала водить расческой.
— Я устала, Вить, — сказала она ровно. — Иди спать.
— Ну, не надо, если не хочешь, — заторопился он. — Я просто... мы же теперь вместе. Я хочу, чтобы всё как раньше было.
— Как раньше не будет, — ответила Алина, и голос ее прозвучал глухо, будто из-под воды. — Ты же сам сказал, что не хочешь меня. Что у тебя... потребность, которую со мной не удовлетворишь.
— Я дурак, — выдохнул Виктор. — Я тогда на эмоциях...
— Ты на правде, — перебила Алина. — Ты правду сказал, Вить. Ты меня не хочешь. И я теперь это знаю. И лежать с тобой, зная это... я не могу. Извини.
Она легла, отвернулась к стене, натянула одеяло до подбородка. Виктор постоял, постоял, потом вздохнул, выключил ночник и лег на свою половину кровати, глядя в потолок. Лежали они так долго, каждый думал о своем, и тишина между ними была тяжелая, как свинец.
Светлана Николаевна всё это чувствовала. Она видела, как Алина сухо отвечает на Витины вопросы, как отодвигается, когда он садится слишком близко. Видела, как Виктор пытается, старается, но с каждым днем становится всё мрачнее, всё тише.
— Ты бы помягче с ней, — сказала она ему однажды, когда они остались на кухне вдвоем. Алина ушла гулять с коляской.
— Мягче? — Виктор усмехнулся горько. — Я уже в лепешку расшибаюсь. Цветы несу, полы мою, с ребенком сижу. Она как каменная. Дотронуться до себя не дает.
— А ты думал, она после твоего... после всего сразу растает? — Светлана Николаевна понизила голос, хотя в квартире никого не было. — Ты ей время дай. Она женщина гордая. Ей переступить через себя надо.
— Мам, — Виктор поднял на нее глаза, и в них была такая тоска, что Светлана Николаевна вздрогнула. — А если она не переступит? Мне что, всю жизнь с рыбой мороженой жить?
— Ты зачем женился? — жестко спросила Светлана Николаевна, и сама удивилась своему голосу. — Ты же сам хотел! Сам ребенка захотел! А теперь — «не хочу всю жизнь»?
— Я ребенка хочу, — сказал Виктор тихо. — Я дочку люблю. А с ней... не знаю, мам. Не знаю.
Прошел месяц. Второй. Алина была по-прежнему ровна, спокойна, вежлива. Она даже улыбалась иногда, но улыбка эта была какая-то чужая, дежурная, не идущая от сердца. Виктор ходил серый, осунувшийся, перестал шутить, перестал рассказывать про работу. Они с Алиной жили как соседи по коммуналке — вместе ели, вместе смотрели телевизор, вместе укладывали дочку спать, но между ними была пустота, которую ничем нельзя было заполнить.
Разговор произошел в субботу, в конце второго месяца. Светлана Николаевна как раз испекла пирог с яблоками. Виктор возился в спальне с дочкой, слышно было, как он напевает что-то детское, смешит ее погремушкой.
— Алиночка, — начала Светлана Николаевна, усаживаясь напротив. — Как вы ним?
— Нормально, — ответила Алина, не отрывая взгляда от окна.
— Я вижу, ты... ну, как ты? С Витей?
Алина помолчала. Потом повернулась к свекрови, и в глазах ее Светлана Николаевна увидела то, чего боялась больше всего — пустоту.
— Не получается, Светлана Николаевна, — сказала Алина просто. — Я стараюсь. Но не получается. Я смотрю на него и вижу... не мужа. Чужого человека. Который меня предал. И ничего с собой сделать не могу.
— Доченька, — Светлана Николаевна подалась вперед, схватила ее за руку. — Время нужно. Всё пройдет, всё утрясется. Ты только не торопи...
— Время не лечит, — перебила Алина, и голос ее стал жестким. — Время показывает, что будет дальше. Я два месяца живу с ним. Я вижу, как он старается. Я ценю. Но когда он меня касается... — она передернула плечами, как от озноба. — Меня тошнит. Я не могу себя пересилить. И не хочу. Я не для того родилась, чтобы через силу с мужчиной жить.
— А дочка? — выдохнула Светлана Николаевна. — А как же дочка?
— Дочку я никому не отдам, — твердо сказала Алина. — Я ее сама подниму. Без него. Он может видеться, может помогать. Но жить с ним... не могу.
В этот момент в кухню вошел Виктор с дочкой на руках. Девочка улыбалась, тянула ручки к бабушке, но Виктор стоял как вкопанный, глядя на Алину.
— Ты серьезно? — спросил он. Голос его дрожал. — Ты решила?
Алина посмотрела на него. Долго, внимательно, как смотрят на человека, с которым прощаются навсегда.
— Решила, Вить, — сказала она. — Я тебя не виню. Я тебя простила, наверное. Но жить с тобой не могу. У меня внутри всё сжалось, когда ты... когда я узнала. И не разжимается. Прости.
Виктор молчал. Девочка на его руках заерзала, захныкала, почувствовав напряжение. Он передал ее Светлане Николаевне, повернулся и вышел в коридор. Через минуту хлопнула входная дверь.
Светлана Николаевна сидела, прижимая к себе внучку, и смотрела на Алину. Та сидела прямая, красивая, чужая, и только по одной слезе, скатившейся по щеке, можно было понять, чего ей стоит эта твердость.
— Что ж ты, Алина? — прошептала Светлана Николаевна. — Что ж ты так?
— А как надо? — Алина вытерла щеку тыльной стороной ладони. — Жить с нелюбимым? Терпеть? Я лучше одна, чем с ним, но через силу. Да и нет у него ко мне любви, я как женщина это чувствую.
Она встала, вышла из-за стола, взяла у свекрови дочку.
— Я на неделе поеду, — сказала она спокойно. — Билеты посмотрю. Соберусь. Вы уж не сердитесь.
Светлана Николаевна не ответила. Сидела, смотрела на свои руки — пухлые, красные. Всю жизнь она терпела. Терпела мужа, терпела нужду в молодости, терпела, когда старший сын уехал в другой город и забыл про родителей. И думала, что так и надо, что это и есть женская доля. А теперь стояла перед ней Алина — молодая, сильная — и говорила: «Не хочу терпеть». И Светлана Николаевна вдруг почувствовала что-то, похожее на зависть.
Виктор вернулся через час. Зашел на кухню, где мать все еще сидела за столом, уронил на стул ключи.
— Ну что, мам? — спросил он глухо. — Довольна? Вернули, называется.
— Я при чем? — тихо сказала Светлана Николаевна. — Я же как лучше хотела.
— А получилось как всегда, — Виктор закрыл лицо руками. — Я не могу, мам. Я правда не могу с ней. Алина права. Я ее не хочу. Физически. Когда она рядом, я чувствую себя... не знаю... виноватым. И ничего не чувствую. Кроме вины.
— Это у тебя, говорят, послеродовая депрессия бывает, — сказала Светлана Николаевна неуверенно. — Я в интернете читала. У мужчин тоже. Гормоны там... ну, что-то перестраивается. Ты не виноват.
Виктор поднял на нее глаза, и в них была такая тоска, что Светлана Николаевна отвела взгляд.
— Физиология, мам, — усмехнулся он горько. — У мужиков физиология по-другому устроена, да? Я ей тоже про это скажу. Мол, не виноват я, у меня послеродовая депрессия, я потому и загулял, и потому теперь тебя хотеть не могу. Она поймет, — он усмехнулся, и усмешка эта была страшнее крика.
Светлана Николаевна заплакала. Плакала тихо, уткнувшись в рукав кофты, и Виктор не утешал, не подходил, сидел на своем табурете, глядя в стену. В комнате за стеной возилась Алина — слышно было, как она складывает вещи, как шелестит полиэтиленовыми пакетами. Собиралась.
Алина уехала в среду. Виктор был на работе, Светлана Николаевна прибежала проводить, когда Алина уже стояла на такси с коляской и сумкой. Дочка спала, укутанная в тот самый плед, который Светлана Николаевна связала еще до ее рождения.
— Светлана Николаевна, — сказала Алина, когда такси уже подъехало. — Вы не вините себя. И Витю не вините. Не получилось. Бывает.
— А ты как же? — спросила Светлана Николаевна, вытирая слезы. — Одна-то?
— Не одна, — Алина посмотрела на дочку, и впервые за долгое время в глазах ее появилась мягкость. — С ней. И всё будет хорошо. Приезжайте, если захотите. Я не прогоню. И Витя пусть приезжает, когда захочет. Я не против.
Такси тронулось. Светлана Николаевна стояла у подъезда, смотрела вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Потом поднялась в квартиру — пустую, чужую, пахнущую уже не молоком и детскими вещами, а пустотой. Села на кухне, на тот самый табурет, где еще недавно сидел Виктор, и долго смотрела в стену.
Виктор пришел с работы, увидел пустую спальню, увидел, что нет коляски в коридоре, нет детских бутылочек на сушке. Спросил только:
— Уехала?
— Уехала, — кивнула Светлана Николаевна.
Виктор кивнул, прошел в спальню, закрыл дверь. Светлана Николаевна слышала, как он ходит там, как открывает шкаф, что-то перекладывает. Потом стало тихо.
Она встала, подошла к окну. За окном смеркалось, зажигались фонари, и их желтый свет падал на мокрый асфальт. Пошел дождь.
— Господи, — прошептала Светлана Николаевна, и слезы снова потекли по ее щекам. — Господи, ну что же это такое? За что? Почему им, молодым, не живется?
Ответа не было. Только дождь барабанил по подоконнику, да где-то за стеной всхлипывал Виктор, сжимая в руках детскую распашонку, забытую Алиной в спешке.