Андрей всегда был нерешительным. С детства. Все вокруг помыкали им: сначала мать и старшая сестра, потом школьные подруги, потом жена. Это был какой‑то замкнутый матриархальный круг, выбраться из которого он даже и не помышлял. Да что там — он толком и не осознавал, что им постоянно кто‑то манипулирует.
Мать ворчала:
— Держи своё слово. Ты же мужчина. Мужчина не может передумать. Сказал — сделал!
Незаметно для себя Андрей уже лет в двенадцать числился «главой семьи», но только на словах. Весь груз ответственности действительно лежал на нём: отец рано погиб на стройке, мать стала ворчливой фурией, а младшая сестра Лёля только и делала, что копировала её.
— Андрей, сходи за конфетами.
— Андрей, почини мой столик.
— Андрей, выключи телевизор, мне ничего не слышно, — твердило это пятилетнее существо тем же тоном, что и мать.
Он был ей братом, отцом и рабом в одном лице. С трёх лет Лёля переняла материнскую манеру обращаться с ним как с прислугой и впитала её буквально с молоком матери.
В доме только и слышно было: «Андрей, Андрей, Андрей!». С Лёлей же, напротив, мать была нежна и снисходительна:
— Моя Лёля, девочка золотая, всем бы таких дочерей, мир бы чище стал, — любила повторять она, сама толком не понимая, почему.
Причина была смешно проста: Лёля во всём её слушалась и во всём подражала.
Лёля сияла от гордости, слыша такие речи, надувалась, как мыльный пузырь. Андрей только сдержанно улыбался. Он хоть и понимал, что им помыкают, но на сестру никогда не сердился — максимум проворчит, что она мешает делать уроки и готовить ужин, но голоса не повысит. Любил её той самой отцовской любовью, которой не хватало ему самому.
Соседка качала головой:
— Ваш Андрюха ни рыба ни мясо, совсем за себя постоять не может. Вчера видела, как его пацаны со двора задирали, так он с ними по‑человечески объясняться пытался. А что там объяснять с хулиганьём? Есть такие слова, за которые, не дослушав, прямо в лицо бить надо.
— Он так воспитан, — вздыхала мать. — Всё можно решить мирно. Лично я против драк.
Андрей и старался решать всё миром. К сожалению, получалось не всегда, и его часто обижали. Длинноресый мальчишка с кудрявыми волосами, собранными в подростковом возрасте в хвост, старательно уходил от конфликтов. Мать, сама того не замечая, вырастила слишком мягкого, бесхребетного сына, который не умеет дать отпор. Она задавила его своим авторитетом, и со временем Андрей нашёл себе точно такую же любовь — Ирочку Сверидову.
Ира училась в параллельном потоке музыкального училища и слыла задирой. Андрей часами смотрел, как она музицирует, уверенный, что остаётся незамеченным. Но уже через пару недель по училищу поползли слухи, что он влюблён в Ирочку. Она, завидев его, только хмурилась: презирала всех этих «ботанов», к которым относила и Андрея.
Узнав, что он по уши в неё влюблён, Ира неожиданно перестала хмуриться. При виде Андрея её лицо светлело, менялось. Радоваться ему или насторожиться — он не знал: никаких ясных эмоций на её лице он прочитать не мог, разве что лёгкое любопытство. Ах, какая же она была красавица — звонкая, лёгкая, как утренняя роса, всегда в чём‑то невесомом, даже зимой, жаркая-жаркая.
Ночами Андрей просыпался и мечтал, как хорошо им будет вместе. А днём, приходя в училище со своей скрипкой, подолгу стоял в фойе, выискивая Ирочку взглядом.
Однажды за спиной раздался смех:
— А я здесь, Андрей!
Он вздрогнул, резко обернулся:
— Ой… Привет, Ир.
Щёки вспыхнули, сердце подпрыгнуло.
— А что ты так покраснел? — прищурилась она, откусывая зелёное яблоко. — Я это…
— Да вовсе нет, с чего ты взяла? — заторопился он.
— Щёки как свёкла, — пожала она плечами и снова вгрызлась в яблоко.
Андрей смущённо улыбнулся:
— Ну… это от неожиданности. Я тут Соньку жду, — соврал он.
— Да? Ну ладно. А я‑то грешным делом подумала, меня, — протянула Ирочка. — Ну ладно, пока, Андрюш.
— Пока, Ир, — пробормотал он ей вслед.
«Дурак, — думал он через пару минут. — Какой же я дурак, надо было пригласить её в кино». Но не пригласил ни сегодня, ни завтра, ни через год.
Зато рядом всё время оказывалась однокурсница Соня Зверева, которая мешала ему на уроках сольфеджио, но была рядом всегда. На ней он и женился через четыре года — «от безысходности», как язвительно заметила мать и с первого взгляда невзлюбила Соню.
— Я хотела блондинку, а она брюнетка, — морщилась мать.
— Мам, да ты придираешься. Какая разница — брюнетка, блондинка? Главное, чтобы человек хороший был. Ты же сама мне так говорила. А сейчас что? — смеялся Андрей.
— А сейчас я вижу, как мой сын женится на нелюбимой женщине, — фыркала она.
И, по сути, была недалека от правды. Андрей до ужаса боялся, что его никто не полюбит, что он останется один: его ведь толком никогда и не любили, а ему так хотелось быть кому‑то нужным.
Когда он увидел, как сильно нуждается в нём Соня, с какой нежностью заглядывает в глаза, он растаял. Соня улыбалась ему лучезарной улыбкой, которой не удостаивал никто другой. Нет, он не любил её, но был уверен: со временем обязательно полюбит. Люди ведь часто влюбляются ответом на чью‑то любовь, читал он, и верил, что рано или поздно это случится и с ним.
Соня не была ему противна, просто не вызывала в нём почти никаких эмоций. Разве что порой вспыхивало что‑то вроде жалости — к бездомному животному, пригревшемуся у тебя на груди. Нежность. Да, скорее это была именно нежность.
И всё равно — сейчас, ехав по вечернему проспекту, залитому огнями реклам, Андрей думал не о Соне, а об Ирочке. Как же судьба ухитрилась снова свести их. Она давно замужем, несчастна, не может уйти от мужа‑бизнесмена, но смотрит на Андрея совсем другими глазами. В её взгляде не осталось прежнего задора и снобизма, только тихая печаль — такая же, как у Сони, когда та начала догадываться, что он ей изменяет.
Нет, Соня не знала, с кем, но, возможно, что‑то чувствовала.
— Как же всё так закрутилось, Ириш, — выдохнул он в пустоту. — Наша любовь вдруг снова вспыхнула, а ты не можешь уйти от своего бизнесмена…
Машина встала в пробку. Андрей ругнулся, достал сигарету, привычно зажал её губами. Зажигалка не сработала ни с первого раза, ни со второго. На нервах он швырнул её в сторону, достал запасную. Ира ждала, а он опаздывал. Впрочем, он всегда опаздывал — и по жизни тоже.
Сегодня он ехал забирать Ирочку с новорождённой дочкой из роддома. Неделю назад ей сделали кесарево. Конечно, ребёнок был не его, а Гоши Чернова — это она сказала сразу. Андрей не удивился и не расстроился: он знал, что они не могут быть вместе хотя бы потому, что он — простой госслужащий, бывшая первая скрипка симфонического оркестра. Но сейчас было не до сантиментов: Ирочка родила.
В тот же день она вышла с ним на связь по видеосвязи.
— Как ты? — Андрей всматривался в её почти детское лицо: измученное, но красивое в робких утренних лучах, пробивающихся сквозь окно.
— Хорошо, Андрюш. Дочку родила. Пятьдесят один сантиметр, два девятьсот, представляешь? Как я родилась, точь‑в‑точь. Анфисой назвали.
— О как…
— В честь Гошиной бабушки. Угу.
— Покажи, — тихо попросил он.
На экране появилось сморщенное трогательное личико новорождённой, и сердце Андрея забилось чаще.
— Вот такие мы! — улыбнулась Ира. — Здоровенькие, красивые, кушаем хорошо.
— Молодцы, — Андрей растаял в улыбке.
— На меня похожа, правда, Андрюш?
— Ну конечно, вылитая мамка, чего уж тут, — ответил он.
Ирочка просияла.
— Андрюш, у меня к тебе большая просьба. Не смог бы ты приехать на выписку? Господин Чернов у нас послезавтра в командировку улетает, забрать нас не сможет.
— Разумеется, приеду, Ириш. О чём разговор?
— Спасибо, Андрюш, ты у меня золото. Что бы я без тебя делала? Ой, слушай, это же рабочий день будет. Ничего?
— Ничего. Отпрошусь пораньше.
— Отлично. Спасибо тебе большое, Андрюш. Слышишь, Анфиса, домой нас дядя Андрей отвезёт, так что всё хорошо. Ой, что бы я без тебя делала, даже не представляю, — приговаривала она в телефон.
Теперь Андрей вёз их домой, а в голове крутились мысли: как же круто изменилась его жизнь за последнее время. Он никогда не прекращал нежно любить Соню — той самой «братской» любовью, которой когда‑то любил Лёлю. Но как быть с Ирочкой? Куда заведёт эта порочная, а может, и святая связь?
Телефон зазвонил неожиданно. Поток мыслей оборвался, а потом, как пружина, снова рванул вперёд. Звонила Сонечка. Что сказать? «Еду забирать из роддома любовницу»? «Еду забирать из роддома любимую женщину»? Возможно, второе было правдой. В итоге он не ответил. Он за рулём, в конце концов. Потом перезвонит, скажет, что был за рулём, а едет… ну, допустим, подписывать документы. Куда? Да какая разница. Он что, обязан отчитываться за каждый шаг?
— Нет, не обязан, — буркнул он себе под нос.
Дорога к роддому казалась бесконечной. Где‑то там, на другом конце города, Ирочка с грудной малышкой на руках ждала его, и нужно было торопиться. Воспоминания накрыли новой волной: их новая встреча — случайная, на юбилее его начальницы Анны Свиридовой. Оказалось, Ирочка — её племянница. Мир оказался на удивление тесен. Он и подумать не мог, что они окажутся родственниками Анны. Мало ли Сверидовых на белом свете.
Сначала — удивление, затем лёгкий флирт, потом первое свидание, которое она сама и назначила, а он не отказался. Мог бы, конечно, но как отказать женщине, от которой столько лет без ума. Планировали просто посидеть в кафе, повспоминать прошлое, общих знакомых. Она уже знала, что он женат на Сонечке, и не собиралась «уводить его из семьи» — сама была замужем.
Однажды, после любовных утех у неё дома, Андрей спросил:
— А муж твой о нас не догадывается?
— Даже не думает об этом, — лениво протянула Ира, натягивая халат. — Гоша занят своей работой. Нет, даже так: он женат на своей работе. Так что можешь не переживать. На дуэль тебя не вызовет.
Ирочка усмехнулась.
— Да я и не переживаю, — ответил Андрей.
Это было неправдой: совесть точила его каждый день, как червь точит яблоко. Но он не хотел тревожить этим Ирочку.
— Неужели совсем не переживаешь? Ни капельки? — она выгнулась в постели, как дикая кошка, её леопардовое бельё блеснуло в полумраке.
«Хороша», — подумал Андрей. Такой можно простить всё — даже измену. Не говоря уже о «бабских истериках».
Вслух он произнёс:
— Абсолютно не волнуюсь. Чего мне волноваться? Твой муж для меня никакой угрозы не представляет. Да и дуэли вышли из моды ещё в прошлом веке.
— Но пистолет у него есть.
— Небось какой‑нибудь страйкбольный, фарфоровыми пульками. Знаем, плавали.
— А вот и нет, — обиделась Ира. — Самый что ни на есть настоящий «Беретта».
— Покажешь?
— Не‑а. Он в сейфе, а код от сейфа знает только он.
— А если вдруг с ним, с твоим Гошей, не дай бог что? Как сейф открывать будешь?
— Медвежатника найду, — отмахнулась она. — Делов‑то.
Андрей расхохотался. Она оставалась собой — взбалмошной, беззаботной, совсем не той, какой показалась ему когда‑то давно. Не жалкая Соня, а совсем другая — сильная, независимая женщина. С ней было легко. Вот ключевое слово. Без этой лёгкости существование Андрея среди людей превращалось в пытку. А Софья была тяжёлой во всех смыслах: как гиря, привязанная к его ногам. Ему даже понравилось это сравнение.
Но как быть с Маришкой и собственным будущим, которое он не мыслил без дочери, Андрей не знал.
В роддоме тишина никогда не водилась. Дети плакали, женщины шаркали по коридорам, придерживая животы, толпились у поста медсестёр с вопросами. Ирочка с Анфисой в это время готовилась к выписке. Андрей всё не появлялся. Она надеялась, что он заберёт их после обеда, но совещание у него переносили три раза, и Ира всё сидела и ждала.
Когда он наконец приехал, она подняла девочку на руки и сказала:
— Анфиса, познакомься, это наш дядя Андрей.
Андрей смущённо улыбнулся:
— Да ладно тебе, она ещё не понимает.
— Она всё понимает, Андрей! — гордо возразила Ира. — Ты недооцениваешь мою дочь.
На ней было тонкое голубое пальто и берет какого‑то неуловимого оттенка.
— Мама принесла, — смущённо пояснила Ирочка, заметив его взгляд. — Это её шапка.
— Понятно, — усмехнулся Андрей. — Да какая разница. Ты во всём красивая, Ириш. Тебя хоть в робу шахтёра одень — всё равно царица будешь.
Она чуть улыбнулась, но улыбка вышла вымученной.
— После родов женщина чувствует себя так, будто упала с пятого этажа, — строго заметила дама в медицинском халате.
— Познакомься, это тётя Валя, акушер, — представила её Ира. — Она мне очень помогла. Такая внимательная.
— Очень приятно, — кивнул Андрей.
— А мне‑то как приятно, что у нашей Ирочки такой обаятельный муж, — защебетала Валентина. — Повезло малышке с папой. Все бы были такими красивыми да заботливыми. Берегите своих девочек.
— Да я не… — начал было Андрей.
Ира резко дёрнула его за рукав.
— Спасибо, Валентина, большое человеческое спасибо, — быстро подхватил он. — И вам, и дочке нашей.
Он протянул акушерке большую коробку конфет в золотой обёртке. Конфеты были для Иры, но та глазами показала: отдай.
Когда они вышли, Андрей шепнул:
— Может, она денег ждала, а мы и не подумали?
— Может и ждала, — равнодушно пожала плечами Ира.
Андрей уже было дёрнулся обратно:
— Да успокойся ты, — снова схватила она его за рукав. — Там Чернов столько зарядил, на полроддома хватит.
— А, ну ладно…
Они едва тронулись, как акушерка выскочила на дорогу, маша руками.
— Стойте! Там вас спрашивают! Выписку не забрали, вы же просили распечатать! Подождите пару минут, я мигом. Папаша, маму с ребёнком пусть в машине сидят, чего их зря тревожить.
Андрей вышел и пошёл следом за Валентиной.
— Вот сюда, папаша. Присядьте, подождите буквально пару минут, — сказала она и скрылась в кабинете.
Дверь закрылась, и кабинет проглотил Валентину. Андрею вдруг показалось, что кто‑то трясёт его за плечо.
— Уснул? — раздался знакомый голос. — Ай‑ай‑ай, папаша. Что ж это вы, не успев родить, уже спите? Ваша дочка внизу дожидается.
— Софья?! — он не поверил своим глазам. — Ты что тут делаешь?
— Да вот мимо шла, — усмехнулась она. — Думаю, зайду Ирину поздравлю с рождением дочки. А нет, опоздала.
— А ты откуда…?
— Да знаю, Андрей. Я всё про вас знаю, — спокойно сказала она.
Андрей закусил губу.
— А почему молчала?
— Ждала, пока ты сам расскажешь. А ты молчишь, как партизан.
— А что рассказывать‑то, сама видишь, — пробормотал он.
— Вижу, папаша, вижу, — горько усмехнулась Софья.
Её неказистое, но миловидное лицо с россыпью веснушек исказилось зловещей улыбкой.
— Хватит, — выдохнул Андрей. — Ребёнок не мой. Я просто приехал забрать их из роддома, и всё.
— А вот и нет. Ребёнок как раз твой, Андрюша.
— В смысле? Как это мой? Ты что говоришь? Я же бесплоден!
Софья загадочно посмотрела на него и достала из сумочки бумагу.
— Думаю, этого ты никак не ожидал. Тест ДНК, — протянула она лист.
Андрей уставился на документ, цепляясь глазами за цифры.
— Он самый, — кивнула Софья. — Девяносто девять процентов.
— То есть… это моя дочь?
— Да. Если сомневаешься, можешь повторить тест.
— Но почему ты…
— Да просто узнала про вас и решила провести своё расследование. Вот к чему всё привело.
Дверь кабинета распахнулась, показалось довольное лицо Валентины:
— Документики ваши готовы, папаша.
— Спасибо большое, Валентина, — глухо ответил он.
Дверь снова закрылась.
— «Папаша», — фыркнула Соня. — И как мы теперь будем, а?
Он поднял глаза на Софью: родное, несчастное лицо, приклеенная улыбка и море печали за ней. Сердце сжалось от жалости. Как долго они мечтали о ребёнке и как долго им не везло — и вот теперь…
— А вот это, Андрюша, уже другой вопрос, как мы теперь будем, — сказала она. — Ладно, я домой поехала. Такси меня ждёт. А ты думай. Сонь.
— Что? — он вскинулся. — Что?
— Прости меня, — выдохнула она.
— Да ладно, что уж там…
Они вместе пошли к выходу.
— Прости, пожалуйста. Я очень перед тобой виноват. Мы что‑нибудь придумаем, я всё исправлю! — торопливо шептал Андрей.
Соня тихо рассмеялась:
— Ребёнок, знаешь ли, не рассосётся.
— Не рассосётся, — согласился он. — Но мы справимся. Мы что‑нибудь придумаем, говорю же.
— Обязательно придумаем, Андрюша, обязательно, — проговорила она тоном, каким говорят с больным ребёнком.
Это безумно раздражало его.
Через пару минут Андрей уже вёз Ирочку с Анфисой прочь от роддома, а Софья ехала на такси в другую сторону города.
— Ты какой‑то угрюмый, Андрюш. Что‑то случилось? — Ира вгляделась в его профиль. — А ну‑ка, посмотри на меня.
— Случилось, Ир, — коротко ответил он.
— Не расскажешь?
Он закусил губу. Навстречу летели огни большого города.
— Огни большого города… — задумчиво произнёс он. — Песня такая есть. Помнишь?
— Ты не ответил на мой вопрос, — напомнила Ира.
— Ах да. Конечно, расскажу. Когда доедем до дома. У нас серьёзный разговор.
— Андрюш, ты меня пугаешь.
— Ир, дома, — отрезал он.
Они почти всю дорогу молчали. На заднем сиденье тихонько всхлипывала крошечная Анфиса. Ира молчала тоже: кажется, она начинала догадываться, о чём он хочет поговорить, и её пугал предстоящий разговор.
Дома Андрей хозяйским жестом помог Ирочке снять пальто. Уложив малышку спать, она вернулась на кухню. Там он сидел в тапочках её мужа и пил горячий какао из её любимой красной кружки.
— Не возражаешь? — усмехнулся Андрей, чуть приподняв кружку.
— Да нет, конечно. У меня же три таких. Сейчас найду… — засуетилась она, ясно оттягивая начало разговора. — Куда же они подевались…
— Сядь, — строго сказал он, когда она села напротив, с точно такой же красной кружкой в руках.
— Зефирки достать? — неуверенно предложила она.
— Не надо. Лучше скажи, почему ты скрыла от меня, что это я — отец твоей дочери?
Ира подняла глаза, откинула непослушный локон, поправила голубой атласный халат и снова уставилась в стол.
— Анфиса не твоя дочь, Андрей. Мы же обсудили…
— Не обманывай меня. Я точно знаю: она моя.
— С чего ты это взял? — фальшиво удивилась она.
— Почувствовал.
— Ну, значит, твоя чуйка тебя подвела, — губы её дрогнули. — А вот тест ДНК… — он положил на стол распечатку. — Он тоже меня обманывает, Ир?
Щёки Ирочки вспыхнули.
— Я устала, Андрюш. Мне нужно отдохнуть. А тебе… тебе лучше поехать домой. Там тебя, наверное, Софья ждёт.
— Софья знает, где я и с кем, — тихо сказал он.
Ира застыла с открытым ртом.
— Ты что, всё ей рассказал?
— Нет, она сама всё выяснила. В том числе и этот тест мне отдала она, уже в роддоме. Мы столкнулись в холле. Ай-яй-яй, как неловко получилось. Получается, жена всё знала, а я — нет.
Ирочка тяжело вздохнула и посмотрела на часы.
— Тебе пора, мне кажется, — прошептала она.
— Ир, я прошу, объясни мне всё — и я поеду. Почему ты скрыла от меня правду? Ты боялась разрушить ваши браки, боялась обидеть Чернова и Софью? Это понятно, но сейчас за этой стенкой спит наша дочь, и с этим нужно что-то решать. Софья уже знает правду. Давай расскажем всё твоему мужу — и точка. Мы будем вместе, просто жить, любить друг друга, растить нашу девочку. Я всю жизнь тебя люблю. Давай будем вместе, давай уедем, пожалуйста.
В его глазах стояли слёзы.
— Уедем, — горько прошептала она, почти вызывающе. — Куда? И на что? Андрей, о чём ты говоришь?
— Я продам машину, что-нибудь придумаем.
— А жить на что? Об этом ты подумал?
— Я устроюсь на работу, Ириш. Ну что ты? Проживём как-нибудь.
— А может, я не хочу жить «как-нибудь». Я привыкла к хорошей жизни. Посмотри на этот дом, на эту мебель, на шторы, на посуду. Ты когда-нибудь обеспечишь мне такой уровень? Я привыкла ездить по курортам, носить брендовую одежду, ходить по салонам. Что из этого я смогу позволить себе с тобой? Смириться с тем, что больше никогда не увижу швейцарские Альпы? Никогда не полечу на Сейшелы?
— Ну почему «никогда»? Накопим — полетим. Если ты так хочешь, я всё для вас сделаю.
— «Накопим»… — презрительно фыркнула Ирочка. — Знаешь, я просто ненавижу это слово. Я родилась и выросла в нищете и такой жизни больше не хочу. И своему ребёнку такой жизни не хочу. Я не желаю всю жизнь копить, понял?
— Ир, но мы же любим друг друга. Я хочу рассказать обо всём ему. Твой муж имеет право знать.
— Только попробуй, — зарычала она. — Любовью сыт не будешь.
Она криво усмехнулась и отвернулась.
— Вот почему я не говорила тебе, что это ты — отец моей дочери. Я не хочу, чтобы мой ребёнок рос в бедности.
— Да почему в нищете-то?
— Ну, в бедности. Не всё ли равно? Я хочу, чтобы она ходила в хорошие школы, училась за границей. Хочу, чтобы она каждый день ела свежие французские булочки с икрой, голубику, фуа-гра, а не овсянку.
— Да при чём тут овсянка вообще?
— Да просто я ненавижу овсянку.
Она вскочила из-за стола.
— Вот это вот всё сейчас принадлежит мне и моему ребёнку! Этот огромный дом, няня, которая приедет через полтора часа, домработница, которая наводит здесь порядок, горничные, гувернёры, охрана…
Ира осеклась, поняв, что говорит слишком громко и может разбудить дочь.
— Все, кого я сегодня отпустила отдыхать из-за тебя, между прочим. Все и всё принадлежат мне.
Она прищурилась.
— А теперь подумай хорошенько, Андрюша. Готов ли ты лишить меня и своего единственного ребёнка всего этого и увезти в неизвестность, чтобы играть там на скрипке в переходе и во всём себе и нам отказывать? Ну давай, иди и расскажи всё моему мужу.
— Ира, убирайся отсюда, чтобы глаза мои тебя больше не видели, папаша!
Софья сидела на диване, поджав под себя ноги. Его всё не было и не было, и она перестала ждать. Андрей сейчас был с любовницей, и Софья прекрасно это понимала. Ирочка всегда стояла между ними, а теперь у них ещё и дочь. Всё, это конец.
— Спишь? — окликнул он её с порога.
— Нет.
Её лицо было заплаканным, опухшим от слёз. Он неспешно разулся, принял душ, переоделся в домашнее. Софья всё так же сидела, не шелохнувшись. Раньше она вскакивала, грела ему ужин, накрывала на стол, а теперь ей было всё равно.
— Соня, ну выслушай меня, пожалуйста. Если решишь, что нам не стоит дальше быть вместе, что ж, это будет твоё решение.
— Ну что ты можешь мне нового рассказать, Андрюша? Хочешь поведать о непорочном зачатии?
— Нет, нет, я…
Он запнулся, не находя слов.
— Нет, Андрюш, это я во всём виновата. Только я, и никто больше. Так что не нужно просить прощения, не нужно мне ничего объяснять. Я всё прекрасно понимаю.
Она поднялась с дивана, и из её глаз снова покатились слёзы. Андрей каждой клеточкой тела ощущал её боль — боль нелюбимой женщины. Вернее, женщины, любимой братской, а может быть, почти отцовской любовью; сам он точно не разбирался.
Он не знал, каково это — быть нелюбимой женщиной, но буквально пару часов назад ощутил, как больно быть нелюбимым мужчиной. Он прекрасно понимал, что чувствует сейчас Софья, и готов был хоть на луну улететь, лишь бы не ощущать эту двойную боль — от того, что тебя не любят, и от собственного предательства.
— Это я, — продолжила Соня, — женила тебя на себе. Это всё я. А ведь прекрасно знала, что ты любишь другую. Но я так сильно тебя любила, что была готова буквально на всё. Знаешь, в какой-то момент я даже думала… убить её.
Она тяжело вздохнула, поджав губы.
— Убить? — он не поверил.
— Да.
Андрей вскинул на неё свои огромные карие глаза.
— Тогда, на выпускном, я запаслась снотворным и чуть не высыпала ей в шампанское, потому что понимала: ты никогда не будешь принадлежать мне полностью.
Андрей вдруг опустился рядом с ней на колени и взял её руки в свои.
— Я должна тебе целую жизнь, должна, Андрюша, должна!
Из глаз Сони потекли мелкие горячие слёзы. Она по-детски смешно вытирала их ладонями и при этом пыталась улыбаться ему — через силу. Как же он ненавидел себя в этот момент.
— Но я сама виновата, — упрямо повторила она.
— Нет, Сонь. Каждый борется за своё счастье. Ты ни в чём не виновата. Если кто и виноват, так это я. Какой же я дурак…
Эту ночь они провели в разговорах, просто вспоминая первые встречи, походы в кино, совместную работу над их первой песней «Река любви», которую записали на старой, пошарпанной студии. Софи слышала от психологов, что, если общая история больше не греет, отношения действительно закончены: никто не вспоминает первые свидания, никто не хочет слушать свою песню.
А у них была своя песня — и не одна. «Река любви» была лучшей. Андрей сам записал партию скрипки, а Софья блестяще спела, хотя никогда не училась на вокалистку. Голос у Сони был отменный, но кто‑то в детстве внушил ей, что петь ей «не идёт», и она позволяла себе петь только в исключительных случаях.
— Если общая история всё ещё греет, значит, не всё потеряно, — сказала она, взяв его за руку, когда они легли спать.
— Спой мне, — вдруг прошептал он.
И она запела.
Однажды утром раздался звонок. Это была она — Ирочка.
— Я хочу, чтобы ты приехал сегодня. Мне нужно, чтобы ты отвёз нас к врачу.
— Шесть утра… Кто там? — простонала Соня. — Андрюш, ну куда ты в такую рань?
— Это… Ира Свиридова. Вернее, Чернова, ну ты понимаешь, о ком я. Там с Анфисой что-то не так. Ну, ладно, пиши потом, что и как. Сонь, прости, я просто волнуюсь.
— Я понимаю, Андрюш.
Через час он уже стоял у их двери. С порога Ирочка бросилась ему на шею.
— Я больше не могу.
— Что случилось? Анфиса заболела?
— Да нет же, это просто отговорка для твоей этой Сонечки-людоедки.
— Ты меня напугала, прости, — Андрей зажмурил глаза и прислонился к стене.
Дверь в детскую была приоткрыта, и он увидел дочку, мирно спящую в кроватке.
— Что с тобой? — Ира прищурилась.
— Да голова что-то кружится. Вчера поздно с работы пришёл, лёг далеко за полночь… Кофе приготовишь?
— Конечно. Только ты через минут сорок уезжай, ладно? Муж скоро вернётся.
— Так зачем ты вызвала меня в такую рань, Ира? Мне ведь на работу надо. Сегодня, да, суббота, но я дежурю.
— Ну извини, — буркнула она обиженно. — Не знала я.
— Так что всё‑таки случилось, Ир?
— Ничего.
Она пожала плечами.
— Просто мне не спалось. Одной скучно. Вчера, представляешь, Анфиса меня не отпустила на встречу с подругами, всё плакала и плакала. Скучно.
Она улыбнулась и протянула к нему руку. Андрей отпрянул.
— И что я теперь жене скажу? Я же вроде как с тобой в больницу еду.
— Ой, Андрюш, ну ты же у нас умный, придумай что‑нибудь.
Она потянулась его поцеловать, но он снова отвернулся.
— Вот как? — удивлённо захлопала она ресницами.
— Ир, прошу тебя, сейчас не время. Да и вообще. Ты же меня бросила, разве нет?
— Я?
— А кто? Ты сказала, что не можешь со мной быть и всё такое. Я подумал…
— Продолжай, Андрюша. Ты хотел сказать, что это я тебя бросаю?
— Ну, как‑то так…
— Не совсем, — она отвела взгляд.
— Объяснись.
— В другой раз.
— Ладно. Спасибо за кофе, Ир. Я поехал. Не хочу сталкиваться в дверях с твоим супругом, а потом снова лезть в шкаф в коридоре. Это всё не для меня, староват я уже для таких экспериментов.
— Ничего, на балкон выйдешь, — усмехнулась Ирочка и протянула ему мятую голубую пачку сигарет, валявшуюся на полу.
— А это что? — удивился он. — Не моё. Я же курить бросил.
— У тебя выпало. Откуда мне знать, Андрюш.
— В смысле — у меня?
— Ну а у кого ещё? Я же говорю, я не курю.
— Стой.
— Что ещё?
— Сигареты забери. Зачем мне в доме такое палево? Муж придёт — начнёт расспрашивать.
— Я как раз подумала: может, это его?
— Он не курит, я же говорила.
— Выпали из твоего кармана.
— Быть не может.
— На моих глазах только что. Гоша не курит, слушай, Андрюш.
Она сверлила его глазами, подошла почти вплотную, дыша ему в лицо.
— Пора бы тебе к психотерапевту, — фыркнула она. — Запишись, а? Нервный стал какой-то.
— Да ну тебя, — бросил Андрей, но пачку всё же забрал.
Спустившись вниз, он почувствовал, как бешено бьётся сердце. Мальчик по вызову — вот кем он себя сейчас ощущал. Она никогда его не любила и не полюбит. Как же он раньше этого не видел? Люди не меняются.
— Андрей! — крикнула она вдруг с балкона третьего этажа. — Вот, это тоже твоё! Забирай, мне не нужно!
В его сторону полетел маленький металлический предмет. Когда он упал в траву, Андрей поднял его.
Зажигалка. «Zippo». У него никогда не было такой.
Андрей задумался. Весь день он думал об этой загадочной паре из его кармана — зажигалке и сигаретах. «Zippo». Мужская, однозначно. Женщины с такими не ходят, по крайней мере он никогда не видел. Откуда они взялись у него в пальто? Или Ирочка всё-таки перепутала? Нет, вряд ли. Вещи выпали именно из его кармана, но кто их туда положил? Кто надевал его пальто и оставил их там?
Ответ напрашивался сам собой: любовник жены. У Сони есть любовник, просто некому больше.
Вечером он показал находки Соне, но та не призналась. Он снова и снова спрашивал, задавал наводящие вопросы, но всё было тщетно. Соня лишь пожимала плечами.
— Ну что ты пристал со своей зажигалкой? Откуда я знаю?
Соня в сердцах хлопнула дверью — вернее, сделала вид, что в сердцах. Оставшись за дверью, перевела дух и улыбнулась: сработало. Он её ревнует — значит, ещё не всё потеряно.
Зажигалку и сигареты она подкинула сама, нарочно. Нет, до курсов стервологии она ещё не дошла, но решила разбудить в нём ревность. А вдруг сработает? И, похоже, сработало.
— Сонь, лучше скажи правду. Я всё пойму, я был плохим мужем. Открой, а?
— Нет, Андрюша. Ты просто уйди.
Так они и стояли по разные стороны одной двери, прислонившись к ней головами.
— Сонь, мне нужно тебе кое‑что сказать. Только дверь открой, пожалуйста. Я хочу видеть твои глаза.
— И незачем, — отрезала Соня. Он должен знать: теперь так.
— Ладно, тогда скажу так, через дверь.
— Не тяни время, Андрюш, говори. У меня дела. Мне вообще собираться пора.
— Куда? Какие ещё дела?
— С подругой договорились встретиться в девять. Сходим в кафе, развеемся.
— Это ты о какой подруге?
— Ой, да, Оксанка. Ты её не знаешь. Мы вместе в школе учились. Так вот, она приехала и собирается остановиться тут, через дорогу, в гостинице «Третий Рим».
— Хм… Неужели?
— Да, представляешь, какое совпадение. Мы сегодня с ней идём вечером на спектакль, а утром к ней приедет двоюродная сестра, с которой мы тоже учились. Я решила остаться у неё ночевать. Отметим годовщину окончания школы, так сказать.
Она специально говорила чуть сбивчиво и неуверенно, чтобы выглядело так, будто придумывает на ходу. Соня никогда ещё не была так уверена в том, что делает. Такое поведение было для неё чистым безрассудством, но ради собственного счастья она была готова рискнуть.
— Так вот, Андрей, говори быстрее, мне скоро выходить. Моё выходное платье ещё не готово. Никак не могу его найти. Ты его не видел, кстати?
Она наконец открыла дверь, и Андрей взглянул на неё с удивлением.
— Какое платье?
— Красное. «Качели». С декольте до пояса.
— Ты с ума сошла надевать это платье без меня?
— Ой, да ну, Андрюш, — протянула Соня, изящно поправляя волосы, убранные наверх. — Там будут такие люди! Весь бомонд! Конечно, премьера.
— А почему ты идёшь без меня?
Она легкомысленно пожала плечами — жест, ей совсем не свойственный, — потом бросила взгляд в зеркало.
— Ну что тебе делать в этой суете? Ты же её не любишь.
— Ладно. А спектакль как называется?
— «Вопреки всему». Это не совсем спектакль — рок‑мюзикл.
— Вот, ты же знаешь, как я люблю рок. Могла бы и меня взять.
— Так, — перебила она. — Мы уходим от темы.
Соня запрыгнула в новые лодочки и улыбнулась.
— Ну как?
— Хорошо тебе… А почему такие яркие?
— Так это к платью. Ты что, забыл? Мы их вместе покупали.
— Не помню.
Она подошла, взяла его за руку и усадила рядом с собой на диван, поправив причёску.
— Так что ты там собирался мне сказать за дверью?
— За дверью, оказывается, было проще, — смущённо улыбнулся он и почесал затылок.
Они какое‑то время просто смотрели друг на друга.
— Я хотел сказать, что ты — лучшая женщина на земле.
Соня закатила глаза.
— Слыхали уже.
— Нет, послушай. Только сегодня я окончательно понял: Ира Свиридова — это женщина‑призрак, образ, который преследовал меня все эти годы. Она… ну, как бы это… — он запутался в словах. — Она не совсем то, что мне нужно.
— Я полагала, ты… — тихо заметила Соня.
— Я не собираюсь к ней уходить. Я остаюсь с тобой, Соня.
— Нянька мне не нужна, понял? — резко оборвала она. — Я прекрасно справлюсь одна. И если ты считаешь, что обязан возиться со мной до старости только потому, что я не могу иметь детей, ты ошибаешься. У меня совсем другие соображения на этот счёт.
Она опустила глаза и закусила губу. В этот момент их разговор прервал звонок телефона.
— Как не вовремя, — проворчал он. — Сейчас… Что? Это она?
— Ну да, — вздохнула Соня. — Может, что-то с дочкой. Ответь.
— Алло. Ир, что случилось?
— Я хотела, во‑первых, извиниться. Я была с тобой груба. А во‑вторых, хочу предложить тебе сделку. Нам нужно срочно встретиться. Я так больше не могу.
— Да что случилось?
— При встрече.
Он положил трубку.
— Никак она не уйдёт из нашей жизни, — тихо сказала Соня. В её глазах снова блеснули слёзы.
Андрей взял её за руку и усадил обратно на диван. Соня тяжело вздохнула, и тот озорной свет, которым она сияла всего несколько минут назад, погас.
— Мы не договорили.
— Тебя уже ждут. Твоя новая жена с ребёнком. Зачем я тебе, Андрей? Просто иди к ним, я тебя не держу.
Она смотрела в сторону.
— Все эти годы, — начал он тихо, — я любил женщину, которую сам себе придумал. Прекрасную, хрупкую, любящую и отдающую, сильную и нежную одновременно. Всё это, как мне казалось, было в ней. Но это было только в моих фантазиях. Узнав её ближе, я разочаровался.
Он замолчал на секунду.
— Ещё несколько дней назад я был готов отдать всё, чтобы быть с ней. Но теперь понял: она не женщина моей мечты. Моя прекрасная мечта лопнула, как мыльный пузырь, разлетелась на тысячи капель, и передо мной открылась совсем другая картина. Женщина, которой не нужна любовь, женщина‑потребитель ресурсов всех видов. От мужа ей нужны только деньги, от меня — забота и посильная помощь. Я был бы не против, но одного мужчины ей мало. Ни один из нас никогда не заменит другого.
— То есть Свиридовой нужны два мужа? — усмехнулась Соня.
— Может, и три, — грустно рассмеялся Андрей. — Если двое не справятся.
— Это отвратительно.
— Вот именно. Но я не к тому веду.
— А к чему же ты ведёшь, Андрюш? Мне скоро выходить.
— К тому, что в погоне за счастьем я только сейчас понял: всё это время счастье было рядом. Это ты, Соня. Твоя забота, твоя нежная любовь и понимание, твоё терпение и безусловная любовь — это бесценно. Я понял, что держал в руках бриллиант и чуть не потерял его.
— Ну а как же быть с тем, что у вас есть дочь?
— Дочь ей не нужна. Она мешает ей жить — так я думаю. Думаю, это тема сегодняшнего разговора. Я предлагаю ей: я забираю дочь, а она дарит мне свободу.
— А как же её муж?
— Мужу она что‑нибудь наплетёт, ей не в первый раз обманывать. В конце концов скажет правду, и он простит.
— А если не простит?
— Полагаю, он уже ко многому привык.
— Так что же нам делать, Андрюш?
— Ехать навстречу Сверидовой и обсуждать детали передачи дочери под нашу с тобой опеку.
— Под нашу с тобой? — в глазах Сони вспыхнул огонёк надежды.
— Если ты не возражаешь. Я понимаю, это может выглядеть издевательством над твоими чувствами, но, во‑первых, это всё же моя дочь. А во‑вторых, я знаю, как давно ты мечтала о ребёнке. Мы можем убить сразу двух зайцев: сохранить наш брак и обрести долгожданного малыша. Не спеши отвечать, подумай, Соня.
Соня улыбнулась.
— А что тут думать, Андрей? Я согласна. Осталось только договориться с Черновым и Ирой.
— Это я беру на себя. Поверь, эта вертихвостка только обрадуется, избавившись от малышки, которая мешает ей гулять.
Прошло два года.
— С днём рождения!
Малышка в кружевном голубом платьице неуверенными шагами топала к столу.
— Скажи «мама».
— Мама!
— Вот! А то всё «агу» да «агу», — засмеялась Соня, вытирая выступившие слёзы.
Она подхватила дочку на руки и закружилась с ней в танце.
— Смотри, какой большой пирог я испекла к твоему дню рождения! Всем пирогам пирог!
— Пилок! Большая! — повторила малышка.
— Большой пирог, — поправила её Соня.
— Он мой!
— Мой! — упрямо повторила девочка и улыбнулась.
Соня игриво ущипнула дочку за щёчку как раз в тот момент, когда в комнату вошёл Андрей с их второй дочерью на руках.
— А посмотри, какой сюрприз приготовили для тебя твои сестрёнка и папа!
— Заяц! — отчётливо произнесла именинница.
— С днём рождения, Алина! — так же чётко сказала Анфиса, улыбаясь.
— Какое чудо, что наши девочки родились с разницей в один год и один день, правда, Андрей? Это просто невероятно. Кто бы мог подумать, что после появления в нашей семье Анфисы мы вдруг родим совместную дочь. Это просто чудо, — прошептала она ему на ухо.
— Наверное, Анфиса была катализатором, — рассмеялся он.
Никогда ещё Соня не была так счастлива.
— А у меня хорошая новость, — сказал Андрей. — Может, сегодня и не время об этом говорить, но мне не терпится.
Анфиса подошла к Алине и потрогала подол платьица с пришитым бантиком.
— Красиво, — произнесла она.
Именинница снова расплылась в улыбке.
— Ой, говори уже скорее, Андрюша, не томи, — улыбнулась Соня. — Что за новость?
— Меня взяли в оркестр Невского.
— Не может быть!
— А вот и может.
— Но как? Туда же с улицы не берут, у них мировая известность.
— Сегодня мне позвонил его сын. По счастливому стечению обстоятельств он ехал в одном поезде и одном купе с Лёлей. Они разговорились, и она порекомендовала ему меня как профессионала. Сегодня же я был на собеседовании. Никому не говорил — не верил, что возьмут. Но оказалось, что я им действительно нужен.
— Какая чудесная случайность.
— Случайность и не случайно, — улыбнулся он. — Сейчас ты даже не представляешь, как я счастлив оказаться в окружении трёх фей.
— Сейчас придёт твоя мама, так что подумай лучше, как будешь делить пирог уже с четырьмя феями, любимый.
— Как всегда, заберу себе самый вкусный кусок, — отшутился Андрей и побежал на кухню.
И три феи, смеясь, побежали за ним, чтобы отомстить.