- Вернёшься завтра пораньше? — голос жены разрубил идиллию, в которой пребывал Николай.
Вернувшись с работы, он наскоро поужинал и сел за ноутбук, сославшись на срочный рабочий заказ. На самом деле его ждал новый уровень в любимой игре про танки.
Ещё полгода назад Николай считал всех геймеров бездельниками и дураками, но теперь сам прочно подсел, и уже ничто не могло его оторвать от этого занятия, даже жена, как ни старалась.
— Зачем? — откликнулся Николай, сворачивая игру и открывая первый попавшийся договор, лишь бы Марина не видела, чем он занят на самом деле.
Тане подарили два билета в театр. Они с мужем собирались пойти, но младшая дочка заболела.
— Теперь им всё равно дома сидеть, — пояснила Марина. — Таня предложила билеты мне, чтобы не пропали.
Николай нахмурился: опять какие-то выкрутасы. Он ни капли не сомневался, что историю с подругой Марина выдумала. Наверняка сама купила билеты, а теперь из кожи вон лезет, лишь бы затащить его с собой.
— Я завтра не могу, — пробормотал он. — Дела.
И ведь не соврал. Просто не стал уточнять, что его «вечерние дела по пятницам» обычно облачены в кружевной пеньюар и пахнут дорогими духами.
— Снова работой завалили... — по голосу было слышно, как расстроилась Марина.
— Ну да, ты же помнишь, я рассказывал тебе про Бороду, — поспешно подхватил Николай. — Он всё время ставит невыполнимые планы и грозится лишить премии, если не уложимся.
Если бы их начальник с говорящей фамилией Борода знал, как часто Николай прикрывается его именем, фантазёр-сотрудник моментально вылетел бы с завода. Зато сейчас Николай мог безнаказанно склонять имя старого босса, приписывая ему все мыслимые грехи.
«От Бороды не убудет, — рассуждал он. — Мужская солидарность должна работать и в сторону подчинённых».
— А перенести дела на другой день совсем нельзя? — тихо спросила Марина.
Слышно было, что она едва сдерживает слёзы.
Николай покачал головой: договориться с Бородой якобы было невозможно, да, по сути, он и не пытался.
— Ты же помнишь, как я у него летний отпуск вымаливал, и чем всё закончилось? — напомнил он.
На самом деле просить он и не собирался. Напротив, всеми силами отбивался от июльского отпуска. Да и отдыхом это вряд ли можно было бы назвать: Марина непременно потащила бы его на свою старую дачу, а там — радикулит в качестве бонуса и прочие «радости».
В лучшем случае — искусанное комарами тело и бессонная ночь на допотопном диване, который лучшие времена видел ещё при её дедушке с бабушкой.
Николай посмотрел на жену и тяжело вздохнул. Разве о такой семейной жизни он мечтал в юности? Домохозяйка в простеньком халате, в резиновых перчатках и с тряпкой для мытья полов в руке. Для полного сходства с комиксной тёткой не хватало только бегудей на голове. Марина выглядела не на свои сорок, а на все пятьдесят, совсем не то, что его Анечка.
И всё же под этим умоляющим взглядом Николаю стало неловко. Он довольно грубо бросил:
— Возьми кого-нибудь из подруг, сходите вместе, если уж тебе так хочется в театр.
— Некого брать, — тихо ответила Марина. — Из подруг у меня теперь только Таня и осталась.
Она снова взяла швабру и вернулась к полу, а Николай подпрыгивал от нетерпения, бесцельно водя мышкой по страницам договора.
Через пару минут телефон пискнул: от Ани пришло сообщение — «встретимся завтра». Николай улыбнулся и тут же ответил: «конечно».
...
Как и её будущий муж, сама Марина в юности и представить не могла, что жизнь повернётся именно так. Она закончила школу с серебряной медалью и большими планами — уже неплохой старт.
— Есть к чему стремиться, — заметил Пашка, рассматривая её аттестат. — С четвёркой по физике в МГУ тебя не возьмут.
— Ну и не очень-то хотелось, — усмехнулась Марина. — Есть хорошая поговорка: «где родился, там и пригодился». Слышал?
— Да зачем ей физика? — вмешалась Таня. — Маринка же художником стать мечтает. Чего ты её с пути истинного сбиваешь?
— Художником? — удивился Пашка. — Всё-таки не оставила свою мечту?
Марина покачала головой:
— Никогда. Если перестану рисовать, будто часть меня тоже исчезнет. Я даже думать об этом не хочу.
— А ты, достигатор, — хмыкнула Таня, — кем в итоге станешь? Не отказался от своих фантазий насчёт высшего технического? Что ты в этих цифрах нашёл?
— У меня нет таланта, как у Маринки, — пожал плечами Пашка. — А пользу приносить как-то надо.
— И кушать хочется, — хихикнула Таня.
— И кушать, — согласился он. — Но не всем же рисовать.
— Хочешь сказать, мои картины никому не нужны? — Марина слегка обиделась.
Она ожидала, что Пашка, как многие, начнёт убеждать её, будто художество — пустяк. Но он неожиданно возразил:
— Почему же? Я уверен, что миру нужно искусство. Особенно твоё. Иначе жить скучно станет.
— Особенно моё? — переспросила Марина, смутившись.
— Ну, по крайней мере, нам с Танькой точно, — усмехнулся он. — Нарисуешь нас?
Пашка протянул ей карандаши, которые Марина уже выложила на траву.
— Что, прямо здесь? — растерялась она.
— И сейчас, — серьёзно кивнул он. — Кто знает, когда мы ещё сможем так встретиться?
Они сидели на газоне в городском парке, вокруг сновали люди, никто особо не обращал внимания на компанию подростков. Но Марине казалось, что стоит ей только взяться за карандаш, как все сбегутся — то ли посмеяться, то ли попросить такой же портрет.
Она и сама не знала, что хуже. В обоих случаях хотелось умереть от стыда прямо на месте.
— А что вообще может случиться? — тянула она время. — Даже если поступим в разные институты, по выходным всё равно увидимся. Ничего не изменится.
— Большакова, не занудствуй, — поморщился Пашка. — Кто знает, что завтра будет? Может, меня машина собьёт. Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня.
— Рисуй уже, — торопливо сказала Таня, перекрестившись. — Сплюнь на его карканье.
— Да я не суеверный, — отмахнулся Пашка. — Просто вы и сами понимаете, я прав. С кем угодно из нас может что угодно случиться.
— И тогда этот портрет нас уже мало утешит, — вздохнула Таня. — Ладно, Марин, думаю, он в чём-то прав. Рисуй, а там будь что будет.
Марина взяла карандаш, и Паша вдруг спросил:
— А как ты себя нарисуешь? Я-то думал, на портрете мы будем втроём, как в жизни.
Марина только пожала плечами:
— Себя я потом дома нарисую, перед зеркалом. Автопортрет сделать несложно.
Паша с Таней придвинулись ближе и попытались сохранить серьёзные лица, хотя обоим явно хотелось рассмеяться.
— Прекратите, — попросила Марина, сама едва сдерживая улыбку. — А то на портрете выйдут не вы, а два кривых человечка.
— Да Пашка у нас и в жизни кривой, — фыркнула Таня и тут же получила от друга тычок в бок.
Марина только покачала головой: эти двое были неисправимы.
Наконец все улеглись, и друзья смогли усидеть спокойно. Марина быстро водила карандашом, переводя взгляд с них на бумагу и обратно. Непослушные вихры Пашки, который вечно жил враждой с расчёской, озорной блеск Таниного взгляда — такими она их и видела: молодыми, смешливыми, живыми.
Неподалёку залаяла собака. Марина подняла голову и заметила старика с маленькой болонкой. Он шёл, слегка сгорбившись, седой и очень худой.
«Когда-нибудь мы тоже такими станем, — неожиданно подумала Марина. — Превратимся в стариков и старух, покроемся морщинами. В медицинских карточках строчек будет больше, чем в энциклопедии».
Эта мысль выбила её из колеи. Карандаш дрогнул, оставив на листе кривую линию.
— Тебе плохо? — с тревогой спросил Пашка. — Ты какая-то бледная.
— И правда, — поддержала его Таня. — Может, тебя солнце напекло? Воды хочешь?
Марина заставила себя улыбнуться:
— Нет, всё в порядке. Просто задумалась. Вы только будьте, пожалуйста, всегда рядом со мной. Обещаете?
— Конечно, — уверила её Таня. — Марин, странная ты сегодня. Что за глупости? Мы же всегда будем вместе, как три мушкетёра. Правда, Паш?
Тот промолчал.
Его внезапно посуровевшее лицо напугало Марину сильнее самой мысли о старости. Она знала этих двоих всю жизнь. Пашка жил в соседней квартире, Таня ходила с ней в одну группу детского сада. Марина не представляла своей жизни без них, как не представляла лестницу без привычного числа ступенек и старого советского грибка — главной гордости их двора.
— Жених твой растёт, — любила говорить бабушка, завидев Пашку.
— С чего это он мой? — возмущалась Марина. — Может, он Танин жених.
В пять лет о женихах она даже думать не собиралась и терпеть не могла разговоры на эту тему. Какой из Пашки жених: обычный сосед с вечными ссадинами на коленках, растрёпанными волосами и отсутствующей буквой «р».
На сказочного принца он был совсем не похож, а если и выходить замуж, то только за королевича, не меньше.
— Зачем? — удивлялась бабушка, когда Марина делилась своими планами. — Тебе что, корона, золото и куча платьев нужны? Или служанки, чтобы посуду за тебя мыли?
Мысли о служанках прежде Марине в голову не приходили, но идея иметь дома пару человек, которые взяли бы на себя бабушкины обязанности, ей понравилась: старушка и правда была болезненной.
— Золото мне не нужно, — рассудила Марина. — И служанки, наверно, тоже. Разве что пол помыть. Но ты же сама видишь, бабушка, Пашка в женихи не годится. Он... обычный.
Лучшего слова она подобрать бы не смогла. И, произнеся его, вдруг поняла, что это чистая правда. Пашка был самым обыкновенным парнем: их отцы работали на одном заводе, ничего «королевского» за ним не водилось. В лучшем случае его можно было считать братом, и от такого «брата» Марина бы не отказалась.
— Обычный, — усмехалась бабушка. — Маленькая ты ещё, не понимаешь. С такими как раз самые крепкие семьи выходят, а не с павлинами, которые не пойми что о себе воображают.
Она на секунду задумалась и добавила:
— Да и какой же он обычный? Ты сама говорила — очень умный.
С этим спорить было трудно. Пашка действительно опережал всех сверстников в учёбе: первым научился читать, знал таблицу умножения ещё до школы. А какие истории он выдумывал!
— Ты это тоже где-то вычитал? — спросила Марина, когда они, спрятавшись под кустом сирени, слушали его сказку про пиратов и заколдованное сокровище.
— Нет, сам придумал.
— Опять? — удивилась Марина. — Вчера ты мне другую сказку рассказывал и тоже говорил, что она твоя. Когда же ты всё успеваешь сочинять?
— Ночью. Я всегда придумываю, когда засыпаю. Днём времени нет — папа меня по всяким кружкам таскает.
Марина кивнула: она отлично знала, что суровый, молчаливый отец Пашки решил вырастить из сына вундеркинда. Что это слово значит, она толком не понимала, но друга жалела: столько кружков сама бы не выдержала.
— Только ты папе про эти сказки не рассказывай, — попросил Пашка. — Это наша большая тайна.
— Почему? Ему что, не нравятся твои истории?
— Да ему вообще не нравится, что я их сочиняю, — тяжело вздохнул он. — Говорит, это пустая трата времени. Хочет, чтобы я великим учёным стал, как дядьки из энциклопедии.
— А я не хочу, чтобы ты бросал придумывать, — испугалась Марина. — Мне нравятся твои сказки. Пообещай, что будешь продолжать.
— Обещаю, — улыбнулся Пашка. — А ты нарисуешь к ним картинки?
— Хорошо.
Тогда Марина ещё не сомневалась в себе и была уверена, что её рисунки вполне достойны хотя бы домашней выставки в прихожей, чтобы гости могли ими любоваться.
Кроме любви к творчеству, у них с Пашкой было ещё кое-что общее: оба росли без матерей. У Марины была бабушка, но сути это не меняло: мать умерла при родах. Мама Пашки ушла к другому мужчине; его отец никогда об этом не говорил, а сам Паша, став старше, однажды заметил Марине:
— Наверное, он был хороший человек.
Марина уставилась на него с недоумением:
— Хороший? Но ведь из-за него твоя мама с вами не живёт. Ты по ней не скучаешь?
— Скучаю, — вздохнул Пашка. — Но её тоже понять можно. Будь моя воля, я бы тоже сбежал... только некуда.
К тому времени они уже достаточно повзрослели, чтобы Марина заметила: в жизни друга явно что-то идёт не так. Число кружков только росло, к ним добавились репетиторы. Вне школы они виделись всё реже, разве что иногда по выходным, когда отец Пашки уходил на работу.
Бесцельные прогулки по городу он тоже считал пустой тратой времени: под это определение попадало всё, что не способствовало выращиванию будущего академика.
— Я бы хотела, чтобы мы убежали из дома, — как-то сказала Марина.
— Что? — удивился Пашка. — Зачем тебе бежать? Бабушка тебя любит, отец заботится.
— Я хотела бы сбежать вместе с тобой, — упрямо повторила она. — Потому что мне тебя жалко.
Пашка нахмурился:
— Не хочу, чтобы меня жалели. Просто будь моим другом — этого достаточно, ладно?
Марина сразу согласилась: она и представить не могла, что может быть иначе.
Страсть к рисованию у неё была серьёзная. После уроков Марина ходила в художественную школу, а в любую свободную минуту брала карандаш и делала наброски — рука сама вела линию, а она заранее не знала, что в итоге получится.
Иногда выходили цветочные узоры, какие каждая девочка рисует на полях тетради; иногда — фантазийные пейзажи мест, где ей никогда не доводилось бывать. Но чаще всего Марина рисовала одноклассников, пытаясь уловить в каждом лице что-то особенное, чего нет у других.
Вот Таня — тонкая, хрупкая, словно ангел, со светлыми кудрями и совершенно несоответствующим этому образу стальным характером, который читался во взгляде. Пашка же с возрастом раздался в плечах, вытянулся почти до потолка и легко мог бы сойти за вышибалу из ресторана, если бы не мягкая улыбка и какая-то внутренняя доброта.
Однажды, листая её рисунки, Таня с лёгкой завистью и восхищением произнесла:
— Ого, да у тебя талант.
Марина, как всегда, смутилась:
— Спасибо.
— Но немного обидно, — продолжила Таня.
— Почему? — не поняла Марина.
— Ты Пашку рисуешь чаще, чем меня. Да если честно, чаще, чем всех одноклассников вместе взятых.
— Ерунду говоришь, — попыталась отмахнуться Марина.
— Да? — Таня хитро улыбнулась. — Тогда давай пролистаем всю тетрадь и посчитаем, чьих портретов больше. Что, страшно?
Марина промолчала и поспешно выхватила у неё тетрадь.
— Тебе Пашка нравится? — прищурилась Таня.
— Ну... не больше, чем ты, — пробормотала Марина.
— Не увиливай. Ты понимаешь, о чём я.
— Ну, наверное, нравится, — вздохнула Марина. — Я знаю его с детства. Он всегда был для меня лучшим другом. Как и ты — лучшая подруга. Ничего больше. Всё остальное — твои фантазии.
— А я уверена, ты и ему нравишься, — заявила Таня. — Просто он, как и ты, боится в этом признаться. Ничего, на выпускном он обязательно сделает первый шаг. Сколько можно тянуть?
Воодушевлённая её словами, Марина готовилась к выпускному как к величайшему событию в жизни. Она не любила яркий макияж и вычурные наряды, но на этот раз полностью доверилась Тане и её косметичке, по размерам напоминавшей маленький чемодан.
— Сейчас мы из тебя такую красотку сделаем, — пообещала Таня, — что у Пашки останется два выхода: либо признаться тебе в любви, либо умереть на месте.
— С чего бы ему умирать? — нервно усмехнулась Марина, пытаясь скрыть своё волнение.
— От злости на самого себя, если упустит шанс. Ну-с, приступим!
Таня была своего рода тоже художницей, только вместо холстов у неё были человеческие лица. Она умела вытащить из бездонной косметички ровно то, что нужно конкретному человеку, подчеркнуть достоинства и аккуратно спрятать недостатки, не разрушая индивидуальность.
Когда Марина посмотрела в зеркало, она не узнала себя. Это была она — и одновременно незнакомая девушка: глаза ярче, губы полнее.
— Ну как? — спросила Таня, с нетерпением ожидая восторга.
— Я даже не знаю, что сказать, — призналась Марина. — Мне очень нравится. Но теперь я ещё больше боюсь выпускного. Мне стыдно в таком виде даже из комнаты выйти, не то что в актовый зал.
— Да уж, — вздохнула Таня. — Над внешностью поработали, а вот самооценку тебе ещё поднимать и поднимать. Ладно, что-нибудь придумаем. Иди покажись бабушке, привыкай ходить такой среди людей.
Марина боялась показаться даже бабушке, хоть и знала, что та её не осудит. Так и вышло: старушка ахала и охала, называла внучку красавицей, а потом даже прослезилась, сказав, что Марина совсем выросла и стала очень похожа на маму.
— Ну что, пора выходить, — сказала Таня, сверяясь с часами. — Пожелаем друг другу удачи — и вперёд.
Стоило им выйти из дома, как Марина пожалела о туфлях на каблуках: от волнения колени подгибались. Больше всего ей хотелось развернуться и уйти домой, а аттестат пусть забирает кто-нибудь другой — хоть та же Таня, у которой на душе хотя бы не было любовных переживаний.
Возле школы Марина невольно прибавила шагу, заметив, что одноклассницы сегодня одна другой наряднее, ярче, увереннее в себе. Ей вдруг ужасно захотелось, чтобы Пашка, увидев её среди остальных, не уловил никакой разницы, чтобы она казалась ему не хуже других, а, может быть, и лучше. В толпе выпускников и родителей Пашку не было видно, Марина уже начала нервничать, когда Таня легонько толкнула её локтем и кивнула куда‑то в сторону.
— Ну, вон, иди, поздоровайся с Пашкой, — проговорила она, едва сдерживая улыбку. — А то он, кажется, остолбенел от твоего вида. Не решается к нам подойти.
Марина оглянулась и наткнулась взглядом на того, кого так упорно искала глазами всё это время. Пашка и впрямь выглядел слегка ошеломлённым — по крайней мере, ей так показалось. А может, это он просто волновался перед церемонией вручения аттестатов, кто его знает.
— Привет, — наконец подошёл он к девчонкам и, чуть смутившись, улыбнулся. — Вы сегодня просто великолепно выглядите.
— Мы всегда отлично выглядим, — тут же поправила его Таня.
— Это да, — согласился он, — но сегодня вы какие‑то особенно… праздничные, что ли.
— А, понятно, — вдруг спохватился Пашка, хлопнув себя ладонью по лбу. — У тебя лепесток в волосах застрял.
Он аккуратно протянул руку и вынул из Марининых волос тонкий белый лепесток яблони. Девушка вспыхнула от смущения. От этого осторожного, почти невесомого прикосновения по телу пробежала дрожь, будто её на секунду ударило током. Она обернулась к Тане, надеясь на спасительную шутку или комментарий подруги, но та уже успела скрыться — будто растворилась в воздухе, даже не успев возмутиться тем, что Пашка не произнёс ни слова о макияже, над которым она сама так старалась.
«Предательница», — с досадой подумала Марина.
— Пойдём, — сказал Пашка, протягивая ей руку. — Все уже собираются в актовом зале, а тебе ещё место нужно поближе к сцене занять. Ты у нас медалистка всё‑таки.
— Как и ты, — тихо напомнила Марина.
Пашка лишь пожал плечами, не выглядя при этом особенно довольным: свои успехи в учёбе он воспринимал как что‑то само собой разумеющееся, не заслуживающее лишнего шума.
Иногда Марине казалось, что если бы ему позволили, он с радостью не поступал бы ни в институт, ни в колледж, а просто пошёл бы каким‑нибудь учеником на завод и навсегда завязал с учебниками.
В актовом зале они сели рядом. Когда Марину вызвали на сцену, она поднялась, стараясь смотреть только на Пашку, сидевшего в зале, чтобы не утонуть во всём этом огненном море платьев и ярко выведенных теней на глазах одноклассниц, которые, разукрашенные сверх всякой меры, казались ей чужими и почти маскарадными.
Пашка улыбнулся ей и украдкой поднял вверх большой палец. Марине сразу стало легче дышать. Казалось, он был единственным человеком в зале, которого праздник никак не изменил: всё тот же, как в обычный школьный день. Он даже причёску как следует сделать не удосужился — волосы, как всегда, упрямо торчали во все стороны.
После вручения аттестатов выпускников погрузили в автобусы и отвезли на городскую турбазу, где должно было продолжиться празднование.
Таня устроилась рядом с Мариной и всю дорогу не давала ей расслабиться, то толкая локтем, то наклоняясь к самому уху.
— Слушай сюда, — шептала она. — Вы с Пашкой только не засиживайтесь за столом. Наесться ещё успеете. Выпьете по бокалу шампанского — и сразу гулять, ясно? Может, где‑нибудь в кустах он тебе в любви объяснится?
— Тань, говори потише, — взмолилась Марина, оглядываясь.
Ей мерещилось, что весь автобус только и делает, что подслушивает их разговор, ловя каждое слово.
— А что такого? — не унималась Таня. — Может, он тебя ещё и поцелует?
Марина слушала подругу и боялась всего сразу. Боялась, что всё сбудется именно так, как Таня говорит, и одновременно — что ничего подобного не произойдёт, и тогда её ждёт одно сплошное разочарование. В общем, предстоящего вечера она боялась куда больше, чем любая контрольной по математике, и втайне мечтала, чтобы он поскорее закончился.
Как ни странно, сам праздничный ужин в её памяти почти не отложился. Марина даже не была уверена, что именно ела в тот вечер: то ли какие‑то заковыристые ресторанные блюда, то ли обычную манную кашу — было бы не так уж удивительно. Всё её внимание было приковано к Пашке, сидевшему напротив и, казалось, нервничавшему не меньше её. Почему он так волнуется, Марина понять не могла, от чего тревожилась ещё сильнее.
Когда заиграла музыка и начались танцы, Паша пригласил её, будто это было само собой разумеющимся.
Марина замирала каждый раз, ощущая его руку на своей талии, а через минуту снова начинала тревожиться. Как и за столом, Пашка выглядел так, будто мыслями находился где угодно, только не здесь: с ней и одновременно где‑то очень далеко. Чем бы он ни был занят в своём воображаемом мире, но уж точно не выпускным вечером.
— Может, выйдем прогуляться? — предложил он, когда мелодия закончилась.
Марина охотно согласилась. В зале было жарко и душно, окна настежь не спасали. Ей хотелось просто сбежать оттуда и не возвращаться.
Они вышли на улицу и медленно пошли по узкой тропинке, петляющей между деревьями. Музыка и голоса вскоре остались далеко позади и превратились в глухой шум, похожий на далёкий прибой.
Пашка остановился и серьёзно посмотрел на Марину.
— Мне нужно с тобой серьёзно поговорить, — произнёс он.
Сердце у Марины тревожно заколотилось. «Вот оно», — успела она подумать. — «Вот оно то самое, о чём Таня весь вечер нашёптывала».
Но почти сразу эту робкую радость сменил колкий страх: по тому, как он говорил, было ясно, что разговор предстоит совсем не из разряда лёгких и приятных. Марине вдруг показалось, что она с радостью отказалась бы от любых признаний, только бы не слушать то, что он собирался сказать.
Паша глубоко вздохнул и начал:
— Я знаю, ты собираешься стать дизайнером, ходить ещё на курсы живописи, вообще развиваться как художник.
Марина кивнула, совершенно сбитая с толку таким вступлением и не представляя, к чему он клонит.
— И всё это — здесь, в нашем городе, — уточнил он.
— Да. У бабушки здоровье слабое, я не могу её бросить. Да и у папы денег нет, чтобы отправлять меня учиться куда‑то ещё. Да и сама я уезжать не хочу, — ответила она.
— Я тоже не хочу… — Пашка замялся. — Но придётся. Отец настаивает, чтобы я поступал в Москве.
Эти слова будто обрушились на Марину тяжёлой глыбой. До столицы от их города было несколько тысяч километров — смешное расстояние для самолёта или поезда, но огромная пропасть для студентки, которой предстояло жить на одну стипендию.
— В Москве? — только и смогла прошептать она.
— Ну… может, он и прав, — сказал Паша. — Там у меня будет больше возможностей проявить себя.
— Если бы ты знал, как я не хочу, чтобы ты уезжал… Так останься!
— Не могу.
— Почему?
Он не ответил, но Марина и без слов всё понимала: суровый, властный отец ни за что не простил бы ему такой самодеятельности.
И тогда она задала другой вопрос:
— А почему ты не хочешь уезжать?
— Ну… вот поэтому, — выдохнул он и неожиданно наклонился, поцеловав её.
У Марины подогнулись ноги, и ей стоило сил удержать равновесие. Первый поцелуй оказался вовсе не сладким, как ей когда‑то представлялось, а скорее солоноватым — от слёз, которые она даже не заметила.
— Прости меня, — шепнул Пашка и развернулся, уходя обратно к турбазе.
Марина не стала бежать за ним. Не думая ни о парадном платье, ни о клещах, которыми её когда‑то пугала бабушка, она опустилась на старый пень и разрыдалась.
Там, на той же тропинке, её примерно через полчаса и нашла Таня. Присела рядом на корточки, обняла за плечи и тихо спросила:
— Что произошло? Я видела, Пашка вернулся один, что‑то сказал классной, а потом исчез. Наверное, уехал. А ты здесь сидишь. Он что, отшил тебя? Нагрубил? Не любит?
Марина покачала головой.
— Да нет… Лучше бы не любил, честное слово, — выдохнула она.
После выпускного Марина Пашку больше не видела. Через неделю он уехал, а все эти семь дней девушка почти не выходила из дома, избегая любых встреч и разговоров.
Таню это, конечно, не остановило — подруга всё равно приходила, как ни в чём не бывало: никакие двери для неё не существовали. Она ругала Пашку последними словами, но Марина всякий раз останавливала её.
— Не надо, Тань. Наверное, он прав. Ему нужно думать о будущем, — тихо говорила она.
— А о тебе? — вспыхивала Таня.
Марина только грустно улыбалась:
— Таких, как я, в мире тысячи. А хорошее образование он здесь всё равно не получит. По крайней мере, не такое, которое устроило бы его отца.
— Да при чём тут вообще учёба и дипломы? — возмущалась Таня. — Всё, что вам нужно, — это любовь. Так один певец пел, я забыла, как его зовут.
— Для Пашиного отца никакие певцы не авторитет, — ответила Марина. — Да и какие‑то художницы тоже.
Желание рисовать покинуло её так же внезапно, как когда‑то пришло. Впервые в жизни она смотрела на карандаши и краски с почти физическим отвращением, будто это были чужие вещи. Казалось, вместе с отъездом Пашки исчезла и её способность что‑то создавать.
Не понимая теперь, куда поступать и чем заниматься, Марина в итоге пошла на экономический факультет за компанию с Таней.
— Только не представляю, зачем мне всё это, — ворчала Таня. — Я всё равно собираюсь работать в сфере красоты. Но моих родителей не переубедишь, им позарез нужен этот университетский диплом.
— Ну, повесишь потом на стену, как картину, — попыталась пошутить Марина.
Таня только плечами пожала:
— Да разве что для этого… Ладно. Зато мы будем вместе, оторвёмся как следует. Я тебе обещаю.
Отрываться в первый год учёбы у Марины не получалось. Она слишком тяжело переживала Пашкин отъезд — это оказалось гораздо больнее, чем она предполагала.
Марина ходила вместе с Таней на все студенческие вечеринки и праздники, участвовала в мероприятиях, но постоянно чувствовала, что как будто присутствует там не полностью, а наблюдает за всеми со стороны, через стекло. Гораздо больше, чем развлечения, помогала учёба: новые предметы, один сложнее другого, не оставляли времени на жалость к себе.
Если расслабиться, можно было быстро скатиться до троек и лишиться стипендии, а этого Марина позволить себе не могла: отец зарабатывал мало, да ещё и бабушкино здоровье окончательно расстроилось. В плане карманных денег она могла рассчитывать только на себя.
Танина ситуация была похожей, а кое‑в чём даже сложнее: стипендию ей не платили, и ради неё она, в общем‑то, не собиралась стараться.
— С головой зарываться в учебники ради какой‑то мелочи? — фыркала Таня. — Нет уж, если ловить рыбу, так крупную.
— И где же ты собираешься её ловить? — интересовалась Марина.
— Да хоть в кафе возле нашего корпуса. Видела, там скоро что‑то открывается на Ярославской? Не то кондитерская, не то чебуречная — я не вникала. Зато официанты им требуются, объявление уже висит.
— И ты хочешь туда устроиться?
— Вместе с тобой. Ну пожалуйста, Мариш, пойдём со мной, а?
— Даже не знаю, что тебе ответить, — растерянно проговорила Марина.
— Скажи «да». Тебе же самой деньги нужны, я ж вижу.
— А как же учёба?
— Если для тебя это так важно, бери вечерние смены и выходные. А я как‑нибудь выкручусь, — заверила её Таня.
— Ладно… Я подумаю. Только не понимаю, зачем это тебе самой так надо.
— Придёт время — поймёшь, — подмигнула Таня.
Пару дней Марина размышляла над предложением и в конце концов согласилась. Деньги ей действительно были нужны — не только на свои мелочи, но и ради бабушки, которой хотелось покупать хорошие дорогостоящие лекарства, а не дешёвый аналог, который навязывали в аптеке. И ещё — сделать отцу настоящий подарок на день рождения, а не символическую мелочь.
Поначалу, работая в кафе, Марина ужасно стеснялась. Студенты заходили туда постоянно, среди посетителей часто оказывались знакомые по факультету. К её удивлению, все относились доброжелательно, никто не отпускал язвительных шуток и не таращился на неё с лишним любопытством.
— Потому что все знают: ты у нас правильная девочка, — поясняла Таня. — К тебе приставать не станут.
— А к тебе, значит, пристают? — прищурилась Марина.
Таня лишь загадочно улыбнулась и промолчала.
Марина так и не решила для себя, радоваться ли тому, что к ней не проявляют особого внимания, или всё‑таки огорчаться от того, что многие считают её занудной и слишком правильной.
В один из дождливых вечеров, во время учёбы на третьем курсе, зал кафе был пуст. Марина рассеянно смотрела в окно, перебирая мысли, которые не укладывались ни в одну конкретную тему. В голове снова всплыл Пашка, но она быстро отодвинула воспоминание в сторону. Хватит, это уже в прошлом. Потом вспомнила о сессии и том, что нужно было готовиться.
Она огляделась, ещё раз убедившись, что в зале никого нет, и достала из‑под стойки со сладостями учебник. Зачем тратить время на пустое стояние у прилавка, если можно заняться чем‑то полезным? Был только один минус: Марина слишком увлекалась и переставала замечать, что происходит вокруг. Голос, прозвучавший прямо над ухом, заставил её подпрыгнуть и чуть не сбить на пол чистые чашки.
— Добрый день! Неудобно вас отвлекать из‑за такой мелочи, но можно мне кофе?
Марина подняла голову и встретилась с чуть насмешливым взглядом ярко‑зелёных глаз. Она ещё успела подумать, что, скорее всего, это контактные линзы. У кого можно такого чистого оттенка? Потом смутилась: по выражению его глаз было понятно, что он наблюдал за ней довольно долго, прежде чем заговорил, и, как её одногруппники, сочёл заучкой.
— Здравствуйте, — ответила она, торопливо пряча учебник под стойку. — Извините, экзамены скоро. Я немного увлеклась.
— Финансовое планирование, — кивнул парень. — Я сам в прошлом году сдавал экзамен по этой теме. Даже читал ту же самую книгу. Интересная, кстати.
Марина ждала, чем закончится эта небольшая эпопея.
— Да хватит смеяться, — попросила она. — Мне и так неудобно. А вы тоже учитесь на экономическом?
— Чуть обидный вопрос, — заметил парень. — Почему? Мы ведь сто раз встречались в институте, я диджей со студенческого радио. Кузнецов, Николай. Ты разве забыла? Мы сто раз встречались на собраниях студенто‑го кружка, ты приходила туда с подругой.
— Я помню, — смущённо кивнула Марина.
Теперь до неё дошло, почему его лицо показалось таким знакомым. Они действительно часто пересекались в институте, просто Марина, постоянно витающая в своих мыслях или занятая делами, не обращала на Николая внимания. Она бы и дальше его не замечала, если бы он не зашёл в кафе и не отвлёк её от чтения.
— Я Марина, — сказала она.
— Знаю, — кивнул Николай. — Можешь, кстати, звать меня Колей. Не люблю всякий официоз.
— Хорошо, — кивнула она. — Какой кофе будешь?
— Какой‑нибудь послаще, чтобы напиться и забыться, как в детстве.
— А что, что‑то случилось? — спросила Марина.
Лезть кому‑то в душу и расспрашивать было не в её привычках, но в выражении лица Коли ей показалось что‑то несчастное — даже улыбка его потускнела.
— Да, с девушкой расстался, — кивнул он. — Вернее, она меня бросила.
— Почему?
— Ну… нашла себе кого‑то побогаче. Парня с богатыми родителями, с квартирой.
К Марине подползла жалость. Она не могла представить, как можно бросить кого‑то, тем более парня с такими необычными глазами и тёплой улыбкой, ради денег.
— А со мной произошло почти то же самое, — неожиданно для себя призналась она.
— То есть тебя бросил парень ради богатой девчонки?
— Почти. Оставил меня, чтобы уехать в Москву и там хорошо устроиться.
Коля с философским видом кивнул.
— Тогда можно два кофе. Один сделаешь себе.
— Зачем? — удивилась Марина.
— Предлагаю выпить по этому поводу и поплакать друг другу в жилетку, как говорится. Тем более что здесь всё равно никого нет.
Марина хотела было возразить, напомнить, что нельзя пить кофе с клиентами, но потом подумала, что он, в общем‑то, прав. Других посетителей в зале не было, начальница тоже отсутствовала, а повара на кухне наверняка травили байки и давно забыли про существование какой‑то официантки.
— Хорошо, — кивнула она. — Давай выпьем. Только я, пожалуй, сделаю себе что‑то не сладкое, а крепкое. Ночь ещё впереди. Надо учить.
Марина занялась приготовлением кофе, а Николай внимательно следил за каждым её движением.
— А тебе нравится эта работа? — неожиданно спросил он.
Она пожала плечами.
— Не знаю. Не скажу, чтобы я всегда мечтала о должности официантки. Но пока я студентка, вряд ли мне светит что‑то большее.
— Хм… значит, амбиции всё‑таки есть, — усмехнулся Коля.
— Да, но стать директором я точно не хочу. Это не по мне. К тому же я и на экономический‑то не хотела поступать. В детстве мне нравилось рисовать, я мечтала стать художницей.
— А что потом изменилось?
— Потом… я поняла, что это всё глупости, — вздохнула Марина.
Она не стала рассказывать, что Пашка увёз с собой всё: её сердце, её талант и желание когда‑либо браться за кисти. Николай почувствовал её нежелание говорить об этом и перевёл разговор.
— Я хотел стать военным, а родители не пустили, — сказал он.
— Ты? Военным? Никачок, да?
— Не то чтобы я имела в виду… просто, когда ты говорила о книгах, мне казалось, что тебе подходит что‑то интеллектуальное, а не просто маршировка на плацу, — смутилась Марина.
На самом деле ей хотелось сказать, что парню с такими удивительными глазами не место в армии. В крайнем случае, он мог бы пойти в актёры, сниматься в кино про войну. На такой фильм пошли бы все девчонки, даже Таня, которая к военным фильмам относилась очень скептически.
— То же самое я подумал и о тебе, когда увидел тебя с книгой, — усмехнулся Коля.
Он был уверен, что пределом мечтаний этой девушки не может быть работа официанткой.
Дверь в кафе открылась, и в зал вошли две девушки, смеясь и стряхивая с зонтиков дождевые капли. Марина отшатнулась от Николая, только теперь поняв, что они стоят слишком близко друг к другу. Коля понял её движение, улыбнулся и залпом допил кофе.
— Удачи тебе на экзамене! Ещё увидимся!
Он направился к выходу. Марина проводила его взглядом и поздоровалась с новыми посетительницами. Ей казалось, что встреча с Николаем станет лишь случайным эпизодом в её жизни, но судьба решила иначе.
Марина вновь встретила его спустя пару часов, когда выходила из дверей кафе.
— Поздновато рабочий день заканчиваешь, — заметил он, подходя, когда она закрывала дверь.
Девушка вздрогнула, отшатнулась и чуть не упала с крыльца. Николай надел на лицо покаянное выражение.
— Извини, напугал.
— Ничего, просто я была в своих мыслях, не ожидала, что здесь кто‑то есть. А ещё так темно.
— Вот именно! — подхватил Коля. — Опасно так поздно ходить, мало ли кто вместо меня мог подойти.
— Преступление в этих краях ещё не совершалось, — заметила Марина.
— А ты могла бы стать первой. Давай я подвезу тебя.
Только тут Марина заметила, что на парковке стоит одна единственная машина. Наверняка это и был автомобиль Николая. Смущённая этим, она попыталась отказаться.
— Нет, не стоит. Я на автобусе доеду. И так промокну. Смотри, какой ливень.
— Пойдём, не бойся, привезу по адресу, никуда сворачивать не буду.
— Да я и не боюсь, — сказала Марина и пошла с ним.
Отказываться и вправду было глупо, да и не хотелось ей выглядеть в глазах парня трусихой.
Николай подвёл её к машине и галантно распахнул дверь. В салоне пахло освежителем воздуха и было подозрительно чисто — это выгодно отличало его от других парней из института и от родного отца Марины, у которых в машинах царил настоящий кавардак.
— Пристегиваемся и диктуем адрес, — весело скомандовал он.
Марина назвала улицу и дом, и машина тронулась с места.
Чтобы не утонуть в неловком молчании, она начала расспрашивать его об увлечениях.
— А почему ты захотел работать на радио? — спросила она.
— Ну… наверное, с детства мечтал стать суперзвездой, отрастить длинные волосы, как рокер, собрать толпу фанатов, — усмехнулся Николай.
— А ты что‑то делал, чтобы этого достичь?
— Нет.
— Но почему?
— Добрые люди объяснили, что у меня нет ни слуха, ни голоса, — вздохнул он. — Потом я записал себя на диктофон и послушал. С такими песнями только народ пугать. Зато в институте я стал диджеем. Там идеального слуха не нужно, главное — уметь говорить и вести.
Так, незаметно, они добрались до дома Марины. Она вышла из машины, и Коля последовал за ней.
— Провожу до подъезда, — сказал он. — Вдруг там кто‑нибудь затаился.
— Тебе повсюду маньяки мерещатся, — усмехнулась Марина.
— Не повсюду, но, судя по криминальным сводкам, их сейчас просто навалом. Только ловить успевай. Почему, например, тот тип не может оказаться бандитом? Всё может быть. Смотри, там пьяный лежит.
— Да это не пьяный, — ахнула Марина, — это мой отец.
Она подбежала к тёмной фигуре, вытянувшейся возле крыльца. Из‑за перегоревшей лампочки в фонаре она сначала даже не заметила, что там кто‑то лежит.
— Папа! Что с тобой?
Отец был без сознания, голова его была в крови.
— Ударился, когда упал, — мрачно заметил Николай и тут же опомнился. — Да что мы стоим, скорую надо вызывать. Не знаешь, откуда тут можно позвонить?
— У тёти Люды из первой квартиры есть телефон, — сказала Марина. — Постучи, пожалуйста, только она собственной тени боится, может и не открыть.
Николай не стал её слушать, бросился в подъезд. Как он уговорил боязливую соседку, неизвестно, но через пять минут вышел и кивнул Марине.
— Порядок! Скоро приедут.
Марина сжимала отца в объятиях и плакала.
— Что же это? Что с ним случилось? Папа всегда был таким здоровым!
— Не пил, — уточнил Николай. — Ни капли, даже по праздникам.
Скорая прибыла спустя четверть часа. Отца Марина забрали в больницу, там констатировали инфаркт. Спасти его не удалось. Девушка позже долго винила себя в том, что не вернулась с работы пораньше, в том, что вовсе устроилась на работу, вместо того чтобы сидеть дома с отцом и бабушкой.
— Тогда ты бы нашла его ещё позже, — сказала Таня. — Сидела бы за своими книжками и даже не подозревала, что происходит во дворе.
Работу в кафе Марина не бросила — после смерти отца потребность в деньгах только выросла. Но кое‑что изменилось. Николай приезжал к ней каждый вечер, скрашивал её одиночество, когда в зале никого не было, потом отвозил домой. По‑тихому это стало привычкой, а ещё через год они поженились.
С тех пор прошло двадцать лет. Разглядывая старые свадебные фотографии, Марина не могла избавиться от ощущения, что улыбающаяся девушка в белоснежном платье — это не она, а кто‑то другой. Она не могла вспомнить, чему так радовалась в тот день. Самому факту, что выходит замуж? Или тому, что чувствовала по отношению к Николаю: любила его или нет? Вспомнить это оказалось ещё сложнее.
Марина предпочла не забивать голову подобными размышлениями, убрала фотографии в шкаф и мысленно пожаловалась на генеральную уборку. Её всегда раздражало, что во время неё обязательно находятся такие вещи, что напоминают реликвии из музея, способные разбудить воспоминания, о которых лучше и не думать.
Теперь, спустя двадцать лет, Марина должна была признаться себе: их брак не был по‑настоящему счастливым. Первые годы всё ещё выглядело возможным: отца она потеряла, вскоре за ним ушла и бабушка, а присутствие Николая помогало ей держаться. Но со временем она осознала, что ошибка была сделана ещё тогда, когда поступила на экономический, предав свою мечту о рисовании.
Да, возможно, ей бы пришлось нелегко. Может быть, про неё так никто и не узнал бы, и все её художественные порывы ограничились бы карандашными зарисовками в толстой ученической тетради. Но она хотя бы попыталась бы — сделала хоть что‑то, чтобы понять, есть у неё талант или нет. В конце концов, изучение финансов точно не приносило ей радости. Марина училась хорошо, но все эти цифры люто ненавидела.
Она не хотела связывать жизнь с подсчётом бесконечных процентов, сухими терминами и статьями законов — всё это вызывало у неё отвращение. После института Марина поработала немного в банке, потом сменила пару фирм, пытаясь хотя бы удержаться на должности менеджера. А в итоге стала секретарём. С последнего места работы Марина ушла, когда обнаружились серьёзные проблемы со здоровьем.
Детей у них с Николаем так и не появилось, сколько бы Марина ни лечилась. Потом всё зашло ещё дальше, и речь уже шла не о рождении ребёнка, а о её собственной жизни и здоровье. На работе к её постоянным отгулам относились всё более раздражённо, и Марина была вынуждена уволиться. Николай, который в финансах чувствовал себя как рыба в воде и уже занимал к тому времени неплохой пост на заводе, сказал жене:
— Уже сиди тогда дома, я нас обеспечу. Всё равно давно понятно, что цифры — это не твоё.
В его голосе, когда он произносил это, прозвучало плохо скрытое раздражение. В глубине души Марина подозревала, что давно уже надоела Николаю, просто он не решается ей об этом сказать. Живёт с ней по привычке, как с соседкой.
Она боялась того дня, когда Николай объявит о своём уходе, и всеми силами пыталась отсрочить этот момент. Но что она могла сделать? Как вообще могла повлиять на мужа?
Взгляд Марины случайно упал на настенное зеркало — пыльное, его неплохо бы протереть. Потом она всмотрелась в своё отражение. Лицо усталой женщины средних лет с потухшими глазами и бледной кожей. Она коснулась волос: тоже тусклые, хотя и чистые — в неопрятности её не упрекнёшь.
Так в чём же дело? Может, всё от слабого здоровья? Или она больна душой, той самой пресловутой русской тоской, от которой нет лекарства?
Прошлым вечером Марина предприняла очередную робкую попытку сблизиться с мужем. Позвала Николая в театр, придумав историю о том, что билеты купила Таня. Она побоялась признаться, что приобрела их на свои, — вдруг Николай ещё и в расточительности обвинит.
Ничего не вышло. Николай играл в компьютерную игру, привычно прикрывая это «неотложными делами». Наивно считал, что Марина ни о чём не догадывается. При её появлении он свернул игру и разговаривал с плохо скрываемым раздражением — видно было, что только и ждёт, когда она уйдёт.
Какой уж тут театр!
— Может быть, нам развестись? — спросила Марина у собственного отражения.
Отражение промолчало. Черты на лице женщины в зеркале исказил испуг. Девушка в стекле боялась остаться одна. Жалкое зрелище.
И всё‑таки что делать с билетами в театр? Сдать их уже нельзя — надо было раньше об этом думать. А идти одной не хотелось.
Таня, к тому же, действительно была занята: уехала с семьёй в отпуск. Марина поразмышляла несколько секунд, и тут её осенило. Она вышла в подъезд и постучала в соседнюю дверь.
— Кто там? — через целую минуту донёсся старческий голос.
Марина знала, что соседке тяжело ходить, но отступать не собиралась.
— Антонина Степановна, это я, Марина. Откройте, пожалуйста!
Стук в эту дверь до сих пор отзывался в душе Марины болью — пусть теперь и фантомной. Когда‑то здесь жил Пашка с отцом, потом отец умер, а о Пашке словно земля забыла. Говорили, что он приезжал на похороны, но Марина об этом точно не знала: на кладбище она тогда не поехала. Квартира ещё пару лет пустовала, пока её не купили какие‑то люди и не переселили сюда свою бабушку.
Наверное, старушка им мешала, хотя Марина искренне не понимала, как такое вообще возможно. Антонина Степанна в свои семьдесят пять оставалась неунывающей, довольно бойкой и резвой женщиной. Если бы не больные колени, она, наверное, и в походы ходила бы — это было её юношеское увлечение. Став домохозяйкой, Марина лишилась большинства знакомых и часто заходила к соседке просто посидеть за чаем.
Наверное, так и начинается старость: прочие увлечения растворяются, не оставляя следа.
— Антонина Степановна, я предложить вам хотела… Давайте сходим с вами в театр, — решилась она.
— В театр? — женщина мечтательно улыбнулась. — Ой, Мариночка, если бы ты знала, какую ностальгию вызывает у меня это слово. Я в последний раз была в театре лет двадцать назад, когда ещё Юра мой был жив, мы на «Чайку» ходили.
«Я, наверное, примерно так же давно там была», — нервно усмехнулась Марина. — Сегодня тоже пойду. Так что вы со мной?
— А как же Коля?
— А у Коли работа, он не может, — отмахнулась Марина.
Антонина Степановна опустила глаза и вздохнула:
— Да я бы с радостью, Мариночка. Только билеты теперь дорогие. Куда уж мне…
— Коля за всё заплатит, — поспешно заверила её Марина.
Про себя она отметила, что слово «заплатит» прозвучало как‑то двусмысленно.
— Ну, если так, спасибо ему, конечно. А я тогда солений тебе дам, чтобы хоть как‑то отблагодарить. Ты же знаешь, огурчики у меня — объедение.
— Знаю. Спасибо вам. Тогда пойду готовиться. В пять часов за вами зайду. А за ноги не беспокойтесь: до театра доедем на такси, с комфортом.
Пригласив соседку, Марина испытала странные, почти забытые ощущения. Свобода. Непослушание. Будто она наконец сделала что‑то по‑своему, что‑то давно желанное. В самом деле, почему бы не взять с собой соседку? Если Николаю так нравится «работать» — пожалуйста. Но билеты ведь не должны пропадать. Тем более на них потрачены деньги, которые, по его словам, достаются ему с огромным трудом.
Марина открыла шкаф и задумалась. Она так давно не выбиралась ни на какие культурные мероприятия, что почти забыла, как туда одеваются. Нужно было красивое платье — но подойдёт ли что‑то из старых вещей? Или такое уже не носят?
Она помедлила мгновение, а потом набрала Танин номер. Не слишком красиво отвлекать подругу на отдыхе, но обратиться Марине было больше не к кому. Тем более Татьяна всегда обожала такие «примерочные» разговоры.
Успокоив себя этой мыслью, Марина приложила телефон к уху, и после пары гудков Таня ответила:
— Привет! — радостно воскликнула она. — Хорошо, что ты позвонила. Я тут со скуки умираю.
— Со скуки? — удивилась Марина. — Ты же на отдыхе.
— Я‑то да, но мой благоверный умудрился чем‑то отравиться в кафе и уже второй день отлёживается, а я, как верная жена, сижу рядом. Столько уровней в «Тетрисе» прошла — не сосчитать. Дети с аниматорами носятся, так что тебя мне очень не хватает, я жалею, что не могу поболтать с тобой вживую.
— Спасибо. Ты успокоила мою совесть, — улыбнулась Марина. — А то я всё думала: звонить тебе или нет.
— Да, конечно, звони хоть ночью. Что случилось?
— В театр собираюсь, но не знаю, что надеть. Поможешь?
— В театр? — ахнула Таня. — Ну наконец‑то! А я боялась, ты совсем там протухнешь со своими кастрюлями. Конечно, помогу. Так, из чего выбираем? Подожди, сейчас перейду на видеосвязь, покажешь, что у тебя есть.
Марина включила лампу, чтобы в комнате стало светлее, распахнула дверцы шкафа и направила камеру внутрь.
— Я выбираю между этим синим платьем и чёрным. Ещё есть брючный костюм.
— Брючный костюм сразу отметай, можешь даже не показывать, — нахмурилась Таня. — Ты же на свидание идёшь, а не на собеседование.
«На свидание. С семидесятипятилетней бабушкой», — едва не сорвалось с языка у Марины, но она вовремя прикусила его, чтобы не расстраивать подругу.
Лицо Татьяны стало серьёзным, сосредоточенным, словно она решала важнейшую задачу, от которой зависит судьба мира. Ошибётся — и всё рухнет. Марина расцеловала бы подругу, если бы могла: кто ещё так о ней заботится? С тех пор, как не стало отца и бабушки, а Николай с головой ушёл в работу, не нашлось на всей планете ни одного человека, которому было бы по‑настоящему дело до её жизни.
— Чёрное… — протянула Таня. — Маленькое чёрное платье всегда в моде, но… Извини меня, Марин, мне кажется, этот цвет тебя старит.
— Да? — Марина посмотрела на своё отражение. — Наверное, ты права. Я уже не та, что раньше.
— Ты не то говоришь. Ты и сейчас красавица. Просто взгляд у тебя замученный. С этим нужно что‑то делать, и поход в театр — отличный первый шаг. Я рада, что ты решилась. Так, покажи синее платье. Это то самое, в котором ты была на моём дне рождения? Вот оно — то, что нужно. Помню, как его цвет подчёркивал твои глаза. Ты была в нём неотразима.
— Спасибо, — улыбнулась Марина. — Только, по‑моему, ключевое слово в твоей фразе — «была».
— Перестань, — отмахнулась Таня. — Ты и сейчас хороша. Просто чуть подкрасься, спрячь тени под глазами. И, Марин, ну пожалуйста, улыбайся чаще.
— Я постараюсь, — кивнула Марина. — Я тебя люблю, Тань. Спасибо тебе за всё.
— Ещё скажи такое — я расплачусь, — фыркнула подруга. — Лучше соберись как следует и будь этим вечером просто королевой красоты. Хотя ты и так королева, просто забыла об этом.
Этот звонок помог Марине куда больше, чем она ожидала. Таня не только выбрала ей платье, но и будто вернула давно утраченную уверенность в себе. Это было дорого.
К пяти часам Марина уже была полностью готова. Она, казалось, не налегала на косметику — чуть подчеркнула глаза, слегка накрасила губы. Но разница между той утренней Мариной и той, что смотрела на неё из зеркала сейчас, была ошеломительной. Марина почувствовала, что снова нравится себе. Будто после разговора с подругой сбросила лет десять.
— Антонина Степановна, вы готовы? — позвала она, выйдя в подъезд.
— Уже иду, Мариша, сейчас, — донеслось из‑за двери.
Когда соседка появилась на лестничной площадке, Марина невольно всплеснула руками. Не она одна успела преобразиться за эти часы. Антонина Степановна тоже постаралась: из бабушки в цветастом халате она превратилась в интеллигентную женщину, аккуратно одетую, с завитыми кудрями.
— Антонина Степановна, да вы просто помолодели!
— Старалась, Мариночка, старалась, — лукаво улыбнулась та. — Там кавалеры будут. Я ж давно на люди не выходила, надо же себя показать.
Марину позабавил её боевой настрой, и она кивнула:
— Ну так пойдёмте и покажем. Такси уже ждёт.
Она и не представляла, как сильно ей всего этого не хватало: театрального фойе, гомона голосов, радостных лиц, музыки. Татьяна была права, когда ругала её за превращение в домохозяйку. Та, прежняя версия Марины, была неинтересна ей самой. Нынешняя же — интриговала. Марина и сама не знала, чего ждать от незнакомки в зеркале с озорным блеском в глазах.
— Наши места в правом ряду, — сообщила она, заглядывая в билет.
Антонина Степанна одобрительно улыбнулась:
— Это что же, я зря очки взяла? Ну спасибо, Маришка, ты мне лет двадцать скинула. Эти окуляры меня только старят.
Они устроились на своих местах. Занавес поднялся, спектакль начался. Марина поймала себя на том, что почти не следит за сюжетом, а просто наслаждается атмосферой: шорохом, светом, голосами со сцены. Она даже порадовалась, что Николай не пошёл с ней. Вряд ли он испытывал бы такой детский восторг. Скорее сидел бы нахмурившись, посматривал на часы и портил настроение и себе, и ей. Может, и правда не стоит спасать человека, если он сам этого не хочет.
А потом Марина почувствовала на себе взгляд. Ощущение было почти физическим — словно кто‑то касался её глазами. Она какое‑то время терпела, стараясь не ёрзать, но в конце концов не выдержала и обернулась.
Шок оказался таким сильным, что Марина забыла о правилах приличия и тихо выдохнула:
— Пашка?
Кто‑то из зрителей шикнул, даже Антонина Степановна удивлённо шепнула:
— Ты чего, Мариш? Потише.
Марина заставила себя снова посмотреть на сцену, но сердце глухо бухало в груди. Это лицо не могло быть миражом, не могло просто так, спустя столько лет, привидеться ей в полутьме зала. И всё же… Что Пашке делать в провинциальном театре? Причём именно в тот вечер, когда сюда пришла она? Наверняка он теперь в Москве, стал директором заводов, дворцов, пароходов — как мечтал его отец. И думать забыл о захолустном городке, где родился.
Ей до боли хотелось обернуться ещё раз, чтобы убедиться, но она не решилась. И боялась даже не недовольных шиков зрителей, а того, что окажется разочарована. Вдруг это совсем не Пашка, а просто похожий на него незнакомец? А если всё‑таки он? Ещё неизвестно, какой вариант страшнее.
Сидеть смирно становилось невыносимо. Марине всё казалось, что незнакомец продолжает не отрываясь смотреть на неё. Но, к счастью, вскоре объявили антракт.
Артисты ещё не успели увернуться за кулисы, а Марина уже была у выхода из зала. Она даже мысленно порадовалась, что не надела туфли на высоком каблуке: в таких она непременно бы растянулась на ступеньках.
Сзади послышались торопливые шаги. Марина всё‑таки не ошиблась. Этот голос она узнала бы из тысячи — слышала его во сне, в тех снах, где ей снова и снова повторяли, что они не будут вместе.
Она медленно обернулась. Пашка шёл к ней, и на его лице отражался тот же шок, что и на её собственном.
— Это всё‑таки ты, — сказал он.
— Наверное, то же самое должна сказать и я, — согласилась Марина.
От волнения голос у неё прозвучал грубее, чем ей хотелось. К её удивлению, Пашка слегка смутился.
— Может, выйдем в буфет, поговорим? — предложил он.
Они действительно загораживали проход другим зрителям, остановившись посреди прохода. Марина кивнула:
— Пойдём.
Она бросила взгляд на Антонину Степанну, но та только благожелательно махнула рукой. Как восприняла старушка эту неожиданную встречу, Марина не знала, но выглядела она совсем не ошеломлённой.
Марина шагала рядом с Пашкой и украдкой поглядывала на него. Казалось, за те годы, что они не виделись, её школьный приятель ещё выше вытянулся, раздался в плечах — просто настоящий великан. А лицо осталось прежним, добрым, только морщины на лбу добавились. Похоже, жизнь его не слишком баловала.
— Я люблю атмосферу буфетов, — улыбнулся Пашка, когда они встали в очередь. — Школу напоминает.
— В нашей школе буфета не было, — возразила Марина. — Только пирожки.
— Зато с мясом. Тебе купить беляш?
Марина неожиданно для самой себя рассмеялась. Ещё час назад она чувствовала себя серьёзной дамой, красавицей, почти леди. А теперь стояла в очереди за беляшами и вспоминала школьные годы, от которых столько лет старалась отгородиться.
— А давай, — кивнула она. — Когда ещё я окажусь в подобном месте?
Пашка расплачивался, а Марина тем временем размышляла, с кем он сюда пришёл. Если с женой — почему так легко её оставил? Или всё‑таки один?
«А почему тебя вообще это волнует?» — одёрнула она себя.
Павел обернулся, протянул ей беляш и картонный стаканчик.
— Капучино. Надеюсь, ты такой пьёшь.
— Последние несколько лет я пью только растворимый кофе из банки, — пробормотала Марина. — Но всё равно спасибо.
Они отошли к свободному столику и принялись есть. К удивлению Марины, тишина, воцарившаяся между ними, не казалась неловкой. Будто они так и остались добрыми друзьями, расстались не двадцать лет назад, а совсем недавно — спокойно, без драмы.
— Ты что здесь делаешь? — первой не выдержала Марина: она боялась, что антракт закончится, а они так и не успеют сказать друг другу ничего важного.
— Пришёл спектакль посмотреть, — усмехнулся он.
— Да нет, я не про театр, а про город. Разве ты не в Москве живёшь?
Павел качнул головой:
— Нет. Уехал оттуда сразу после института. Отец умер — я вернулся сюда.
— Значит, Москва так и не полюбилась?
— Похоже на то. Чтобы жить в столице, нужен более пробивной характер. А у меня такого никогда не было.
— Но не похоже, что ты бедствуешь, — заметила Марина.
Она не очень разбиралась в мужской одежде, но костюм на Павле явно был не с рынка, да и часы на запястье выглядели серьёзно. На такие некогда заглядывался Николай, пока не понял, что подобные аксессуары идут начальникам, а не тем, у кого их цена равняется половине месячной зарплаты.
— В провинции устроиться проще, — пожал плечами Павел.
Марина только усмехнулась:
— Ну, будь по‑твоему. Многие бы с тобой поспорили, но я этого делать не стану.
— И правильно, — согласился он. — Мы же не для того встретились, чтобы о работе говорить.
— А для чего тогда? — она приподняла бровь.
— Не знаю. Давай лучше о чём‑то приятном. Например, покажи мне свои картины.
— Я не рисую, — сухо ответила Марина.
Павел удивлённо посмотрел на неё:
— С каких это пор?
— Со школы. Вдохновения нет.
Он немного помолчал, потом тихо сказал:
— Жаль. Между прочим, я до сих пор храню твои рисунки.
— Какие ещё рисунки?
— Тот, где ты нарисовала меня и Таню. Обещала дорисовать себя потом, но так и забыла.
Марина действительно не помнила этот эпизод. С тех пор, как Паша уехал, она всеми силами пыталась стереть его из памяти и уж точно не думала о каком‑то там незавершённом рисунке.
— Я покажу тебе его как‑нибудь, — продолжил Павел. — Может быть, именно он вдохновит тебя снова взяться за карандаш.
«Нет, это невозможно», — хотела отрезать Марина, но сдержалась. Пришлось бы объяснять и всё остальное, а ей совсем не хотелось сейчас раскладывать свою жизнь по полочкам.
Однако отделаться от Пашки оказалось не так‑то просто.
— А где ты сейчас работаешь? — поинтересовался он. — Кем?
— Работаю поваром и уборщицей у себя дома, — ответила Марина.
— Тебе не нравится быть домохозяйкой? — осторожно уточнил Павел. — Когда я впервые увидел тебя в зале, подумал, что ты счастлива. А теперь уже не уверен.
— Да живу, как все, — уклончиво произнесла Марина. — Скучно.
— А ты почему пришла одна? Твой муж не любит спектакли?
— А ты почему пришёл один? Жена твоя не любит? — парировала она.
Павел усмехнулся:
— Моя жена ушла от меня лет десять назад. Понятия не имею, где она теперь и что она любит.
Сказал он это без тени грусти: казалось, давным‑давно смирился с разводом и не особенно вспоминает бывшую.
— Кстати, где ты сейчас живёшь? — спросила Марина, перенося разговор на другую тему. — Почему продал квартиру, в которой родился и вырос? Не жалко детских воспоминаний?
— В моём детстве было мало такого, что хотелось бы хранить, — ответил Павел. — Да и я предпочитаю жить за городом, ближе к природе.
— Разумно, — кивнула Марина. — Но, по‑моему, ты всё равно что‑то недоговариваешь.
— Ну, разве что чуть‑чуть, — усмехнулся он. — Я знал, что ты продолжаешь жить в том доме с мужем, и решил, что моё присутствие за стеной будет странным.
Марина удивлённо на него взглянула:
— Почему?
К её удивлению, этот представительный и уверенный в себе мужчина вдруг смутился.
— Тогда, в школе, я ведь был влюблён в тебя. И подумал…
— Ох, это было так давно, — улыбнулась Марина. — Я уж и забыла.
В отличие от истории с рисунком, сейчас она лгала. Не забыла ни выпускного вечера, ни того, как Павел сказал ей прощальные слова на поляне в лесу. Неделя редко проходила, чтобы она не вспоминала об этом. Иногда ненавидела Пашу, иногда жалела, что из их юношеской любви ничего не вышло.
И вот теперь он сидел рядом, пил кофе из бумажного стаканчика, а ей нечего было ему сказать. Будто та любовь и правда оказалась миражом.
Марина прижала ладонь к груди и едва заметно поморщилась.
Она чувствовала совсем не так, как пыталась показать. До сих пор жалела о той давней неудаче и остро ощущала боль утраченной любви.
Зрители стали возвращаться в зал. Марина кивнула Павлу:
— Пойдём, а то опоздаем.
На этот раз она не захотела идти рядом. Стремилась ускорить шаг, отдалиться от него хотя бы на пару шагов. Павел, словно угадав её настроение, немного отстал.
Когда Марина вернулась на своё место, Антонина Степановна, весело сверкая глазами, наклонилась к ней:
— Что, знакомый твой?
— Да. Бывший одноклассник.
— Какой представительный! Сразу видно — в люди выбился.
— Это он. Раньше жил в вашей квартире, — сказала Марина и тут же пожалела, что проговорилась. — Мы с Пашкой были соседями.
— Да что ты говоришь, интересно… — Старушка обернулась и с любопытством посмотрела на Павла. — А у него лицо доброе. Хорошо бы вам двоим почаще общаться.
— Антонина Степановна, я же замужем.
— Ну и что? — старушка наивно захлопала глазами. — Я же подружески имела в виду.
Марина снова почувствовала на себе взгляд Павла, но теперь он уже не ранил её так, как в начале спектакля. Она даже смогла погрузиться в действие, оценить игру актёров и в финале вежливо похлопать вместе со всеми.
Когда они с Антониной Степановной шли к гардеробу, Павел снова оказался рядом и вежливо улыбнулся старушке:
— Здравствуйте.
— Здравствуй, — кивнула та, разглядывая его. — Ты Маринин друг?
— Можно и так сказать. Школьный приятель, бывший сосед.
— А я её нынешняя соседка, — с достоинством представилась Антонина Степановна. — Живу теперь в твоей квартире. Можешь звать меня тётей Тоней.
— А я Паша. Очень приятно познакомиться, тётя Тоня.
Марина протянула гардеробщице номерки и с некоторым удивлением наблюдала, как эти двое мгновенно нашли общий язык. Казалось, они знакомы не пару минут, а долгие годы.
— Вас подвезти? — спросил Павел, когда все трое оделись и направились к выходу.
— Спасибо, не нужно, у нас есть машина, — отозвалась Марина.
— Такси, — невозмутимо уточнила Антонина Степановна.
Слова были сказаны просто, но Марине показалось, что за этой «поправкой» скрывается вполне осознанный умысел.
— Зачем вызывать такси, ждать, мёрзнуть, когда нам по пути? — искренне удивился Павел. — Садитесь, подвезу.
Увидев его машину, Антонина Степановна восторженно ахнула. Марина тоже едва удержалась, чтобы не выдать своего удивления. Автомобиль напоминал бронированный танк и, по всей видимости, стоил огромных денег.
— Впечатляет, — только и сказала она.
— Я люблю ездить на рыбалку в такие глухие места, где потише и поспокойнее, — объяснил Павел. — А там дороги разные попадаются. Тут такая машина очень кстати.
Он галантно открыл дверь перед Антониной Степановной и помог ей устроиться на сиденье. Марина села сама. Забота Павла была ей приятна и одновременно заставляла держать оборону. Она не понимала, чего он добивается, а главное — чего хочет от него она сама.
К счастью, дорога до дома прошла спокойно. Павел и Антонина Степановна оживлённо обсуждали спектакль, вспоминали забавные моменты, подмечали детали. Марине почти не приходилось вмешиваться — она лишь изредка вставляла реплики, соглашаясь или добавляя своё впечатление.
У дома Павел остановился, помог Антонине Степановне выбраться из машины и проводил её до подъезда.
— Сто лет тут не был, — тихо сказал он, рассматривая знакомые с детства синие стены и ряды почтовых ящиков.
Марине почудилось в его голосе лёгкое эхо ностальгии.
— Можно я напишу тебе по поводу картины? — спросил он уже у её двери.
— Лучше не надо. Я же сказала: не рисую больше.
— Всё равно напишу, — упрямо ответил он.
Марина только пожала плечами. Раньше Паша не был таким настойчивым.
В квартире было темно и тихо — Николай ещё не вернулся. Марина огляделась и с удивлением подумала, что отсутствовала всего несколько часов, а ощущение такое, будто её не было целую жизнь. Поход в театр её изменил. Или дело было не в театре, а во встрече с первой любовью?
Николай тем временем провёл вечер тоже не в одиночестве. О какой работе могло идти речь — он и не думал о ней. Он был в гостях у Ани, которая искренне радовалась каждому его появлению. Сначала она накормила его вкусным ужином — по всему было видно, что заказанным из ресторана. Потом они, как подростки, носились по квартире, он даже какое‑то время гонялся за ней, смеясь.
Когда к десяти часам стало ясно, что пора расходиться, Аня печально вздохнула:
— Ну вот, опять ты уходишь. Время пролетело так быстро.
— Не переживай, зайка, — улыбнулся Николай. — Послезавтра снова зайду.
— И опять на два часа? — Аня обиженно сморщила нос. — Когда ты уже разведёшься со своей скучной? Сам же говорил — ни лица, ни фигуры.
«Зато квартира есть», — подумал Николай, но вслух, конечно, этого не сказал. Чмокнул Аню в лоб:
— Скоро. Надо только продумать, как лучше всё устроить.
Он на секунду задумался и добавил:
— Знаешь, у меня тут идейка появилась. Помнишь, я говорил, что у нас намечается праздник? День рождения фирмы, будут отмечать с размахом, живую музыку пригласят.
— Помню, — кивнула Аня. — Ты ещё говорил, что туда рекомендуется приходить парами. Свою мегеру поведёшь?
— Нет. Тебя, — спокойно ответил он.
Аня округлила глаза:
— Как это?
— Представлю тебя как свою супругу. Её всё равно никто в лицо не знает.
— Даже не знаю… — протянула она, кокетливо морща нос. — Всё это как‑то…
— Как? — усмехнулся Николай. — Ты же сама хочешь стать моей женой. Вот и будет прекрасная возможность порепетировать.
Аня подождала для вида ещё пару секунд, будто взвешивая «за» и «против», а потом с радостным визгом бросилась ему на шею:
— Ну конечно, я согласна!
— Тогда в следующую пятницу в шесть поедем с тобой на бал, — торжественно объявил он. — Надеюсь, моя принцесса будет на высоте.
Он и сам понимал, что говорит полную чепуху, но именно такую, какую девушки любят слушать. Набросай ей побольше сладких комплиментов — и она твоя без остатка.
Подъезжая к дому, Николай всё ещё вполголоса мурлыкал что‑то себе под нос. Но у подъезда его настроение будто кто‑то выключил. В квартире его ждала жена, и мысль об этом раздражала. За годы она успела ему до такой степени надоесть, что он ловил себя на отвращении ещё на лестничной площадке.
Он нехотя поднялся, приоткрыл дверь — и замер. В квартире звучала музыка: что‑то тихое, мелодичное, из старых песен о любви. Марина уже очень давно ничего не включала.
Он заглянул на кухню. Жена сидела за столом с чашкой чая. На ней было её обычное домашнее платье — всё привычно, до мелочей. Но в то же время что‑то в Марине стало иным.
— Будешь ужинать? — спросила она.
— Нет, спасибо, — покачал головой Николай. — Я перекусил бутербродами.
— Что‑нибудь случилось? — Марина посмотрела на него внимательнее.
Она сама ещё не решила, как реагировать на то, что узнала, но и смотреть на мужа спокойно пока не могла.
— Да нет… — начал он, но осёкся.
Он сам толком не понимал, что его смутило: лёгкий аромат духов, к которому он отвык, блеск аккуратно уложенных локонов — Марина давно не завивала волосы. И что‑то ещё, неуловимое, в её взгляде.
— Если устал — ложись спать, — спокойно сказала Марина. — Я ещё посижу немного и тоже лягу.
Николай пожал плечами и отправился в ванную. Радио негромко играло всё ту же песню о любви.
К удивлению Марины, на следующее утро Павел действительно написал. Нашёл её в соцсетях и прислал фотографию рисунка с короткой подписью: «Помнишь?»
Марина невольно улыбнулась, рассматривая своё давнее творение. Пашка и Таня — такие молодые, сияющие, улыбки до ушей. И всё же в улыбке Паши угадывалась едва заметная печаль. Как она могла этого не увидеть тогда, когда рисовала? Наверное, он уже тогда знал, что скоро уедет, вот и попросил её написать этот портрет — оставить память. Память о ней.
«Какие мы были молодые», — написала Марина.
«Да и сейчас вроде не старики, — ответил Павел. — Но тогда мы были счастливее».
«Может быть, сходим в эти выходные в театр? — без лишних переходов набрал он. — Просто так, по‑дружески. И тётю Тоню с собой возьмём».
Марина долго смотрела на экран, не решаясь отвечать. Потом всё‑таки набрала:
«Я, наверное, не смогу. У меня ведь муж».
Пальцы сопротивлялись, сообщения не хотелось отправлять, но она нажала на кнопку.
Павел тоже не ответил сразу. Когда его сообщение наконец пришло, там было всего две фразы:
«Ты всё‑таки подумай».
О чём тут было думать? Марина ненавидела себя за это, но отчаянно хотела увидеть Пашу ещё раз. И одновременно здравый смысл шептал, что так нельзя.
В тот день Николай вернулся рано, около семи. Если бы Марина не была так погружена в свои мысли, то заметила бы: он тоже какой‑то не такой, как обычно. Сосредоточенный, напряжённый. Даже телефон, который всегда таскал с собой, оставил на столе, отправляясь в ванную.
Марина стояла у плиты, помешивая суп, и сначала не обратила внимания на лёгкую вибрацию. Потом телефон зажужжал снова и снова — сообщения приходили одно за другим.
Она отложила ложку и замерла. А вдруг по делу? Вдруг звонят с работы, что‑то срочное? Посмотреть или нет? Это будет предательством?
Вибрация не прекращалась. Наконец Марина не выдержала. Взяла телефон как раз в тот момент, когда пришло новое сообщение. На экране высветилось фото: молоденькая рыжеволосая девушка позирует в примерочной, выгнувшись перед зеркалом и сложив губы «бантиком».
Подпись гласила: «Ну как тебе это платье? Лучше предыдущего? Или мне больше подходит красный?»
Следом шли смайлики в виде губ. Похоже, незнакомка собиралась зацеловать Николая до смерти.
Марина аккуратно положила телефон обратно и отступила, как от чего‑то грязного. Что это только что было? У Николая… любовница? Другого объяснения просто не находилось.
Николай вышел из ванной через полчаса — расслабленный, мечтательный. Теперь Марина почти не сомневалась, о ком он думает. Ей стало мерзко.
— Ужин готов? — спросил он на ходу.
— Скоро будет, — коротко ответила Марина и повернулась к нему спиной.
Она не подняла глаз, боясь, что по лицу выдаст всё, что знает.
Он кивнул, взял со стола телефон, прихватил печенье и ушёл в комнату.
Марина села на стул и расплакалась. Выплакалась до головной боли, до сухих рыданий, а потом, вытерев слёзы, взяла собственный телефон и написала Павлу:
«Я готова пойти с тобой в театр».
На этот раз она уже не испытывала прежнего смущения. Два дня раздумий о предательстве мужа выжгли в ней всё лишнее. Внутри что‑то оборвалось и перегорело. Ей стало всё равно. Может, Паша и прав — никто не запрещает им общаться как друзьям.
Теперь, когда Тани не было рядом, ей не хватало хоть чьего‑то живого участия.
— Кажется, ты о чём‑то думала весь спектакль, — заметил Павел, когда они вышли из зала во второй раз. — Почти не следила за сюжетом, я видел.
Марина кивнула:
— Да. Верно.
— Что‑то случилось?
— Я собираюсь разводиться с мужем, — спокойно сказала она.
В его взгляде мелькнул немой вопрос, и Марина поспешила добавить:
— Это не из‑за тебя. Просто он оказался предателем. Я больше не хочу с ним жить.
Павел некоторое время молчал, потом тихо сказал:
— Если хочешь, можем поехать куда‑нибудь ещё. Я сегодня никуда не тороплюсь.
— Я тоже, — грустно улыбнулась Марина. — Торопиться мне не к кому. Никто меня не ждёт.
Он кивнул, и они поехали в сторону набережной. Осенью людей там было немного, но гулять всё равно было приятно. Плеск волн приглушал её тоску, делал боль тише, терпимее.
— Спасибо, — сказала Марина, принимая из его рук стаканчик с клюквенным чаем. — Я люблю этот вкус.
Павел только кивнул, и они пошли вдоль парапета. Марина боялась лишним словом спугнуть хрупкое равновесие, но Павел сам нарушил молчание:
— Я так и не извинился перед тобой за то, что тогда уехал. Если бы ты знала, как я об этом жалею. Слабак я был — побоялся пойти против отца.
— Тебе тогда было восемнадцать, — возразила Марина. — Многим в этом возрасте страшно.
— Другие в восемнадцать подвиги совершают, — криво усмехнулся он. — А я…
— А я жалею, что не остановила тебя, — перебила его Марина. — Не сказала, что тоже тебя люблю. Может, тогда ты бы остался.
— Наверное, — мягко улыбнулся Павел. — Хотя кто знает. Может, если бы я перебрал с шампанским на выпускном, точно сказал бы отцу всё, что думаю.
Они прошли ещё немного молча. Наконец Павел решился:
— Ты говорила, что собираешься разводиться. Может, это значит, что мы могли бы попробовать начать всё сначала?
— А ты по‑прежнему этого хочешь? — спросила Марина.
— Мне кажется, я хотел этого все двадцать лет, — ответил он. — Давно надо было приехать. Выломать дверь твоей квартиры, спустить твоего подлеца‑мужа с лестницы… Я просто думал, что ты счастлива.
— Ты что, следил за моей жизнью?
— Нет. Только иногда смотрел твои фотографии в соцсетях. Но ты выкладывала их редко.
— Потому что выкладывать было нечего, — пожала плечами Марина. — Кажется, моя жизнь закончилась не в тот момент, когда я узнала об измене мужа, а гораздо раньше. Несколько лет назад.
— Тогда что? — тихо спросил он. — Твой ответ — «да»? Мы попробуем всё исправить?
Марина посмотрела на тёмную воду, в которой отражались редкие фонари, потом медленно кивнула. И сразу, почти физически ощутила, как тяжесть, давившая на плечи, стала легче. Будто в груди открыли окно, и туда наконец ворвался свежий воздух.
Николай заехал за Аней пораньше, чтобы отвезти её на корпоратив. Девушка уже поджидала его — яркая, как новогодняя ёлка, в зелёном платье, выгодно подчёркивающем цвет её глаз, и с кучей украшений на запястьях и шее.
— Ну, как я тебе? — спросила Аня, вертясь перед Николаем.
— Сногсшибательно, — выдохнул он.
— Эй, с ног падать ещё рано. Мы ещё даже не выпили и не потанцевали под живую музыку, которую ты обещал, — Аня щёлкнула его по носу и подмигнула. — Ну, поехали.
Они прибыли в ресторан одними из первых, и Аня принялась озираться с любопытством, как ребёнок, впервые попавший в цирк.
— А здесь круто, — призналась она. — И цены, наверное, соответствующие.
— У Бороды денег куры не клюют, — подтвердил Николай. — Для него это мелочи.
— А почему, кстати, ты всё время называешь его так, Борода? Он что, на Льва Толстого похож?
— Да нет, — усмехнулся Николай, — просто фамилия такая забавная. Бывает.
В зале уже собирался народ, появился ведущий, а начальника всё не было. Аня толкнула Николая локтем:
— А это кто такая? Лицо какое-то немного знакомое.
Николай посмотрел, куда указывала девушка, и чуть со стула не упал. Ещё бы. Ане лицо этой женщины знакомо не было, а вот Николай узнал её сразу: это же Марина. Как‑то Аня просила показать ей фотографию жены, и Николай поддался, нашёл какой‑то снимок в телефоне. Марина там выглядела не лучшим образом, была снята в домашней обстановке; теперь же она совершенно преобразилась. Глядя на эту красотку в вечернем платье, Николай никогда не узнал бы в ней свою жену, скорее решил бы, что это приглашённая актриса — настолько она была красива.
Однако шок Николая усилился, когда следом за Мариной в зал вошёл Борода.
— Ай, муж у неё ничего, — заметила Аня.
— Да какой ещё муж? — просипел Николай. — Это же мой начальник.
— Ну и что? Он что, разве не женат? Это что же, его любовница? — Аня сыпала вопросами, не переставая, а Николай её уже не слышал.
Да и что тут можно было ответить.
«Я понятия не имею, почему моя жена идёт под ручку с начальником. Даже стыдно как‑то», — мрачно подумал он.
Марина и Борода, Павел Александрович, тем временем сели за стол рядом, так близко друг к другу, что у Николая зубами заскрипело от злости. Они ещё и улыбались, взглядами обменивались, будто супруги или, правда, любовники.
Не будь это его начальник, он бы точно подошёл и вызвал его на разговор. А так…
Начался праздничный банкет. Ведущий, как завзятый тамада, сыпал шутками, развлекал гостей, звучали поздравления в адрес именинника. Потом ведущий обратился к Марине:
— А вы, таинственная спутница именинника, что можете пожелать Павлу Александровичу?
Марина улыбнулась, посмотрела на него:
— Ну, в первую очередь нужно сказать, что я не таинственная спутница, а невеста Павла Александровича…
Дальше Николай уже не слышал: в ушах у него зашумело, он был близок к обмороку.
Павел с Мариной сбежали с праздника пораньше, не захотели засиживаться в ресторане допоздна. Громкая музыка действовала Марине на нервы, а толпы людей, разглядывающих её, раздражали ещё сильнее. Она впервые поняла смысл фразы «Счастье любит тишину». Чужое внимание её только тяготило. Присутствия в зале Николая Марина даже не заметила.
— А ты удивила меня, — с улыбкой заметил Павел, когда они вышли из ресторана и сели в машину.
— Чем же это?
— Ну, вообще‑то это я должен был сказать, что ты моя невеста. Ты меня опередила, даже обидно.
— А может быть, я сама хотела объявить на весь свет о том, что ты мой жених, — улыбнулась Марина. — Позволь мне такую маленькую слабость.
— Кстати, на следующей неделе Татьяна вернётся. Представляешь, какая шумиха поднимется, когда она обо всём узнает.
— Ну, если Татьяна осталась такой же неугомонной, какой была и раньше, то от грандиозной подготовки к свадьбе нам точно не отделаться, — улыбнулся Павел. — Но только сначала будет развод, — вздохнула Марина.
— Ладно, — как говорила героиня «Унесённых ветром», — подумаю об этом позже, а сейчас лучше посмотри, что я нарисовала, — и она показала Павлу фотографию на экране телефона.
Это был старый рисунок, который когда‑то передал ей Павел, только теперь немного изменившийся.
— Ты нарисовала там себя, ну, наконец‑то!
— Подумаешь, совсем немного задержала работу, — усмехнулась Марина. — Всего‑то на каких‑то двадцать лет.
Теперь на картине они были втроём — Марина, Павел и Татьяна, молодые и счастливые вместе.
— Наконец‑то я могу рисовать, — сказала Марина, чувствуя, как к глазам невольно навернулись слёзы. — И всё потому, что ты вернулся.
— Получается, я увёз твой талант с собой?
— Да, получается так, — кивнула Марина.
— Прости меня. Выходит, и я в этом виноват.
— Ну, рисование — это пустяки, — махнула рукой Марина. — Главное, ты сам вернулся.
— Мы больше не расстанемся, — пообещал ей Павел.
— Я сама тебя не отпущу, — засмеялась Марина. — Хотя, думаю, опасаться мне нечего: ты уже и так стал директором, добиваться от жизни тебя больше не нужно, теперь я буду вне конкуренции.
— Да ты всегда была вне конкуренции, — мягко сказал Павел. — Просто у меня смелости не хватало это признать.
— Ну что? Куда поедем? Может быть, просто домой? — предложила Марина.
Павел задумался.
— А под словом «дом» ты имеешь в виду место, где будешь ты?
Она кивнула, и они выехали с парковки. Отправились за город, в особняк, который стал теперь домом Марины.